Геннадий МИШАКОВ. БЫЛО СЛОВНО ВЧЕРА. Повествование

 

Геннадий МИШАКОВ

БЫЛО СЛОВНО ВЧЕРА

Повествование
 

                                                                         Памяти матери
 

– Ваш отец подсмотрел меня на выборах. Осенью, в Спасском. А выборы тогда были как? – гармошка, песни, пляски! На мне было пальто, дядя Женя с тётенькой прислали из Москвы. Ну, то, коричневое, что в погребе потом творило накрывали. И платок шёлковый с кистями. Папанька из Германии привёз.

«Чья это девка?» – спрашивает. «Да Огородниковых, – говорят, – Тоня». «Как Огородниковых? Она ж вот такая была, когда в армию уходил!». В армию-то он уходил из Днепропетровска, послали его туда после ремесленного. А перед армией приезжал к матери. После армии опять приехал проведать мать, потом думал вернуться опять в Днепропетровск. Мать в слёзы – все меня бросили! Вот он и остался. Молодой, культурный, едет, бывало, на работу на велосипеде в синем комбинезоне! Ни у кого такого не было.

За ним охотились! Новый год у Андрюшковых справляли, тогда ж всё по домам гуляли, у кого есть молодёжь, так они пальто его схоронили, чтоб остался. Хотели, чтоб на Нюрке ихней женился. Ой, как хотели! А мать его просила: «Валя, кого хочешь бери, любую девку, только не Нюрку Андрюшкову!». Мать-то Нюркина в молодости путалась с твоим дедом Акимом. В овине родила, да и удавила ребёнка перевязью соломенной. Закопала, а кто-то увидел. Вот мать и просила, «женись, на ком хочешь, только не на Нюрке!».

Ко мне тоже один сватался. Я в Барятинской в Сельхозснабе работала. Козырев Фёдор Матвеич взял меня кладовщицей по удобрениям и ядохимикатам. Папанька попросил, они чуть родня были. А как председателя просил! Рыбников, из Крутой, был тогда председателем. Колхоз «Заря свободы» назывался, ещё без Отъезжего, только из двух Зеваков – наших и Белозерских. Контора была в тех Зеваках. Сколько раз ходил туда папанька, чтоб меня отпустили. После школы-то я в колхозе работала. Помню, дядя Федя Хохлов качает головой: «Такую девку отпускать!». А в Сельхозснаб со всего района приезжали. Один, с Высокой горы, он запчасти получал, одёжу – «Выходи за меня замуж», – говорит. Я думала, шутит, а он серьёзно. Механик, што ли, был. «Привезу, – говорит, твоему отцу мешок сахару, мешок муки… Поговори с отцом. Я скоро опять приеду, а ты поговори!». Какое «поговори», даже заикнуться папаньке об этом побоялась!

Валю-то папанька любил! Раз вечером Вали не было, поехал за соломой другу своему закадычному Коле Даркину под Каменку, да задержался, машина застряла. Приезжает на велосипеде Толик Ларичкин из Белозерских Зеваков. Пойдём, говорит, в кино. Стала собираться, а папанька: «У тебя Валя есть! Зачем тебе Ларичкины, Галкины?». Галкин-то не ко мне ходил, к Шуре. Не послушалась, пошла с Ларичкиным в кино, в Зеваки. Сколько раз потом Валя меня корил: «Тебя Ларичкин на велосипеде возил!». Ревновал! А он меня не возил, шли пешком, велосипед в руках вёл…

В армию Ларичкина в нашей деревне провожали. Их вместе забирали, его и Гришку Евтеева, вместе их и провожали. Гулянка была у Андрюшковых. Гришка был женихом Нюрки Андрюшковой, у них и гуляли. Потом их на станцию в Барятинскую пешком до самого вокзала провожали. В буфете Ларичкин купил мне одеколон «Жди меня» и килограмм конфет «Весна».

Я и с Валей дружила и Толику в армию писала. Боялась обидеть. В Сельхозснабе смотрим в окно, бабы куда-то идут и идут. А это они к гадалке-сербиянке. Гадалка не цыганка, а сербиянка. Давай и мы к ней. Гадает мне: «Что же это вы, одного проводили, а с другим гуляете? А придёт, вы куда? В кусты?». Так и сказала: «В кусты?». Я от неё бегом! Подруга моя, Шура Тимохова, написала ему, что с Валей дружу. В отпуск приехал, сразу ко мне. Давай будешь жить у моего отца, я буду знать, что не выйдешь замуж, пока служу! Валя, говорит, в городе жил, ты ему неровня. Ему учительница нужна…

Ещё раз приезжал. Стоим вечером с Валей около тына, смотрю, идёт. Ну, думаю, будет мне сейчас от обоих! Поздоровался с Валей за руку, я молчу. Они тоже молчат. Закурили. Потом спрашивает – «Тоня, с кем остаёшься?». «С Валей», – говорю. Вздохнул, достал из кармана мои письма, платки, что я ему посылала. А тогда платки посылали, уголки вышьют гладью, посередине цветок, лепестки тоже гладью, стебель, листочки – стежками, и посылают. Под цветком вышивала «Толе от Тони». Пошёл было, потом обернулся, посмотрел на меня так… В жизни всё бывает, говорит, если останешься одна, пусть с детьми, я всё равно тебя найду.

Отказала я, он остался на сверхсрочную, в городе Гдов. Ты у меня уже народился. Вешаю на улице пелёнки, смотрю, он идёт в Барятинскую. То ходил мимо папанькиного дома, а теперь мимо Валиного дома. Дорога-то и так, и так была. Может и позамала бы его, да мать вышла.

Женился на каменской. Она поехала к сестре, у неё сестра была за военным, где он служил. Вот они и познакомились. Сын у них родился, а потом у неё что-то с головой случилось, после родов, помешательство. Когда он вёз её хоронить в Каменку, мы как раз были в Сельхозснабе. Зачем-то они остановились. Кто-то из наших пошёл посмотреть. Я не пошла.

Сколько лет прошло, я уже в магазине работала. Поехала в Барятинскую за товаром. Машину дали на три магазина – наш, Отъезжее и те Зеваки. Полю Тимашкову дали помогать грузить. Назад ехать – смотрю, он в кабине с шофёром сидит. Дверку открыл – «Тоня поедет с нами!». Поля мне – «Тоня, не вздумай! Валя узнает, будет скандал!». Ну, я в кузов. Товар в наши Зеваки привезли, разгрузили, покупает он килограмм конфет шоколадных, кладёт на прилавок: «Это тебе!». Больше я его не видела. Потом узнала, мы уже уехали из Зеваков, его сбила машина. Вышел из автобуса, там, где служил, и машина его сбила. Насмерть. А сын спился, тоже умер…
  

На фотографии невысокий военный в жёсткой мешковатой шинели. Коротковатые форменные брюки, неказистые форменные ботинки. Во всей фигуре какая-то напряжённость, угловатость и серьёзность. Фуражка надвинута на лоб, кожа обтягивает скулы неулыбчивого лица старательного служаки.
 

– Два года дружили мы с твоим отцом. Он тоже работал в Барятинской, в промкомбинате. Мать потом рассказывала: «Валя утром торопил, давай быстрее, у Тони уже велосипед стоит!». Папанька мне велосипед купил. Как на работу, выводил его за вороты. А Валя носил молоко сдавать – тогда молоко сдавали государству. Вот он и торопил мать доить корову. А если раньше выезжал, то где-нибудь на дороге ждал меня. А то догонял по следу. Раз еду вдоль железной дороги по бровке, уже перед Тимошиной, слышу, сзади поезд. Стала съезжать под откос, а переднее колесо и отвались! Велосипед-то новый, надо было б подтянуть гайки, а мы-то не знали. Упала, коленки ободрала, сижу, плачу. А тут он едет. Собрал мне велосипед, подкрутил, что надо, поехали вместе.

Расписываться пошли как раз на старый Новый год. Ой, такой был солнечный денёк! Мороз! Снег сверкает! На деревьях опушка! Встретился дядя Лёша Бородулин, путь обходил. Будку Бородулина помнишь? Как в Барятинскую идти по железной дороге? Узнал, зачем мы идём, пожелал нам счастья. А пришли в райисполком – не хотят расписывать! Свидетель нужен. Побежал он к своему другу. Друг у него был Коля Ёжиков. Привёл, расписали нас. Купил он им бутылку, конфет.

Вернулись домой – а у нас, как свадьба! Столы накрыты, полна хата народу. Все Асмоловские приехали – и няня Шура с дядей Петей, и тётка Моря с дядей Федей. И тётка Таня из Дабужи, дядя Алексан из Отъезжего, свои деревенские. Песни пели старинные. У дяди Феди голос-то был какой! И папанька пел. Когда все разъехались, Валя пошёл к матери, а я осталась у отца. Потому что это ещё не свадьба была, а запой. Так было положено.

Свадьбу играли двадцать пятого января. Опять все съехались. За Марусей съездили, Ольгу Ивановну из Москвы встретили. Приезжаем с Суток, мать сразу – где Ольга Ивановна? Не приехала, говорим! Подшутили. Мать сразу – ох! Тут Ольга Ивановна выходит из-за дверки. Давай все смеяться!

Приехали за мной, лошадь в лентах, в лоскутах разных. Под дугой колокольчик! Сундук поставили, постель положили, подушки…

Сколько я вышила полотенец, покрывал на подушки! Шура тоже вышивала, помогала. За мать была. Недаром Валя тёщей её называл. А мама не дожила! Помню, сидит на завалинке, болела уже сильно, греется на солнышке. «Скоро, – говорит, – я умру. Ты будешь ходить ко мне на могилку?». Нет, чтобы сказать, «Ну что ты, мама!». Говорю: «Каждый день буду ходить к тебе на могилку!». Тринадцать лет, а надо ж, какая глупая была…

Ну, привезли меня. В дом входить – мать встречает нас с иконой. Дак выхватил икону, в дрова забросил! Опять гуляли, пели. На гармошке друг его, Коля Даркин, играл. Знатный был гармонист! Он подарил нам будильник. Ты маленький был, его разобрал… Так плясали, что пол провалился в углу!
 

На маленькой карточке одинокий дом-развалюха под нахлобученной соломенной крышей. Старая солома кое-как прижата берёзовыми жердями. Шаткое, сделанное из чего придётся, крылечко. Перед крылечком буйствует сирень. К крылечку прислонены срубленные берёзки – Троица. Наши старые, ещё не такие раскидистые, берёза, липа, дуб. Дорога на Отъезжее. Простор, тишина. Вот куда привёл мой отец свою молодую жену.
 

– Наутро Петя Марусин говорит: «Молодая и подметать-то не умеет!». Нарочно, значит. Ну, я давай подметать, показывать. А папанька меня учил – как самовар ставить, как обед варить, как што делать. «Даже если умеешь, – говорил, – всё равно выслушай, если учить тебя станут».

Как поженились, идём, бывало, из Барятинской, с работы. «Валь, можно я к отцу пойду ночевать? А завтра опять встретимся». «Нет, говорит, пошли домой! Уберёмся, вместе сходим». Ни разу не разрешил! А мне так хотелось опять у папаньки на печке поспать!

Койка наша стояла в углу, у стены, что на огород. Тогда там ещё два окна было, одно отец потом заложил. Материна койка – напротив, у печки. Пришла как-то Настюшка. «Что ты, – говорит, – Михаловна, молодых теснишь». Тогда бабка стала на печке спать.

Летом по деревне гармошки, пляски, частушки. Поля наша столько частушек знала, а плясала как! И мне хочется погулять, так бы и побежала! А Шура Петюшкина: «Ты с нами не гуляй, ты теперь замужняя!». Прошу Валю: «Валь, а Валь, давай сходим на гулянку». «Только ради тебя», – говорит. Конечно, на работе наломается, да дома дел сколько – воды наноси, скот накорми, навоз выкинь, да огород, да строился всё время…

Знать не знала, что такое – декрет! Помню только, тётенька с Ольгой Давыдовной меня ругали, что к врачу не ходила. Ольга Давыдовна Угарова из Спасского, военврач, дядя Женя на войне с ней познакомился. Потом они дружили.

К врачам ещё ходить! Может, тогда и давали декрет, мне никто не говорил, работала до самых родов. В конце сентября дали дольки – картохи колхозные собирать. Дольку давали «на трубу», говорили ещё «на дым». А не соберёшь дольку, трактор не дадут огород пахать, лошадь не возьмёшь. Я уже с пузом была, верёвку от плетушки на шею – и давай ползком-ползком... А до этого, в августе, в Киров ездили. Васюков, бухгалтер, ещё кто-то из начальства дома себе строили, ну и растащили бутовый камень. Хотели на меня свалить, на суд вызывали. Валя-то в городе жил, знал законы. Надо, говорит, в Киров. Наш Сельхозснаб от Кирова был. Поехали с ним на велосипедах, через Каменку, на Милотичи, потом через Ракитню, што ли, дальше уже и не помню. Дорога там – песок. Километров-то двадцать будет до Кирова. Ну, там разобрались, что я ни при чём. Я ж только за удобрения и ядохимикаты отвечала. Ещё картотеку у Зуева вела, а камень я вообще не приходовала.

На Покров ходили мы в Отъезжее, к дяде Алексану. Сидели за столом спиной к окну. Вот я и думала, что в поясницу надуло – болит и болит. Бегаю ночью на улицу, а мать давай Валю будить: «Валь, вставай, У Тони это не от простуды!». Побёг он к Шуре – помочь матери управиться с хозяйством. Потом к Курмаку, лошадь просить. Курмак был бригадиром. Сам-то с характером, а тётка Маша Курмачиха такая добрая! Пойду, бывало, к нему за лошадью, он за столом пишет в тетрадку, как будто не видит. Курмачиха у печки, показывает глазами: «Проси, мол, проси! Сегодня в настроении».

Заехал сначала на Бушмановку, на почту. Посылка как раз пришла, мы извещение получили. Ира из Москвы прислала детское – одеяло, пелёнки, распашонки. Мы деньги давали, чтоб купила. Потом поехал в Спасское за Марусей Сенькиной, медичкой. Привозит Марусю, а ты уже родился, прямо на койке, в семь часов. Бабка роды принимала. И пуповину она перевязала, только не перерезала. Обмыла тебя. Рубаху свою на пелёнки разорвала. Они приехали, часов десять уже было. Маруся говорит: «Собирайся, повезём тебя в Барятинскую, в больницу». Валя: «Зачем в больницу? Она ж уже родила!». Маруся: «Вот когда ты, Валентин, родишь, тебя не повезём!».

Положили тебя на стол, ты смотришь прямо на меня. «Глянь-глянь, – говорю, – на меня смотрит!». «А ты думаешь, он что понимает?» – смеётся Маруся.
 

В детстве я много раз слышал это от бабки, и мне стало казаться, что я и в самом деле помню, как лежал на обеденном столе перед окном, как смотрел на мать и на кого-то в белом халате, и как обо мне говорили, что я ничего не понимаю.
 

– Отец открыл посылку, завернули тебя в одеяло. Положили на фуру поверх сена перинку бабкину, меня с тобой и поехали. На земле уже были шаржки, комки от мороза. Маруся всё руку совала в одеяло, проверяла, дышишь ты, нет?

Стану, бывало, Жегличевой рассказывать – Нину Жегличеву, доярку, помнишь? «Ты, – говорит, – Тоня, как будто книжку читаешь». А я всё помню! Как вчера было…