Светлана ЛЕОНТЬЕВА 
Светлана ЛЕОНТЬЕВА
КОГДА КОВЧЕГ МЫ СОБЕРЁМ ИЗ КРОШЕК…
* * *
Удел у каждого – раз в жизни птицей стать,
вот сколько их сражалось в Приднепровье?
Язычник князь великий Святослав –
сын князя Игоря,
княгини Ольги,
он победил Хазарию. Грозил
в злачёной меди гордой Византии,
но пал в бою возле Днепровских зим,
враги его убили.
По Изяславу на Нижатиной (внизу
у балки) Ниве он лежал, красивый.
Здесь тоненькое место. Бог лизнул
его по темечку! Она и есть – Россия
та самая, взошла откуда Русь,
любой из княжества – её родной детёныш.
Князь Игорь Рюрикович не смыкая уст,
здесь смертным криком разорвал покой наш!
О, как их много тех, кто казнены,
попали в плен, воюющих с врагами.
И воды Приднепровья здесь полны
не просто кровью прадедов, а – нами!
Всех тех, кто выбрали долг воина – в огне,
в пылу атак идти на бой кровавый.
И до сих пор сражаемся втройне
сильней супротив губящей оравы,
скопившейся за все сколь есть веков,
с девятого до нынешнего века.
Не черновик, а свод Чистовиков
мы пишем ради Богочеловека!
Звучат слова древнейшие – шелом,
кольчуга, это значит, каска, с нею броник.
А на Днепре цветёт сегодня лён,
купавы, лаурентия и донник.
И снова пробил час! И вновь пора!
Все битвы – страшные,
а за Россию – крайне.
Той самой речки, что приток Днепра,
мы много раз сражались у Почайны.
И каждый круг наш замкнут здесь свинцом,
вот сколько раз мы здесь – битв ровно столько!
Здесь наше смертное бессмертное кольцо,
соединяем мы распавшиеся дольки.
ЛУК
Подвигу Закарья, сына Ахмеда Алиева
посвящается
Была задач: укров выбить из опорников,
напали быстро и внезапно, взяв нахрапом.
…Родился Закария Алиев чёрненьким,
таким кудрявым и таким лохматым.
Бог помнит имя каждого солдата!
Итак, вернёмся мы к началу темы:
Закарья три недели с автоматом
да с пулемётами, гранатами, как Рембо,
супротив взвода
и супротив РЭба
неравный бой вёл с украми. Подремлет
и снова в бой. Поесть хотелось сытно,
хотелось пить – глоток! – хоть из копыта.
Все думали: погиб. Не тут-то дело!
…Родился Закария Алиев смелым,
отстаивал захваченный опорник
он в поле, да – один, один, но воин!
Но только ночью, если засыпал он,
его землёю тоже засыпало,
кружило, кутало, баюкало. Едва он
вдруг просыпался – Бог тянул сквозь небо руку.
Нашёл Закарья килограммчик лука
и ел! Горели и слезились веки…
Сейчас бы да с тушёнкой скушать гречки,
сейчас бы да с подливкой чебурек бы,
шашлык бы, булку с маслом и повидлом.
…Родился Закарья Алиев видным!
И длился, длился три недели танец.
И «Или, Или, лама савахфани!».
Один и в поле воин, храбрый самый,
коль дагестанец.
Вот бы… вот бы… но силы на исходе.
Его нашёл наш русский беспилотник.
Но взрывы, но ланцеты, но гранты,
прицельное украинское НАТО.
Ну, сволочи, ну, гады вы, ну, мрази!
…Бежал, бежал, бежал по чёрной грязи
и спасся. И не или, и не или.
Так спасся Закарья Алиев.
Я из Гайдара песню слышу, слышу:
«Привет Мальчишу! Слава Кибальчишу!»,
Плывут по морю корабли, что вишни:
«Привет Мальчишу! Слава Кибальчишу!»,
Летят по небу самолёты выше:
«Привет Мальчишу! Слава Кибальчишу!».
* * *
Были такие, что удалили меня из друзей
(стал фейсбук запрещённым продуктом в инете нам),
но не жалею. Не плачу. И ты не жалей,
я же – крымнашевка, я же захароприлепинка!
Я – есмь движение, ибо стальная в упор,
там, где народ мой, я словно Данила из «Брата»,
да, волонтёр, ненормальный такой волонтёр,
всё отдала, чем бедна, чем богата.
А на Руси у нас вечно святых выноси,
а на Руси у нас совесть в объятиях чести.
О, как нас с много! Да, хватит кричать «несть русни!»,
просто уйдите подальше, враги, и не лезьте.
Если поэт – это больше поэта! Воюй!
Знаешь, тошнит меня от всех слащаво-нейтральных.
Я в этом смысле, как нижегородский ушкуй:
сгорбилась горем по нашим собратьям ментальным,
торкана ангелом: видела каски в крови,
бита снарядом, который убил не меня, но
ближе с востока на запад от страшной любви
ибо к истоку, к Почайне, там, где родовое начало.
НОВАЯ «ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ»
Пока мы спали, спали-почивали,
сон слюнкой сладкой тёк на одеяле.
Он шёл, точнее полз и полз по лесу,
полз по оврагам, что увиты мхами…
(Мы пили кофе. Сглатывал он септик…)
Но полз и всё тут! Алексей Лиханов.
И как тут встать? Ступня – сплошная рана.
И как тут встать? В другой ноге осколок.
Страна! Роди Бориса Полевого,
опять роди: напишет пусть роман он!
В тот день, в конце зимы обстрел был тяжкий,
спасал своих он; дым струился рваный.
Двенадцать дней полз Алексей Лиханов,
калаш и две гранаты: для себя и
вторая для врага. С водою фляжка
давно пуста… Что есть в лесу февральском?
Что пить в лесу? Снег таял, таял, таял.
Перевязал себя он мало-мальски
бинтами.
А в голове одна – жить буду! – фраза,
коль я ещё не умирал ни разу,
а в голове лишь два – жить буду! – слова.
…Страна! Роди Бориса Полевого,
кинь все романы, чтоб один остался
о подвиге Маресьева! Алёша,
он тёзка вам!
…Двенадцать дней пороша
мела, мела. Такой был лютый холод.
Ползи, ползи, ползи. Ещё ты молод!
Восьмое марта скоро, скоро, скоро,
пятнадцатого марта день рожденья
твоей жены. Ещё чуть-чуть вдоль ёлок!
И где нам взять Бориса Полевого?
Чтоб мог он рассказать, что околдован
был лес. И звал отец, и мать-София,
и кони словно мчались, ухал филин.
Из паука плелась паучья нить.
Ты будешь жить, ты будешь жить!
– Дай пить! –
уста шептали. Дождевой водою
спускался талый снег перед тобою.
Казалось, рядом Алексей Маресье
тебе шептал, давай споём мы песню
не про цветочек, листик, воздух, речку,
про то – быть воином и, значит, жить. Жить вечно!
Единожды, когда ты спал, из лунки
стекла к щеке, бурёнки словно слюнка…
Земля несла тебя всевышним духом.
О нет, ты землю сам нам нёс на брюхе!
Когда я кофе пью, мне страшно, люди,
а вдруг – там раненый? – глоток ему бы.
Когда я булку ем, глотает слюнки
тот, кто в лесу один, и без медпункта.
Как мне призвать всех вас – вернитесь к яви!
Как мне встряхнуть всех вас, «очнись!» заставить?
Нет, ты не полз, солдат, ты проструился
по травам да по мхам, корявым пижмам!
И капля, что с небес, простой ириской
стекла слюной.
И тем спасла.
Ты выжил.
КОГДА КОВЧЕГ МЫ СОБЕРЁМ ИЗ КРОШЕК…
1.
Наравне с татарами и белорусами,
наравне с чеченцами, русскими, манси
никогда армяне не были трусами,
и всегда армяне храбро сражались.
И всегда армяне геройски и смело
шли на битву за братство с российским народом.
И я книги читала.
Я телик смотрела
то, как на СВО росгвардейцы шли бродом
через Днепр. И они отстояли высотку.
…Говорят, что армяне совсем не пьют водку.
Что стояли три дня по колено в грязище
у моста на Херсонщине.
Слава им, слава!
Не отдали ни пяди земли – рыжей, стывшей,
не отдали ни камня они с переправы!
Наравне со татарами, лакцами, русскими
отразили они все атаки противника.
А я верю в союз наш. Как верю в Союзы я.
А я верю, как мать в своё дитятко!
И я верю в сынов твоих, друг наш Армения!
И прошу я, мы – русские, верь в нас, как верила
ты на грани блаженства и умалишения,
ибо дружба иными означена мерами.
Ибо дружба – не семечки лузгать калёные,
ибо дружба иное:
смерть-дружба,
жизнь-дружба.
Верь, как эти шесть тысяч армян, что колонной
на Днепре простояли, когда было нужно.
Говорить не могу. Не сказать, хуже вдвое:
кровь лилась не на граммы, а целой рекою.
Всё равно отстояли, не сдали, не струсили…
И всходило кавказское солнце над Русью,
и сияла смородина цветом рябинным!
Да, не пьют они водку – армяне, клянусь я.
Но на утро победы, они пили вина!
2.
Когда на Арарат ты свой взберёшься,
когда Ковчег ты соберёшь из крошек,
из пепла, дыма, досок, снега, льда.
Смотри, смотри! С горы всегда виднее,
как бьётся жилка у меня на шее,
и как рожает мир моя звезда.
А мир-то, мир,
он числится как лучший,
он из ладошек, родинок, веснушек,
не из орудий, Господи, из пушек.
А он – Ковчег, не вычерпать рукой.
На Арарат взберёшься, так не ной,
коль здесь был Ной,
коль здесь всегда был Ной.
Его Ковчег здесь прислонён спиной.
Отсюда видно всё: как пуповиной
моей из чрева мир обвит равнинно.
Родись, мой новый мир, поверх войны.
И всей Руси во мне мой пламень женский,
как с чистого листа, что гимн «мы вместе»,
как «Слово о Полку» – идём на «ны».
Да, я неряшливой бываю: крики, мат.
Выплёвывает нас твой Арарат
окурком со своих вершин белейших.
Своих библейских. Библия права.
Всегда права. И если даровал
Господь нам мир! Неловко, по-медвежьи
его мы взяли, вместо исполать,
его мы стали на кусочки рвать.
Затем сшивать, хотим, чтоб мир стал прежним.
Ужель не хватит сил, любви, ума,
ужели светом не прощает тьма?
Ужель напрасна, чтоб родить, палата?
Но нет, не верю. Сердце рву на мех,
чтоб из него сшить Ноевый Ковчег,
чтоб в муках народить, что было свято!
* * *
Гляди, гляди, так вывернуло душу,
смешались ад, война, тыл, крест и нож,
из гипса встать, из меди встать, ах Пушкин!
Прочь арматуру. Арматура – ложь!
И выйди, глядя, как смешалось: бесы,
наёмники от западных держав,
но богу – богово, а кесареву – кесарь,
и голос вырвать из тисков булав.
Как грешник в монастырь идёт с уставом,
сей близости с камнями грош цена,
о, представляю, как же вас достали
все монархисты и либерашня!
Коня, коня, избу!
И прочь в пожары.
И Дельвиг бы повесился плющом
на плечи ваши.
Ах, ещё, ещё,
хочу я к вам. Уста мои дрожали!
Хоть на чердак, в подвал, в окоп понурый,
где монастырь распят в глуши берёз.
А может всех их, может всех да ну их,
и – на Авдос!
Когда раззужено пространство нам до Суджи,
когда до Белгорода камень-бел горюч,
и всё смешалось: море стало лужей,
а люди мясом, ворохом скирд, куч,
стогом, омётом, кипой из поленниц.
А может, правда, вырвать камни прочь?
Из памятника, с пьедестала, с лестниц.
Вы сукин сын, я словно суки – дочь!
И в этой мельнице, где зерна, но нет плевел
достанем Русь из дедовых могил!
Врагам поэму всю – «Кавказский пленник»,
героям Аккерман да Измаил!
* * *
Кто в этом списке? Кто кричал, орал,
«мне стыдно за Россию»!
Всё.
Не стыдно.
К тебе бы в ноги, батюшка-Урал,
Сибирь золоторудая, спасибо!
Певичек, словно птичек перелёт,
как стая нагулявшихся за морем.
А что народ? Берёг страну народ.
А что народ? Он в счастье, в боли, в горе
навек с тобою, батюшка-Урал!
Сибирь, Тобольск, он громко не орал
России в душу. И не орк – нам родич!
Вот орки не простили бы. Они
на эшафот,
на виселицу, вниз,
а Русь простит, как богатырь Попович!
Идущие на смерть – ты, я, они,
народ, кидающий во вражий стан гранаты,
во вражий скоп,
в кровавые огни,
в их самолёты, бомбы, прямо в НАТО.
Урал мой прорастает сквозь Донбасс,
Сибирь сквозь Малороссию ветвится,
и мёд, что ладан, сквозь иконостас.
…Так что вы говорили все про нас,
жирком покрывшиеся, салом, девы-птицы?
За чашку с буряком текли бегом.
А мы вросли, и небо мы держали,
Уральскими мы высились горами,
Сибирскими мы высились холмами.
И стали крепостью невидимой с холмом
и рвом.
Они, прощённые, воссядутся опять
зверюшек в Мариуполе считать,
на НТВ петь свадебные песни.
А я вот здесь, где танк, пробитый весь,
где в Иисусову ладонь вонзился гвоздь
и, где все сгибшие, прощая зло, воскресли!
ТРАГЕДИЯ В СТАРОБЕЛЬСКЕ
Как доучить невыученный текст?
Как додышаться, дорасти, доплакать?
Теперь прилёг на грудь нам Старобельск
домами, улицами и универмагом!
Прижались тельцем к тельцу.
Все, как есть.
Камнями, балками, огнями и пожаром.
Раскинув руки, как тяжёлый крест,
такой, как прямо за автовокзалом!
А руки тоненькие веточек белей,
кругом осколки, гвозди и руины!
…Вот сколько надо вынести смертей
Земле донбасской,
гордой, исполинной?
…Они лежат, обвиты пуповиной
войны огромной.
Убивать детей –
удел маньяков. Знаете такого?
Маньяка встретишь – сам его убей.
Казни ты казнью из средневековых!
Я ненавижу 21 век
с его ИИ и целым роем дронов!
Вот сколько ещё надо человек –
вот этих мирных девочек,
чей стон был
раздавлен криком, воплями – помочь!
Ужель маньяк нас убивать устанет?
Ещё нас сколько нужно истолочь? –
кричим мы обожжёнными устами!
Всем тем, чем можем, тем мы и кричим,
весь день кричим – разбитыми костями!
Весь день кричим, в обугленной ночи.
И даже смерть молчать нас не заставит.
ВСТРЕЧА
На побывку пришёл – 10 дней и ни больше, ни ночки,
и пошёл, чтобы встретить дочурку, и встал возле школы.
Это тонкие руки и птичьи, казалось бы, ножки.
А отец-то военный!
Три года не виделись толком.
А откуда-то сверху мелодия слышалась будто:
«Вы вернитесь живыми, мы ждём вас, вернитесь, вернитесь…».
Вот откуда взялась эта песня, скажи мне, откуда?
Может, ангел, а может, небесный пел витязь.
И заходится сердце моё, а оно и без этого – шатко…
Как увидела дочь, как воскликнула: «Папка мой! Папка!».
Побежала, отбросив рюкзак свой, где книжки, тетрадки,
и – на шею к отцу,
в его щёки небритые тычась.
Папка!
Папка, мой родненький!
Пахла щека его дымом.
Хоть он тысячу раз мыл лицо родниковой водою.
Папа, папочка, Господи, папка родимый!
Разве смоешь войну? Она в кожу впиталась герою.
Она в кожу землёю вошла, блиндажом и мышами.
Вот кому мы мешали страною берёзовой нашей?
Нашей нефтью и газом, и златом кому мы мешали?
Я смотрю на отца и на дочь
и реву до мурашек.
И никак не могу успокоиться, как ни пытаюсь.
Вижу дочку: не ручки, а веточки, тонкие ножки!
Побежала к отцу,
это наша любовь-благодарность,
побежала к отцу: Дочка. Дочка!
Два родных человека, два самых родных без остатка,
Дочка руки раскинула: «Папка, мой папка!».
Он приехал лишь в отпуск, и надо вернуться обратно.
С силой тонкие пальцы сцепились в объятья.
В ГОРЛЕ МОЁМ ПРОРАСТАЕТ ПОДСОЛНУХ
1.
Во времена Годуновой Ксении,
в годы явленья Марины Мнишек,
по Нижегородчине во смуте времени
имя Алёны-разбойницы рыщет.
– Али не помнишь ты камни дурные,
что размещались споднизу у склона?
А рыбаки здесь костры разводили
возле Заводья на углях калёных.
Дурья башка твоя, баба-Алёна,
ибо Афоня, Никула с Кузьмою
здесь промышляли дорожным разбоем,
камни кричат у высокого склона:
«Пахнет Афонино кровью и потом,
али не помнишь свою ты работу?».
Да по мужицким костям воют жёны,
что ни дорога – то каркает ворон.
…В горле моём прорастает подсолнух:
семечко, что обронила Алёна!
А во столице с Галиции баба,
что соблазняла мужчин:
– Возьми трон мне!
Здесь промышляла наживой Алёна,
здесь, под Кузьминкой, зарыто три клада.
Кольца, что сняты с бояр проезжавших
так и звенят и на солнце искрятся.
Кости мужицкие воют: «Всё наше!»,
их надевая на сгнившие пальцы…
2.
Из-за густых ложбин по шестерням
зубчатое восходит солнце красно.
Издревле ластилось Заволжье к бунтарям,
бысть недоступно воинствам царя,
в разбойных тропах время не угасло!
О древности сказать, что рваться в высь,
взметнуться в высь и не спастись мне больше.
Какие здесь костры кроваво жглись,
богатая во злате длилась жизнь,
ты лишь копни пласты вот эти, толщи!
Так режут мясо – по-живому так,
так раздирают кожу, пасть и жилы.
А я живу в Афонинских местах,
всегда мне есть здесь дом, всегда леса,
мне есть овраг,
он красный, что уста,
кричащие: «Мы здесь когда-то жили!».
А что разбойничество? Воровали все,
да и сейчас во славных кабинетах
такие есть. (Хотя война! Сосед
на нас пошёл, затравленный, воссел.
Кого винить в разбойных страшных бедах?)
Я здесь – Алена, словно.
Та же стать.
И та же хватка. Крик Левиафана,
ИИ – искусственный, как с ним бороться? Гляну,
а он везде ни дать, ни взять.
Твою-то мать…
Опять за нож? Опять за эту сталь?
Убейте Гугл.
И Майкрософт убейте.
Идут, идут, идут, идут столетья.
С разбойниками разными и нетями,
по-видимому, вечно воевать!
3.
Кричи, услышу, что там лес Афонский,
осинки жиденькие красные ползут
наверх по склону,
ветер жадно гнёт направо и налево,
как захочет
их девичьи их тонкие тела
стихия красок! Снег апрельский, майский лёд,
черёмуха не расцветёт, наверно,
и ни плода, ни ягоды, ни чёрной
вот этой косточки. Не здесь ли, нет, не здесь
разбойничии клады заховались…
Завод кирпичный «Керма», трассы хмель.
Снижаю скорость здесь всегда до девяноста,
иначе – штраф, и всюду камеры;
какой же русский
не любит быстро ехать,
в этом мы
все преуспели…
Обгоняй автобус, КАМАЗ и трактор,
синенький хэтчбек…
На небе коршун
и орлан белоголовый
с моторчиком, как будто или нет?
Реалии искусственного века
и интеллекта,
то есть ИИ, и
опасного, как дозвониться небу?
Пин-код, пароль, логин. А где их взять?
Я не такой продвинутый айтишник
совсем, как говорится, никакой,
не переплыть мне эту сушу, видно,
как речку Волгу не пробраться вброд.
Итак, Алёна, где твой клад зарытый,
разбойничий из 40 златых,
из денег, что украли вы у Мнишек,
так говорят легенды мифы и,
конечно, сплетни, домыслы, интриги?
(Я столько прочитала книг, что книги
теперь меня читают.)
Слушай про меня
есть книга, да-да-да, я там разбойник
такой же, как и ты,
я – серый волк,
и лапами я эту землю рою,
а в ней твой клад, зарытый (клад дерьмо!),
но, то есть я могу намного больше,
изысканнее жарче и коварней,
наверно, грабить наших мужиков
и даже женщин… Чушь, какая чушь,
придуманная, вот что значит – Нижний:
уездный город Горького, печаль
воспевшего простого человека!
Давай по-честному исправимся, начнём
богатство раздавать больным и бедным,
и нищим! Станем в церкви подавать,
и сразу же удача улыбнётся
улыбкою восхода на реке
на языке марийцев, мокши, мери,
эрзянском из фонемной пустоты.
Пограбили и хватит: всё же возраст
и также старость, немощь и артрит…
Кричи! Услышу! Что там лес Афонский:
вангоговское ухо слышит всё,
оно теперь везде и даже в сердце
растёт моём
подсолнухом златым.
* * *
Скажите матери, что потеряла сына: «Смерти нет…»,
скажите сыну, матерь потерявшему,
скажите родственникам, умершему каждому.
Скажите, если хочется, то мне.
Скажите, стоя, на Афонинской земле –
вот этой глинистой, разбойничьей и древней!
Скажите камню, лесу и скале,
скажите музыке, молитве, рифме, пенью.
Она рифмуется со словом: нет. Не сметь!
Молчанием скажите в крик не вынутым.
Они лежат – любимые, любимые.
А рядом – жизнь. И даже эта жердь
вовсю жива, и бабочка слепая.
Что смерти нет, так говорят лишь те,
кто ничего о гибели не знают.
В библейском смысле, в небе, в куполах,
высоком звоне, кружевах крестильных,
наверно, в этом смысле смерти нет, но как
теперь без мужа, матери и сына?
Афонино. Ты – маленький Афон.
Монах несёт в горшочке хлеб и масло.
Здесь раньше был разбойничий заслон,
в столетии «осьмнадцатом» был склон,
здесь чайки криками поют ворон.
Чего тут только не было!
Согласно
легендам, мифам, слухам и словам
попробуй постоять на этой тверди!
Лишь только здесь я думаю: «Нет смерти!»,
которой слишком много. Несть числа!
* * *
Январь, январь, рифмованный глаголами,
услышь меня, услышь меня, услышь!
Но лишь душа моя извечно голая,
не так, как я, укутана до крыш…
Она идёт. Вот люди. Люди, к вам я!
Да ко Кресту.
Ко дну. В космогенез!
Она течёт в ладони:
– Здравствуй, ангел!
Душа – есмь текст.
Она летит, спешит, в дни карнавальные,
где сбиты пятки, до мозолей в кровь.
Она стара, дитя двухгодовалое,
она смертельная бессмертная любовь!
(Я не люблю в стихах употребление,
где слово есть «душа» – кого душить?)
Но нынче, в Рождество, как исключение
про души говорю от всей души!
Душа звала Иосифа с Марией
и ослика в порыв мифологем.
Крым наш, Крым наш. Донбасс со всей Россией,
волхвов звала в священный Вифлеем.
Израненная, вечная, нагая,
камнями позакидана, плевком,
её, кровавую, в борщ люди изрыгали,
затем молили: «Возвернись пешком…».
Душа, что Храм воздушных малахитов.
А мы – земля.
И ты – земля.
И – я.
Пропавших без вести нет так же, как убитых,
пока душа летит во Жития.
Нет попранных. Мы в рай, они все сдохнут,
и даже, прости господи, у нас –
всех лучше проститутки, так Джеймс Коми
на The Hill мемуарно вёл рассказ.
И я за нас.
И ты за нас.
Две трети
страны моей.
Молясь, крича, спеша.
Где души ангелов, плетущие масксети,
и рядом Богородицы Душа!
ЮЛИУС
1.
Идущие на казнь – прозрачней льдинки,
по Юлиуса Фучика пройди.
Я знаю дерево здесь каждое, травинку,
они как будто из моей растут груди.
О, пощади! Да, был он коммунистом.
Гляди, гляди, здесь в дереве дуплистом
да с деревянной дудкою в горсти
цветёт сирень. И как ей не цвести?
О, как же верили они светло и чисто!
Отец мой тоже был из коммунистов,
я плоть от плоти своего отца.
…Как руки отвести мне от лица?
Что сделали мы со страной своею?
Они за нас боролись до конца,
до смертного одра с петлёй на шее.
За человечность! Против рваных солнц,
где протекает яд из реваншизма.
…По Юлиуса Фучика пешком
вот я иду, мне дождик щёки лижет.
Да кто бы слушал? Мир – эгоцентрист
за ради благ у каждого кармана.
Ты вспомни, для чего мы родились,
и где она для всех есмь Божья манна!
2.
…Ибо убитые – это не значит онемевшие,
ибо убитые – не значит ослепшие.
Не значит, глухие, больные, немые.
Слышишь, как раскричалась стихия?
Слышишь, как разметались озёра,
реки, моря, золочёные горы?
Это всё – разговор есмь их!
Убитых да умерших.
Пушкин с Дантесом.
А Лермонтов с юнкером, странным повесой.
А Ленин с царём! Жёстче нет разговора.
Угрюмей, открытей! Кричи до упора!
Вопи до упора:
– За что мне? За что мне?
– Всё в норме!
Так надо. Так было нам надо.
Убийцам жить хуже. Им ночь – не награда.
Им день – не конфета, зефир и пахлава.
Их детям – худая, горючая слава.
Они убегают жить чаще в Канаду.
Предатели. Фрицы. Евреев каратели.
И вновь выплывают во дни, что лихие.
И топчут, и воют: «Плохая Россия».
Нет! Нет! Не плохая!
Она золотая! Родная!
Желанная!
Соль с караваем!
Она – поле, луг, небо, птицы и мама!
Она моя рана, она боль от шрама.
А шрам мой глубокий – разрез да сквозь сердце,
но только разъятьем могу я согреться.
Но только лишь бездной, куда мы шагнули,
но только лишь небом, куда зреют пули.
Но только землёю, где я – груз двухсотый.
Земелька моя, что политая потом,
политая нами.
А мы, словно зерна,
мы всходим и всходим хлебами
упорно!
Так ешь меня – хлеб твой!
Так пей меня – воду!
Костями скрепляю я волю, свободу.
Костями скрепляю ярмо я и рабство.
Нет, мы будем братьями снова, как были, теснее, что были,
упрямей, прекрасней.
Как дочь, мать и сыне!
Сестра как с сестрою.
Поедем опять в Трускавец мы с тобою.
И пить будем звёзды в воде, как лекарство!
Родина – ленинская, сталинская, царская, народная,
родина – скреплённая кровью палаческой и благородною.
Родина!
А как ещё, скажите, стремится к справедливости?
Бог всех простит.
Мир во Божией милости!
3.
Поговорим про весь Автозавод,
где скромная доска на Молодёжном,
мемориальная! Всего-то пара строк.
«Люблю вас, люди! Будьте осторожней!».
Вот прошлый наш двадцатый, бурный век,
вот тридцать пятый год, простой и звучный.
Вот в этом доме, где сегодня снег,
когда-то останавливался Фучик!
Такой холодный был и светлый март.
Вот уголок для местных букинистов.
Когда я говорю:
– Был коммунистом! –
то это не слова, а это – факт!
А это жизнь.
И это, значит, смерть
в застенках западной тюрьмы, что на Панкраце.
Я не устану, люди, удивляться
тому, как он любил вас, словно впредь,
в запас! Как будто более никто вас не полюбит.
Люблю вас, люди!
Я люблю вас, люди!
А в тюрьме
нет ни подстилки рваной, не матраца.
Его убили. У гестапо два
всего пути: петля, расстрелы-казни.
Вы ничего не говорите мне.
Вы ничего не говорите мне!
Фашисты – это конченные мрази!
Автозавод бомбили, и в свинце
горели сборочный, плавильный и литейка.
…Вот улица его.
Вот двор.
Скамейка.
У нас есть город. У него «Градце»!
«Творба» – это работа, и на чешском
«речник», по-нашему словарик, море слов.
Когда жизнь отдаёшь за люд вселенский:
Я вас любою! Вселенская любовь!
4.
Вам, виски чьи простреляны пулями, стрелами,
вам, чьи горла затянуты петлями вражьих племён,
до намоленных рифм, до кровавящих ран под обстрелами,
вам, томящимся в стылых подвалах, где стон
вырастает из стона, а крики из криков, болезные,
исхудалые, клочьями кожа висит, словно ткань
в магазинах на полках, вам те, кто ходили по лезвиям,
по кровавым своим же следам.
Если можно бы время вернуть, повернуть ось земную обратно бы,
если можно бы всё объяснить, рассказать пожалеть,
нет, нет, я не смогу. Начинаю, но что-то невнятное
получается каша какая-то, колкая медь.
Вам! Лишь вам! Тем, кто приняли горькую чарочку
да из общей, огромной, неведомой чаши беды.
Пусть поможет огромное небо, чтоб вы не отчаялись
до последней, сияющей красной полынной звезды.
ЗАРИСОВКА
Расположенном на Оке-реке между Муромом и Рязанью
проступил Богородицы лик со Христом во Касимовском храме,
и такая любовь разлилась, проструилась в Казани,
словно не было раны и не было шрамов на шраме.
Она трогала пальчиками эти тонкие книжицы складки
и губами ласкалась, как мы в супермаркете к чашкам,
но болезнь её скрючила – не описать! – было тяжко,
и всегда выход есть, словно двери из многоэтажки.
Но всегда выход есть! Ты открой свою грудь нараспашку.
По Оке, по реке да на лодке плыви, как в кармашке
безоглядного времени. Ох, и грехи наши тяжки.
Кайся, кайся, кричит соколица, летя над рекою,
кайся, кайся, вопит буревестник – клюв маков.
Да!
Я каюсь пред небом, кричащим самою Окою,
распластавшись, как листик, дрожа зябко.
Твоё зёрнышко окское, капля, росинка, травинка,
я в онлайне сегодня, светящем тебе сквозь экраны.
…И сказала Устинья сынам: отвези меня, сынку,
и оставь там, в Казани.
Так по-окски любить весь народ, что собрался на площадь,
всех татар, всех чувашей, мордвин, дагестанцев по-русски,
мало быть просто доброй, красивой, примерной, хорошей,
мало плыть широчайшей по узкому руслу.
Мало праведной быть среди грешников, право же, мало,
нужно нечто большое содеять за ради людей, право!
Например, плыть и плыть по реке, где вода заиграла,
заходила волною, где тальник с ромахою ярый.
Приложи гвоздяные свои ко земле ты останки,
приложи свои раны, посыпь ты на них грубой солью.
По Оке, да по Волге, по илистой речке Казанке
пробирайся к единому в мире раздолью.
Вот как раз засинела река, засверкала, забилась,
на тропе уплотнила каменья из острых стекляшек,
ты иди! Мчится солнце, как будто шальная кобыла,
руки жжёт, копчик жжёт, продираясь до ляжек.
А приокский ковыль? Что ему? Он такой широченный.
Он почти, как деревья,
как заросли рощи в Рязани,
и взяла в свои руки икону в ладони, и вздыбились вены,
и шершаво мозоли обуглились в тихой гортани.
Поклонилась Устинья, и чует, суставы спрямились,
поклонилась Устинья и чует пришло исцеленье.
Вот что значит икона Казанская – Божия милость,
вот что значит, стоять десять лет на коленях.
Она встала, пошла, повезла светлый лик в град-Касимов
через лето и вёсны,
сквозь осень и стылые зимы.
Слышу звон колокольный, звон высший, негаснувший, рьяный,
вижу лодку, скользящую между ветров, гул набата.
И навстречу идёт Богородица к нам из Казани,
у неё на руках Иисус не распятый!