Сергей ЛУЦЕНКО 
Сергей ЛУЦЕНКО
ОТКЛЮЧИЛИ…
Несерьёзные рассказы
КОМБИНАЦИЯ
Вспоминается давнее-предавнее…
На исходе чудесного сентябрьского дня мы возвращались с рыбалки домой.
– Ты, к примеру, какие сигареты куришь? – очнулся от затянувшегося молчания Георгий Степанович.
– Самые простые… – я вытащил из кармана пачку.
Мой приятель задумчиво покачал её на ладони, открыл крышку и принюхался.
– Вкусно ведь пахнет! А подумать только, какой гадости они туда намешали! Табачок простой, природный – оно-то лучше… Ну, а «стрелять» курево часто приходилось?
Какой он, Георгий Степанович! Любого подвоха от него ожидать можно! Я думаю, не тороплюсь отвечать. К чему это он?
– Я ведь не просто так спрашиваю, пришла мне на ум одна история, – отзывается на мои мысли старик. – Так и быть, расскажу – авось она полезной окажется, не уйдёт со мной в никуда.
Довелось мне в молодые годы работать в одном учреждении. И хотя его давно не существует, люди-то остались – вдруг обидится кто? Я это к тому, что ты, знаю, в тетрадь всё записываешь. Скоро собрание сочинений издашь – и деда пропечатаешь. Так что прошу даже по имени никого не называть!
Курили мы – ой-ой-ой! Работали-то допоздна – звонок сверху мог раздаться в любую минуту. Посему ближе к вечеру отправлялись мы на базар и в складчину покупали у знакомой бабки стаканов пять-шесть табачку и высыпали его в ящик моего рабочего стола. Накапливалось понемножку – почитай, ящик всегда полный был. Оно-то и на душе спокойней! Спать захотелось – сверни цигарку. До одури, бывало, накуривались…
Но ближе к теме. Командовала тогда нами правая рука нашего начальника, его заместитель, то есть. Интересный, скажу тебе, человек. Неординарный. Идёт, бывало, по улице, а навстречу ему – поп. Он как подхватится, полы шинели подберёт, дулю за спиной скрутит – и ходу на ту сторону дороги. Не боялся попа, конечно, – просто чудачество у него такое было, отражающее время, так сказать. А прижимистый был, страсть. Частенько в наш кабинет наведывался – задание какое-нибудь дать или пропесочить, к примеру, кого. Как-то пронюхал он про табачок, да и мы не шибко таились. И стал он запускать в ящик пальцы. Ну ладно раз, два, пять, а то ведь в привычку вошло! Надо ли, не надо – зайдёт и обязательно нырнёт в стол. Знатные самокрутки у него получались! Не жалко, стало быть, чужого табачку-то.
Стали мы думать, как его от этой вредной привычки отучить. И тактично ведь надо – начальник всё-таки! Думали, думали – разные варианты были, один страшнее другого. Кто намеревался ящик гвоздями забить, кто – пороху подмешать. Так мы ничего путного и не придумали, поспорили – и разошлись по домам. Меня так заело, веришь, время за полночь – а я уснуть не могу. Ворочаюсь с боку на бок, жене спать мешаю.
«Всё-то тебе неймётся, – не выдержала она. – Ячмень, что ли, вскочил? – Я тебе его по старинке заговорю — дулей…».
И вдруг меня озарило! Я скорей к столу, зажёг лампу. Через полчаса решение было у меня в кармане.
Прихожу пораньше на работу. Никого ещё нет. Выгребаю остатки вчерашнего табаку, кладу вместо него своё художество. Начали собираться ребята. Дорогой кто по одной, кто по две выкурить успели, к ящику никто не тянется. А мне-то и лучше, чтобы не узнали, не спугнули виновника своими напряжёнными лицами.
Только расселись на свои места – вот он, злодей, из-за которого сна я лишился. Едва поздоровался с нами – и сразу к столу. Я в бумаги уткнулся, но краем глаза всё примечаю. Смотрит он в сторону строго, начальственно, а сам по привычке пальцами в ящик. И что, по-твоему, было в столе? Пустота! В недоумении он всматривался и вдруг, багровея, ни слова не говоря, прочь из кабинета. Да так ящиком хлопнул, что стол едва не рассыпался.
Секундная тишина – и все бросились к столу. И вдруг такой хохот раздался, что не только сам наиглавнейший начальник, но и все люди на улице подпрыгнули. Ты, наверное, любопытствуешь, что в ящике было? А ничего особенного! Ничего, кроме нарисованного цветными карандашами здоровенного волосатого кулака с кукишем. Пришлось мне к случаю вспомнить, как я в детстве углем на печке рисовал – и снова потрудиться в том же роде.
С той поры – словно бабка пошептала. Заходить реже стал, курить даже бросил. Видишь, какая комбинация получилась… из трех пальцев!
ВОТ ТЕБЕ И НОВЫЙ ГОД!
Эта душераздирающая история, говорят, стряслась под занавес уходящего года. Погодка выдалась тогда снежная, слегка морозная. В свете фонарей снег искрился и, медленно кружась, умиротворённо опускался на землю. А под землёй вовсю кипела работа. В колодце – в предвкушении скорого окончания рабочей смены и доброго семейного застолья – трудились два слесаря: пожилой многоопытный Петрович и молодой стажёр Сашка. Петровичу грех было сердиться – работа спорилась. Сашка подавал ключи быстро и ни разу не ошибся в номере. Да и светил умеючи – не в глаза напарнику, а точно в то место, где находились его руки с инструментами. Петрович довольно бурчал под нос: «Угу… Из парня выйдет толк…». И даже усмехался иногда, ведь самая длинная – предновогодняя смена оканчивалась успешно.
За напарниками сверху наблюдал молодой мастер. Не отличавшийся обширностью и глубиной знаний Дмитрий всё-таки понимал, что обязан быть рядом – ведь под землёй работают люди. Опасные работы, как-никак! Да и не огородили колодец, надеясь успеть до конца смены. Но природное нахальство вкупе с ленью взяли своё – и Дмитрий, на которого особого внимания-то и не обращали, потихоньку смылся на «базу», находившуюся буквально в двух шагах. А оттуда потихоньку слинял домой.
Примерно в то же самое время на «базу» направлялся старый друг и соратник Петровича. Только Кузьмич двигался не пешком, а на стареньком экскаваторе. И вдруг в глаза ему бросилось резко выделяющееся на белоснежной глади отверстие колодца. А возле него – ни души!..
– Какие-то обалдуи работали! – возмутился Кузьмич. – И люк забыли закрыть! Ухнет кто-нибудь – и костей не соберёт, колодец-то глубоченный. А после – крайнего будут искать, всех перешерстят.
Додумывая всё это и медленно закипая, Кузьмич остановился и плавно опустил ковш, мастерски закупорив отверстие колодца. «С молодых лет спичечный коробок накрываю. Мастерство, как говорится, не пропьёшь, – удовлетворённо думал он, шагая к гаражу. – Ничего, постоит экскаватор до утра, всё равно первого на смену выходить. Зато чьи-то кости целы будут. Можно, конечно, люк накинуть, да много чести – разгребать за всеми. С утра встретимся, погляжу на них, покалякаем…».
– Вроде шум какой-то странный сверху? – забеспокоился Сашка.
– Видно, ветер разгулялся, будь он неладен, – пробурчал глуховатый Петрович. Закрутив последнюю гайку, он тщательно вытер ключи ветошью, аккуратно сложил инструмент в сумку. – Ну, Санёк, давай наверх, – скомандовал он. – Новый год на носу…
На восьмой ступеньке Сашка больно ударился головой.
– Кто-то люк прикрыл, что ли? – донёсся сверху его злой голос.
– Вот охламон! – зная своего на редкость непутёвого мастера, в ответ выругался Петрович. – Улизнул-таки Дмитрий Палыч домой. Саня, сдвигай люк. Не получается? Попробуй, приподними чуть-чуть одну сторону – и сдвигай!
– Не могу, дядь Вань! С места не строну. Да и кривой он какой-то. И щели кругом. Может, кто наехал, погнул?
Поднялся Петрович. «Ах ты!..». Виртуозно выпаленные им непечатные эпитеты заняли бы полстраницы. В довершения несчастья, свой дорогой телефон Сашка предусмотрительно оставил в слесарке (мол, целее будет, да и делов-то на полчаса, не больше), а у Петровича связью в колодце и не пахло.
Так и коротали новогоднюю ночь: счастливчики – в милой компании, а периодически вопившие бедолаги – в неуютной ямине. Спасли Петровича и Сашку хороший фонарь да колода карт, всегда находившаяся при Петровиче.
Когда рассвело, у колодца встретились крепко весёлый Дмитрий и хмурый, как туча, Кузьмич.
– Где твои подопечные? Куда пропали вчера? – подымая ковш, крикнул Кузьмич.
Горе-мастер едва успел открыть рот, как из колодца показались всклокоченная голова и сжатые кулаки Сашки. А вскоре на свет божий выполз и сам Петрович в оранжевой каске. Кузьмич только руками развёл: «Вот это да!..».
– А ты мне, сопляк, ещё заплатишь за ночную смену – и не только по праздничному тарифу, – удерживая за руку рассвирепевшего Сашку, обрушился на мастерка Петрович. И, направляясь домой, презрительно бросил через плечо: «Больше мы с тобой в одной бригаде не работаем. Не будет из тебя толку, парень!».
ОТКЛЮЧИЛИ…
Дорогие читатели, надеюсь, вы не забыли, как несколько лет назад в чудовищной близости от Земли пронеслась огромная комета? Ещё какой-нибудь шажок – и наша старушка, если бы даже и не развалилась на кусочки, то уж точно обуглилась с одного бока, словно котлета, забытая на сковородке.
К счастью, безобразия не произошло. Не решусь утверждать, что именно предотвратило беду: срочное заседание самой ценимой и незаменимой в стране партии, отчаяннейшие теледебаты о судьбе заокеанского президента или обсуждения соседнего, некогда братского государства, перемежающиеся со страстными воплями и вздохами о распавшейся старческой любви не менее почитаемого народного артиста, а может, и многочасовые бдения церковные, – только комета, элегантно вильнув на прощание своей хвостовой частью, благополучно скрылась в космической бездне.
– Ура! Ура! – золотыми соловьино-кисельными трелями вопияли пружинно-пухлые ведущие с телеэкрана, округло поводя ручками и преданно улыбаясь известно кому.
– Пора! Пора! – вторило бодрствующее население и стремительно наливало по очередной.
–Уф! Уф! – сладко посапывали, досматривая десятый сон те, чьи нервы не были перевозбуждены округлыми телодвижениями.
И вдруг – все пропало. Да-да, пропало! Вильнувший хвост унёс с собой не только пронзительный страх гибели, но и радостные, родные до слез лики небожителей. Короче говоря, произошло чудо: то ли все теле- и радиопередатчики вышли из строя, то ли никакие сигналы не могли пробиться через возмущённую атмосферу, но так или иначе – всё пропало.
И вот прервалась всякая связь на земле. И на Северное, и на Южное полушарие вдруг опустился сон…
…Особо слабонервные начали выбрасываться из окон уже в семь часов утра. Слава Всевышнему, что по известному Весеннему Указу Боже Сохрани Какого года эта оседлая категория граждан давно была вынуждена занимать полуподвальные и подвальные помещения, и поэтому, окромя двух расплющенных в спешке кошачьих хвостов, урона державе нанесено не было.
В половине восьмого развернулись более трагические события. Не найдя выхода в интернет, небезызвестная дама попыталась выброситься в окно автобуса, но не смогла сделать сего по причине внушительной комплекции. В салоне тотчас поднялся невообразимый гвалт. Все полезли в окна. Разъярённому водителю пришлось нажать на газ и сделать несколько крутых виражей, чтобы волнами животного страха проветрить особо разгоряченные головы. А после – резко задействовать тормоза, чтобы вогнать страдалицу внутрь салона.
Р-р-р! Вз-з! – и все затихли, вцепившись побелевшими пальцами в плечи соседей.
Ш-ш-ш! Чпок! – и грузная дама снова на месте, смотрит вокруг и хихикает глуповато.
А шофёр дядя Вася…
Ай да дядя Вася! Не молчит дядя Вася. А что он говорит, повторить не отваживаюсь даже я. Не зря великомудрое правительство повысило дяде Васе пенсионный возраст. Ещё долго дядя Вася радостно будет совершать общественно-полезные деяния, будет трудиться на благо родного государства за деревянные, уплывающие в далёкие палестины… А вернее, за щепочки от них…
Молчи, дядя Вася! Не матерись. Не понимаешь, пятая колонная ты этакая, не понимаешь ты ни-че-го! Крути себе баранку, смотри вечерами новости, пока от радости или от гнева не остановится твоё большое, никому не нужное русское сердце…
Восемь утра. Чтобы заглушить отчаяние, страна пытается трудиться. Создан новый миллиард файлов. Стопки бумаги растут, словно Ноев ковчег. Принтеры дымятся почище Везувия. Редкие посетители вяло бросаются на амбразуры. Автоматные очереди клавиатур срезают их наповал. Коротко взвыла пораженная в самое сердце старушка…
Девять ноль-ноль. В больницах извивающихся пациентов терапевты клеймят раскалившимися стетоскопами. Плавятся баночки для анализов. Иглы и другие медицинские штуковины растворяются в теле. Разбушевавшийся кардиограф выдает на ленте матерные слова. Флюорограф дымится и яростно хрипит кукареку. Психиатр каждые пять минут открывает двери и мастерски изображает кукушку. Родильное отделение в шоке: младенцы отказались от песен Киркорова и Лепса.
Десять часов. Остолбеневшие от жажды знаний студенты вовсю слушают молодого преподавателя химии. Непривычный к такому вниманию, тот пунцово горит от смущения. «Когда же звонок? – бормочет он, пылая теперь уже двойной ненавистью к покинувшему сей бренный мир интернету. – Неужели навсегда ушли те времена, когда в аудитории каждый был занят сам собой?!». Слава богу, обстановка разряжается: за последним столом кто-то истошно вскрикивает и заливается слезами отчаяния: с утра ему не вручили повестку из военкомата. Как теперь продержаться? Неизвестно, где пострашнее будет...
Одиннадцать. Все, кто носит погоны, вмиг остолбенели и ждут распоряжения главнокомандующего. Самолёты висят в воздухе. Поезда бешено вращают колесами, но остаются на месте. Подлодки свернулись в клубочек и отдались на волю волн. Все остолбенело в мире. Один только столб на перекрестке, который изредка обнимает дядя Вася, медленно движется ему навстречу.
Полдень. Внезапно всё возвращается на круги своя. Люди стонут от счастья. Пальцы их бегают, лаская самое дорогое в мире: телефон! Даже обед забыт. Разве нужна теперь кому-нибудь эта искусственная, эта пластмассовая еда, когда повсюду такой подъём духа, такое парение мысли! Перевернувшиеся с боку на бок Данте, Гёте и Толстой снова отдыхают…
– Ура! Ура! – с новой силой кричат бодрые пухляво-вертлявые ведущие с позолоченной патриотической пружинкой внутри.
– Ура! Ура! – бодро вторит им безропотно растворяющееся в родных просторах население. Кто-то, впав на радостях в фазу мании, вдруг решает положить свой живот на дальневосточный гектар.
И правда: гип-гип ура! Как мало человеку, особенно русскому, надо для счастья! И как легко вести его вперёд…
Мир вращается по-прежнему – без сучка и задоринки, жирно смазанный и обильно политый телегрязью. Мир вращается…
И только один странный мальчик, присев на краешек скамейки, ничего не замечает вокруг: опять звенят шпаги – мушкетеры атакуют гвардейцев кардинала…