Анатолий СТАТЕЙНОВ 
Анатолий СТАТЕЙНОВ
УРОК ЛИТЕРАТУРЫ В ТАТЬЯНОВКЕ
Рассказ
Сибирь вообще, а Красноярский край тем более, богаты талантливыми людьми. Имею в виду культуру и искусство. Правда, у нас в крае к талантливым часто причисляют тех, кто и буквы-то толком не знают. Но книги красноярцев, по-настоящему одаренных, кого Небо выбирало, а не местные крикуны, на полочках в сотнях библиотек России и мира: Виктор Астафьев, Алексей Черкасов, Сергей Сартаков.
Прошло уже больше двух десятков лет, как к этой тройке добавился Владимир Топилин. Любознательный таёжник, просто неравнодушный парень из таежного поселка Чибижек, стал на первую ступеньку с самыми известными писателями России. Он из тех, как говорил Виктор Астафьев, у кого свое место в литературе. Астафьев любил подметить, что он пришел в мировую литературу надолго. Сам себе это место, среди самых избранных, выбил. И они приняли его. Зная характер Виктора Петровича, никто в этом и не сомневается. Именитые приняли его в свои ряды сразу и навечно. Очень уж талантлив.
Топилин, точно, ничего не выбивал и не вытаптывал. Он это место осторожно выгладил руками на зеленой травке, на берегу солнечной речки, в самом таежном рае уголок, где природа Земли в полном блаженстве с Солнцем, облаками, зверями и птицами. При этом герои Топилина не вспыхивают, как известный астафьевский литературный герой чеченец Командор. По зубодробильному характеру Командор вылитый Виктор Петрович. Виктор Петрович писал его с себя. Бывало, наговорит чего-нибудь журналистам, а потом кается. А если закусил удила, ни о каком покаянии не может быть и речи. Только мат, мат и мат. Почитайте «Проклятые и убитые». По большому счету, ничего нового он там о войне не сказал. В отличии от того же Василя Быкова. Юрия Бондарева, Михаила Шолохова.
Литературные герои Топилина не утаптывали в большие сумки, как Грохотало из «Царь-рыбы», все, чем богата тайга и её реки. И не скалили зубы по собачьи как еще один литературный герой Астафьева – Дамка. Не скидывали браконьерам топилинские литературные герои за бутылку водки полянки, где пасутся лоси, маралы и косули. Не знаю, не знаю, как и с кого выдумывал Виктор Петрович такого нетопыря. Дамка за стопку с живой матери исподнее продаст
Литературные герои Топилина более чистые и светлые люди, которые всю жизнь на золотых ручьях моют золото, показывают людям надежную дорогу к ладу между человеком и природой. Так не бывает, но мы должны стремиться к чистому и чистоте. И держаться рядом с чистыми. Впереди, с Факелом-Солнцем Владимир Степанович Топилин.
Но главное, он зовет к миру и добру между людьми. Топилин приглашает нас туда в каждой строчке своих книг. А встреч с читателями у него в год от шестидесяти до ста. Владимир Степанович учит нас понимать непостижимую сущность параллельного с человеком разума: тайгу, реки, животных. То есть место слияния мыслимого, реального и потустороннего, параллельного, все, что носит имя Вселенского бытия и представляет Всевышнего, главного творца миллиардов галактик, символ неделимости Материи и Разума, обязательного Единства души и её носителя – тела. Любого Разума, в любой галактике, любой форме материи.
Из этих четверых известных красноярских писателей, с мировым именем сегодня – только Астафьев и Топилин.
В повестях и романах Владимира Степановича места хватило всем: таежным кедрам, медведям, белкам, соболям, тихим болотам и звенящим на весь распадок ручьям. Но самое главное, большому желанию лично Владимира Степановича когда-то снова побывать в тайге. Увы и ах! Этого уже у него никогда не случится. Для писателя оставлена Небом одна способность: рисовать читателям ту тайгу, которую он когда-то видел, и любит до сих пор. А продолжать познавать её, наслаждаться общением с дальними сопками, лесами, медведями и лосями в инвалидной коляске не получается.
Топилин, как человек и писатель, совсем другой, ничуть не похож на Астафьева. Спокойный, уравновешенный. Я этих писателей уважаю, и так получилось, написал много хорошего об Астафьеве и Топилине. О Викторе Петровиче наше издательство выпустило двадцать шесть книг, о Топилине пока только две, готовится третья. Но это не страшно ни для меня, ни для известного литератора. У Володи много молодых друзей, которые не только прочитали его книги, но и полюбили их. Они со временем обязательно расскажут о его таланте.
Самые родные ему люди на этом свете: отец и давно ушедшая в иной мир мать. Я уже писал где-то об этом. Людмила Матвеевна всегда на первых страницах его книг. Мама сгорела, спасая сына после трагедии в тайге. Одно Небо знает, сколько бессонных ночей она провела возле него. Не врачи, мама излечила на его спине пролежни до самых костей. Лекари считали, что такие пролежни не зарастают, молодой охотник обречен. В Курагинский район приезжало какое-то мудрое медицинское «светило» из Красноярска. Кандидат медицинских наук, нейрохирург. Может оно называло само себя так, тогда незаслуженно. Якобы гении, но с теми же недостатками, что и мы, простолюдины, добро не родят. Проводило «светило» долгие консилиумы с местными врачами.
Но выводы били родственников Володи в солнечное сплетение: не выживет. Легко так нашептывало «правду» «светило». Разговоры приезжий вел о быстром угасании Володи в самом коротком времени. Пролежни не давали возможности делать ни одной операции.
Мама рядом с сыном всегда улыбалась, плакала где-то в коридорах больницы. Её улыбка и не дала сыну впасть в болото обреченности. Мама не допустила к его сердцу обиду и злость на весь мир. Не дала поселиться в груди льду безразличия к самому себе. Уговаривала не задавать себе вопроса: почему инвалидом стал именно он. Володя многое понял сам, искал выход: чем заняться в будущем. Сейчас он рассказывает читателям, что именно после падения с лабаза, стал писателем. Так решило Небо, а он просто сел в инвалидную коляску и писал. И сейчас пишет.
Единственное, о чем жалеет Володя, мама не дождалась, когда книги писателя станут известны на весь мир. Она высушила свой организм во время ухода за сыном, не дожив даже до шестидесяти лет, превратилась в глубокую старуху. Так говорили врачи. Под живой еще кожей и за добрыми искристыми, когда-то очень привлекательными глазами царствовал прах. Об этом и думать не хотели ни Топилин, ни сама мама. Но сил стать против Всевышнего ни у одного человека нет. И не будет. Порядок начинается с Неба. Волос не падает с головы без Бога, а что говорить о возможности излечения отдавшей все свои силы сыну Людмилы Матвеевны. Вдобавок к падению с лабаза он, инвалид, должен был еще и остаться сиротой. В такое испытание закрутило карусель его жизни Небо.
Видно, такая у Людмилы Матвеевны обреченная на быстрый уход, судьба. Когда мама спала, он не видел. Она то готовила собственные мази для пролежней, то переворачивала его с бока на бок, чтобы пролежни снова не вспыхнули, то обмывала, брила, кормила, делала массаж полностью обездвиженным ногам и рукам сына. И спасение пришло. Зажили пролежни, сразу после операции заработали руки. Он стал больше заботиться о себе. Приподнимал на локтях спину, массажировал плечи, чистил зубы, брился, одевался. Только родная мать способна на самопожертвования ради сына. Вот почему у русских одно из самых святых слово мама. Людмила Матвеевна своего добилась, и ему, и ей на душе стало легче: парень выздоравливал и подбирался к возможностям стать писателем.
После выписки из больницы, уже дома, они на специальном приспособлении разрабатывали ноги Володи. Многое уже получалось. Пальцы посвежели и ногти стали розовыми. Володе казалось, что пальцы ног уже двигаются, должно было свершиться чудо. Ноги уже снова захотели работать, но Людмилы Матвеевны не стало… Больше такой опоры в жизни у него не случилось. Двух матерей не бывает. Сгореть за жизнь сына может только родная мать.
Каждая книга Владимира Степановича – захватывающий рассказ о жизни России. У него семнадцать книг. В июне 2026 года вышла восемнадцатая – «Путник Паршивого гольца». О топилинских изданиях можно говорить бесконечно, его рассказы – поле нравственности, усыпанное еще до рассвета самой целебной жидкостью – утренней росой. По такому полю ходят при звездах, лучше в полночь. Тихо, почти бесшумно, переступая босыми ногами, познавая красоту вечного и мудрость Неба.
Но и с идиллией летних рос не все однозначно. У нас, в Татьяновке, росу обожествляют. До сих пор в обрядах и обычаях деревни роса стоит рядом с Солнцем. А черные люди в нашей же деревне умели и до сих пор способны делать из неё яд.
Помню, в годы моего детства и юности мудрые татьяновские люди говорили, что ведьмы и ведьмаки впитывают в себя силу чистейшей воды, которую, по законам природы, должно каждое утро выпивать Солнце. Но черные душой люди опережают солнышко и уносят росу на своих ногах и одежде в темноту притворов своих изб. В эмалированные тазы отжимают одежду, перенасыщенные целебной росой полотенца отжимают до сухости, сбивают туда же воду с ног и рук, затем уже в бутылках прячут в подполье.
Целыми неделями черные люди жгут свечи с черным огнем возле бутылок росы, заклинают дьявола помочь им скопить в этой жидкости зло, после двух месяцев тишины в подполье получают жидкость, которой можно привораживать, отвораживать, заставлять чахнуть, или наоборот, спасать от чахотки. Заставляют нас влюбляться в самого противного человека. Все зависит от того, каким цветом огонь у свеч рядом с бутылками воды. У зла большая сила. Ведьмы всегда были и есть, потому что есть и добро, и зло. Сейчас про них забыли, про ведаюших женщин, и не вспоминают, им это только на руку. Как выберут себе жертву, так и доведут ни в чем не провинившегося человека до гроба.
Соседка моя, баба Прыся, уверена, что Катька Марина, юрист Татьяновки, именно с помощью черной воды женила на себе самого образованного деревенского парня Антошу Зверева. Баба Прыся в разговорах зовет Екатерину Ведьмой. Дескать, заморочила Антошу, кровя теперь с него высасывает, в стружку уже выпарила молодого мужика, а он ручки подожмет, пляшет и пляшет перед ней на задних лапках. Кончилась воля и характер мужика. Штаны только на нем, вот и все мужское.
– Жених нынче пошел пустой, голова только под фуражку, – считает баба Прыся.
Она не сомневается, присушила Екатерина Алексеевна Антошу наговорами, танцами с чертями. Опоила черной водой, дьяволом заряженной. Скажет Алексеевна петь, он поет, или у ног её сидит как самая верная собачка. А первого своего мужа, инженера татьяновского, она бросила. И сделала при этом что-то поганое. Он теперь и жениться не может. Марфутка, продавщица деревенская, у него уже третий раз по два дня живет и больше не выдерживает. Хотя может тут и не в Александре дело. Марфутка за свои тридцать лет все курорты мира объехала, кто теперь ей сердце успокоит, с такой-то биографией? Но если все-таки сделано, как кипятит правду баба Прыся, – Катькина работа.
К Екатерине Алексеевне многие за юридической помощью обращаются, но не баба Прыся. Она к Кате сроду в ворота не постучится. В райцентр уедет, там найдет юриста, в пять раз дороже, но лишь бы Екатерине Алексеевне не кланяться. Катя ей и на порог не нужна. А если юристка и пройдет мимо её дома по своим делам, баба Прыся сразу просит меня съездить в уярскую церковь к отцу Никодиму, привезти свежей святой воды. Тут же перемоет все стекла на окнах, перебелит стены в доме, по которым мелькала тень супостатки. Следы Катькины на дороге водой с золой чертополоха и белены зальет. Все лето для таких случаев чертополох, черемицу, белену сушит. В чем-чем, а в умении обойти наговор бабу Прысю пока никто не остановит.
У нас в Татьяновке по усыпанным росой полянкам многие ходят. Первая, конечно, Катя Марина. Баба Прыся под самым строгим секретом рассказывала мне, что Катерина, если и не неисправимая ведьма, которую ни одна молитва не сделает нормальной, то все равно много чего знает.
Хватанула Антошу Зверева в свой аркан и не выпустила. А такой парень был, в клубе на гармошке до полуночи играл. Девки к нему, как бабочки на свет, слетались. А пел, пел татьяновский соловей так, что красавицы наши схватывались в рукопашную, кого сегодня Антоша провожать будет. Дурами друг дружку обзывали, страхотьями, еще как-то. Утонул Антоша в Катькином колдовстве. Усох. И про гармошку забыл, и про девок. Сейчас он вокруг жены как воробей на веревочке порхает. Взлетел, почирикал, какая Катя красивая и опять ей на плечико. А она еще подумает, дать ли ему клюнуть корочку, или оставить кормление на завтра.
Теперь об Ирине Сергеевне Ивановой. Со всеми здоровается и улыбается деревенская звездочка Иришка. И каждому молодому человеку кажется, что улыбается она именно ему. Брат мой двоюродный, Святослав Викторович, в петельку её улыбки попал, едва-едва она к нему не убежала. А Васька, он у ней третий муж, ничего и не знал об этом.
Ставь сто фильмов о Татьяновке, бери главной актрисой Иришку Иванову, сто ролей она сыграет и ни разу не повторится. Может и права баба Прыся, истинная ведьма Иришка, еще почище Кати Мариной. Сильно провинилась перед Святославом Викторовичем, когда уехала она от брата моего по приглашению депутата Госдумы в Москву. Ваське была указано ждать её вызов дома, в деревне, вместе с девочками.
Василий Михайлович почти месяц ходил сам не свой. Одна заботушка: как там Иришка? Домработницу взял, семнадцатилетнюю невестку Ешки Малакова. Она и ночевала у Васьки, в неизлечимой любви к его приемным детям. Помогала, чем могла, перенести с меньшим вредом для здоровья отсутствие любимой. Заботилась о нем, как о самом родном. За этот месяц Васька помолодел даже, посвежел, вес килограммов на десять сбросил. Рассказывали, да что там рассказывали, я сам с крыши бани все видел: придет Васька с работы, поест, невестку эту Анютку хвать на руки, и бегают с девочками по двору. Часами у них счастье во дворе.
А там все случилось неожиданно, чего и не могло бы у добрых людей никогда быть. Я никому не рассказываю эту историю. И вам не буду. Но какие-то штрихи того праздника в голове гуляют. Владимир Степанович должен её знать, если о Татьяновке соберется писать.
А вообще, чудесные у нас в деревне люди. Мария Антоновна Чуркина, муж её Петр Васильевич, пенсионер Федор Иванович Ванин, его одногодок Николай Егорович Коков. Как жаль, что нет у Владимира Степановича времени попить с ними чаю, узнать об истории этих родов. И скорее всего, я так мерекаю, книги о Татьяновке у Владимира Степановича не будет. А царское бы получилось издание, только царское. Особенно если на обложку поставить самого Владимира Степановича, а рядом с ним Иришку в голубоватом платьице, полностью просвечивающемся. С белым-белым шарфиком легче воздуха. Посмотрите внимательно, как светлы и чисты глаза у Ирины Сергеевны. С ней день провести писателю – все равно, что целый стакан омолаживающего настоя выпить. Баба Прыся по особому заказу его делает.
Мама милая! Сижу вот, пишу, а глаза мокрые. Какое это счастье подержать такую девушку за ручку. Владимиру Степановичу повезло. Главное, Иришка сердцем к нему потянулась. Почему бы не съездить ему на рыбалку с Генкой Кроком, посидеть у рыбацкого костра, послушать, как июньскими вечерами поют сотни птиц в лесу по берегам нашей Рыбной.
На нет и слова нет. Размолвка Ирины Сергеевна с братом моим Святославом Викторовичем случилось с пустяков. Но, думаю, и тут без Катьки Мариной, без ворожбы её не обошлось.
Как-то утром пришел ко мне Генка Кутин.
– К брату твоему двоюродному, Святославу Викторовичу, – понес совсем непонятные мне новости, – гости приезжают из Москвы. Сенаторы из Совета Федерации. Будут рассматривать работу Зеленоморского горсовета по информационному обеспечению населения. Люди должны знать, главная задача Советов всех уровней – благосостояние народа.
– Чего-чего? – удивился я Генкиным сказкам
– Сейчас все орут: Дума-дура. Только о своих карманах заботится. А рост доходов рабочих и крестьян, нас с тобой? Вот мы сейчас без работы и без пособий всяких. Социально незащищенные люди. А разве не выживем? Мы живы, здоровы. Картошку растим, брюкву, капусту. Я одного лука на десять тысяч продал. И с чеснока тысяч тридцать возьму. Значит, хлопочет Дума.
– Да это, как его… – я не понял к чему клонит сосед.
– Святослав Викторович цель своей жизни в Устав Зеленоморского горсовета отдельной строкой записал: «Все для народа». Понял? Мне это Ирина Сергеевна, помощница его, вчера рассказывала. Святослав Викторович у нас председатель городской Думы. И чтобы не тратить время, в этом же голосовании утвердили себе депутаты новую зарплату, всего в два раза подняли. Смех, в два раза. Себе и помощникам своим. Нашей Иришке, Васьки Шишкина четвертой жене, тоже повезло, – продолжал Генка.
Где он только все узнает, да еще раньше меня.
– Иришка у Святослава Викторовича теперь первый помощник и подсказчик, значит, окладик побольше ей не лишний
Слушаю, а голова кружится от радости. Вот что значит депутатская мудрость и забота о народе. Я как узнал про добродетели двоюродного брата, опять замочил щеки слезами, кивнул Генке: подожди минуточку, понесся на почту. Отбил телеграмму на последние деньги.
– Молим бога ваше здоровье. Всегда с вами. Брат ваш, Анатолий, баба Прыся, Петр и Мария Чуркины и вся Татьяновка. Мы вас поддержим.
– Меня-то ты как к этим гостям привязываешь, – не понял я соседа, когда вернулся с почты.
– Не торопись, как девка к любимому на сеновал, слушай, – остановил меня Кутин. – Ирка говорит так: «Работа в Совете Федерации тяжелая. Сенаторы спать не лягут, если что-нибудь для народа не сделают. Весь годовой бюджет России через свои руки на сто раз просеют. С такой надсады, кабинета душного, инфаркт спекется запросто. Мужикам хочется расслабиться. Попросили, Святослава Викторовича сделать им отдых на берегу какой-нибудь речки. С ухой, сибирскими деликатесами, песнями народными, обязательно сибирскими. Чтобы девки были поголосистей, веселые, сбитые.
На описании девок Генка даже голос потерял, засипел, как молодые петушки осенью у Николая Егоровича Кокова во дворе.
– Что тут непонятного. Васька Шишкин угощал меня ухой из щук и карпов. Объедение, – пришел, наконец, в себя я.
– Во-во! – поддержал мое понимание Генка. – Святослав Викторович привезет певичек из Зеленоморска – шесть девок. Будут петь и плясать. Официанты из Красноярского ресторана разнесут уху гостям, вяленую маралятину, строганину из мороженного чира, да под водочку Московского завода «Кристалл» шашлыки из мяса косули, икру стерляди. Омуль на сметане, в русской печи томленый. Котлеты из сала, налима и корня лопуха с добавкой соленой черемши.
– Класс! – замахал я руками, будто это меня угощать собирались.
Но Генка свою линию гнул, понять я должен ответственность, коль буду в этой встрече участвовать. Москвичи маракуют распространять опыт Святослава Викторовича, как умно заботиться о народе, по всей России. Выходит, брат мой двоюродный в Совете Федерации выступит. Значит, в Москву поедет. Слышали такой лозунг «Речная Сибирь». Брат его в свет выпустил. Это малахаи говорят, что пустозвоны его выдумали. Ничего он краю не дал. Простота. Кормилец это, а не лозунг.
Генка даже глаза закрыл от восторга предполагаемых чужих прибылей. Потом строго так свел брови в ниточку. Понимать я должен, от будущего чудесного праздника на берегу нашей речки Рыбной и зависит судьба Святослава Викторовича. Может, он меня тогда в своей газете напечатает. Утер слезу, у меня ведь завтра и хлеба купить не на что, ни копейки за душой. Переживу, не страшно. Главное, Святославу Викторовичу помочь в московские люди выйти.
– Угощать гостей должны мы, – продолжал учить меня Генка. – На полянке на Новом мосту уже сегодня поставят военную палатку, печь там маленькая, на ядерном реакторе. Вдруг дождь пойдет. А в палатке тепло и сухо. Ни тебе золы, ни дыма, и место есть артисткам песнями сорить. Взвод милиционеров ночью охранять палатку будет.
Генка крутнул своей мощной головой, постучал кулаком по столу:
– Рыба должна быть гарантирована.
А потом еще категоричней рубанул.
– Уху буду варить я, по московскому рецепту. Карась, щука и ершики. Вечером поедем с тобой рыбачить. Ведра полтора должны поймать, лучше два. Крупную отобрать и в погреб. По рыбе потом и рецепт смаракуем. Поймаем карасей или карпов – их в казан, а нет – сорогой заменим. Уж её всяко хватанем.
Оказывается, Иришка уже все распланировала, расписала, всем указания дала. В обед вытащим ведро с добычей из погреба и на берег. Подплывем к полянке сверху по течению: вот, дорогие гостюшки, только-только поймали…
– Во всем должна жить северная экзотика, – причмокивал Генка. – Иришку кто-то так научил. Палатку украсят оленьими и лосиными рогами, а на пол беседки – медвежья шкура. На полочках по краям беседки поставят баночки с барсучьим жиром, медвежьей желчью, бобровую струю, настой золотого корня. Четыре чучела глухарей тут же, в подарок гостям. Черемуховые туески с кедровыми орешками. Маленькие бочоночки кедровые с медом.
У нас Вовка Овчаров медведя держит, привезут и его, медведю чуть больше года, танцует, кланяется. На одной ноге запросто стоит. Если Вовка не сможет по здоровью, я буду медведя крутить. Ублажим гостей. Может и Святослава Викторовича в Москву заберут. Если все хорошо, он нам по десятке заплатит. Такие деньги в Татьяновске не валяются. Плясала моя душа и плясала. А чё? Вон наши красноярские депутаты в Думе, сколько их за двадцать лет прошло. Так себе людишки, серенькие болтуны, но деньги-то под себя гребли!
Не рыбачили мы с Генкой, в стельку выкладывались. Поймали хорошо, рассортировали утром улов. Решили тройную уху делать. Сначала в казан щучьи головы, проварить. Потом их вон из казана, на сковороду и с чесноком на растительном масле прожарить. А в казан кулечек ершей в марле. Не чищенных и не разделанных. Проварил и снова в речку всю эту шелуху рыбью, пусть мальки её на вкус пробуют.
Командовала всеми на берегу помощник Святослава Викторовича по работе с населением, Васьки Шишкина четвертая жена Иришка. В легком-легком голубом платьице до пят, платьице насквозь просвечивается. В белом-белом шарфике на белой-белой шее. Косы русые, по плечам распущенные. Глаза голубые-голубые. Румянец свой, только губки чуть-чуть подведены. Ягодка…
Со своей первой женой, Маргаритой, брат мой недавно расшаркался. Ваську Шишкина, мужа Иришкиного законного, на берег не позвали. Дома с детьми сидел. Теперь по факту, хоть и временно, Иришка считалась братовой супругой.
Когда я уже разжег костер, раздались вопли по всему берегу, это медведя привезли от Вовки Овчарова, теперь высаживали из машины. Сам Вовка не появился, температура поднялась. Поскольку я у него дома часто с этим медведем играю, фотографирую его, на прогулку в лес вожу, медведя поручили мне, а кому больше. Так решила Иришка.
Хищника звали Черпаком. Вовка многим в Татьяновке кликухи подарил. И медведю сморозил что-то дембельское. Несмотря на молодость, это был уже мощный зверь килограммов на сто двадцать. По команде он подходил к гостям, становился на заднюю лапу, протягивал переднюю: дескать, дайте корочку хлебушка. Потом перекатывался на загривок, дрыгал ногами, ревел песню «Ох, дубинушка, ухнем». Будто три татьяновских жеребца сразу ржали. Вовка его петь научил. В цирке так не получится. Как дома гулянка, медведя за стол. Все поют и он рычит.
Гости наши московские в восторге кидали ему, как собачке, кусочки колбасы из мяса лося, хлебушек с маслом и икрой, еще чего-то. Мне кинули пачку десяток. Тысячу подарили! Мигом её за пазуху. Хоть на хлеб пока…
Иришка подплыла сзади, похлопала по плечу, как самого бойкого. Потом бедром прижалась к моему плечу: я чуть сознание не потерял, плюхнулся носом в траву. Милая Ирина Сергеевна, как я вас люблю.
Все это у Иришки мимоходом, вроде и не видит меня. Люди добрые, я ведь точно люблю её, женился бы хоть сейчас, а она во мне только дурака видит. Не жизнь, поганка, взять нож и прямо в сердце. Сначала её, потом и себя, если смогу. Тут же, принародно. Чтобы деревня заплакала и пожалела. Действительно, кто я без Иришки.
Нет, не получится отправить её на тот свет. Детей жалко, девочки. Такие красавицы. Теперь мне её сроду не поцеловать. Нельзя, сломаю брату карьеру.
– Сволочь, ты чего из меня козявку делаешь, – хотел заорать я на Иришку, а изо рта только: пи-пи-пи. Нельзя на неё голос поднимать, и копейки больше не дадут.
Мне скомандовали уходить куда-нибудь в лес, вместе с Черпаком. На лужайку уже вылетели шесть девок-веселушек и шесть татьяновских парней с ружьями. Они исполняли импровизацию на тему народной сказки «Жил-был у бабушки серенький козлик». Вместо музыки на пианино или баяне гремела ружейная канонада. Специальная Иришкина аранжировка.
– Бах, бах, бах-бах, бах-бах, бах.
И опять по новой. Откуда-то из леса полетели фейерверки.
Мужики наши в сатиновых рубахах, крашенных в горошек, черных шляпах, с петушиными перьями в три цвета. В изумлении от такого сибирского подарка гости из Москвы встали, что есть силы хлопали в ладоши, орали, обнимали Святослава Викторовича. Каждый вытащил по пачке пятитысячных и кинули мне, как лучшему вожатому медведя. Но мне до подарков не дотянуться, гости передавали деньги через официанток. Курвы городские. Ни одна ко мне с деньгами не подошла.
Особенно восторгался главный из сенаторов. Простите, люди добрые, за старость, не расслышал имя, то ли Абрек Ибрагимович, то ли Ибрагим Абрекович. Но фамилия у него русская, Хватов.
Теперь же все на ансамбль переключились. «Бабушка» еще была как-то одета. Судя по всему, на ней платье, с резинкой поверху. Она обтягивала тело так, что грудь была почти наголе, и платье сшили длиной на два пальца ниже пупа. Внизу две ленточки под цвет тела. Козликов было пять. Все козочки. Ножками дрыг – дрыг, дрыг-дрыг.
Представляете, как подскочат, в воздухе сразу шесть пар голых ляжек.
Ружья – ба-ба-бах. И опять полетели к солнышку голые ляжки. Мама милая! Горло перехватило, Абрек Ибрагимович, или Ибрагим Абрекович, подпрыгивал выше стола. А из ружей несся почти полонез Огинского: бах-бах, бах-бах, бах, бабах. Я ждал, когда мне официантки отдадут подаренное. Одновременно гуляла в голове мыслишка, что брат мой еще и премиальные выпишет. Если, конечно, Иришка наши деньги не прикарманит.
Все шло ласково и мило. Сорвал сценарий черт этот, Черпак. Молодой еще, на жизнь только через свой желудок смотрит. Как забабахали из ружей наши мужики, полетели фейерверки, Черпак подумал, что это на него загонная охота, и он тут же пойдет на суп из медвежатины с соленой черемшой. Взревел, дурак, что есть мочи. Ему бы со мной посоветоваться, вникнуть в суть приема высоких гостей.
Скотина безмозглая. Медведь и есть медведь. С другой стороны, ему же никто не сказал, что у татьяновских ребят патроны холостые. Они ими только музыку народную выбивают. Прямо перед нами хохотала довольная Иришка. Черпак с испугу так махнул лапой, что шарфик её дорогущий и платьице еще дороже, лоскутками запорхали по полянке. Иришка осталась в белом-белом лифчике и таких же плавочках.
Чем-то на Катьку Марину похожа. Но, как я думаю, у Катьки Мариной фигура стройней. И глаза у юриста нашего деревенского притягивающие.
Но сейчас на теле у Иришки ни царапины. А Черпак уже тащил меня на поводке, к тому из охотников, что был ближе. Я упал и волочился по земле, но что этому стодвадцатикилограммовому медведю мои сорок пять килограммов. Только сенатор тонкостей этих медвежьих не понимал. Абрек Ибрагимович или Ибрагим Абрекович думал, что все это по сценарию. В изнеможении от смеха упал на стул и катал голову по столу. Брат мой, Святослав Викторович, что-то кричал ему в ухо, резвился, радовался за свое будущее.
Абрек или Ибрагим, черт его знает кто, достал из кармана две пачки пятитысячных, подошел к Иришке и подарил их ей с поцелуем в губы. Прямо в лифчик запихал. Еще и ладошкой прихлопнул, чтобы не потерялось. Она его руки к себе прижала и улыбается, как Господу. Друзья сенатора, с кем он бюджеты делит, тоже достали по миллиону и торжественно откланялись ими Иришке. Все туда же, в лифчик, упаковывали. И все в обнимочку, с поцелуями. Но Абрек их так потихоньку, но настойчиво, со злом, в сторону, в сторону, и Святослава Викторовича в сторону.
Мне в лоб хотел прицелиться, когда я ближе, чем положено к Иришке подошел. Сам Ирину Сергеевну за руку отвел в сторонку, что-то шепчет и шепчет. И она ему тоже что-то рассказывает. Видно, важный разговор. Лица серьезные. Вроде деньги делят. Наконец, пожали друг другу руки.
Брат мой черней ночи стоит, не подойдешь же, не вырвешь Иришку. Ведь всем же говорили, что она его жена. Сбегать бы мне за Васькой, тут меньше километра, он бы своими ручищами этому Ибрагиму нос по личику погонял. Но все равно диво, три миллиона за одну её красоту. Подаренные деньги Иришка, в отличии от меня, растрайды, в сумочку положила из лифчика и сумочку на руку себе надела.
Один из наших ряженых с ружьем увидел атаку медведя, развернулся и из двух стволов бабахнул Черпаку прямо в рыло, холостыми. Молодой медведь упал на колени и бережно так стал водить мордой по земле. Жалеет себя, из глаз слеза катится. Я тут же потянул его на веревочке в лес. Он сам рад- не рад спрятаться. Привязал его к берёзине и побежал забирать у официанток свои два миллиона.
Воровки. Кудахтают, мол, они подобрали деньги, точно. И бросили в мою сторону, а кто их перехватил, не знают. Дескать, в вашей деревне один воры живут, и ты на вора похожий. Поди, отсидел лет пятнадцать. Вот тебе на, я – вор! Спроси что-нибудь с этих дур, у одной заметил между ног выпуклость. Откуда, не мужик же? Стук туда кулаком – деньги. В плавки спрятала! Профессиональная воровка. Ну, я тебя научу честности, сама себе пятнадцать лет попросишь.
Как завизжит и в палатку для переодевания. Я за ней. Там её вместе с Черпаком искали, как в воду провалилась. Лопнули заработанные мною денежки. Воры у нас в культуре.
Как я понял в этот миг, бросила моего двоюродного брата Иришка, и точно, улетела специальным рейсом в Москву с сенатором Хватовым. Только с мужем и детьми успела расцеловаться. Помощницей у Святослава Викторовича уже точно не будет. Когда мы настраивались к дому идти, Абрекович или Ибрагимович, пальчиком меня поманил к себе. Как щенков зовут: тю-тю, тю-тю. Сказал, что там, в сенате, Иришка будет возглавлять пресс-центр. А Ваську с девочками через месяц вызовет, как квартиру получит. Поэтому улетает она на работу.
– Так быстро квартиру?
– Не забывайте, где она теперь работает, – смерил меня уничтожающим взглядом сенатор. – Это орган государственного управления. О России думает, туда подбирают идеальных людей. И условия им такие же создают.
– А Святослава Викторович? – промямлил я. Не мог смолчать. Жалко брата. Мы с ним одной крови, Статейновы.
– Святослава Викторовича премируем тремя миллионами рублей за плодотворную инициативную работу в провинции. Будет теперь у вас в краевом правительстве работать. Я доложу о нем… Самому. – Он оглянулся по сторонам, никто не слышит? – Но об этом мышь не должна знать.
На следующий день Святослав Викторович всем помощникам раздал по двадцать тысяч, за усердие, а мне тридцать! Лицо у него было заплаканное. Еще одной Ирины Сергеевны в Татьяновке нет. А если эта вернется? Кто поверит изменнице.
Ни брат, ни я, ни одного слова друг другу не сказали. Такое горе, такое горе. Грех-то какой. Вон Иришка куда вознеслась. Оттолкнула моего брата на ходу, сама за Москву уцепилась. У ней хватит ума в столице удержаться, почему нет!
Я два дня слезами исходил. Так её люблю, а ключики к сердцу Иришки не подобрал. Да и как подойти. Денег нет, чем семью содержать? А тут ей сразу подвалило за день три миллиона заработать. И в Москве будет пресс-центр возглавлять. Там тоже зарплата, мы всем Рыбинским районом за год такую не наломаем. Не жизнь у меня, все шестьдесят два года, нескладуха. Так и останусь холостым. Но Иришка ни при чем. Она ведь мне ничего не обещала и в верности, как брату, не клялась.
Это же надо, от Васьки Шишкина, плотника, прямо в Москву. Точнее, как всякая порядочная жена, с Васькой вместе. И с такими людьми рядом. Может, ей поручат иностранные делегации принимать. В пресс-центре этом. С первыми людьми страны рядом стоять будет. Мама милая…
Иришка еще перед отъездом сказала мужу: получу квартиру в Москве, тогда и тебя с девочками заберу. Квартиру точно через месяц получила, но не пришлось поработать в столице. Судьба заставила вернуться обратно в Татьяновку, а московскую квартиру продала. Деньги в семью не принесла, где-то в Васькином доме в схроне прячет. А теперь снова она к Святославу Викторовичу в невесты пытается прыгнуть.
Ирочка милая, почему ты не моя. Зачем тебе этот Васька с топором. Он же, в отличии от меня, в творчестве полный ноль. И Святослав Викторович, купи-продай, полная посредственность в литературе. Я писатель, я тебя прославлю.
Люди у нас грамотные. Вся деревня знает, что у Владимира Степановича Топилина семнадцать книг. Уже и восемнадцатая написана и издана: «Путник Паршивого гольца».
Правда, у некоторых нет тяги к книгам Владимира Степановича. Молодые теперь с вечера и до полуночи с пивом возле речки. Удивительных знаний нахватывают из бутылок пива. Девяносто процентов словарного запаса у них маты. Полное отсутствие какой-то мысли в разговоре, а главная цель в жизни – пиво.
А у Владимира Степановича все в порядке. Он работает и работает. Уже и термин появился сам по себе: библиотечка книг Топилина. Напомню еще раз, это солидная библиотечка – одного автора. По качеству произведений пока больше подобной в мире не случалось. Топилины рождаются редко. И книги-то как на подбор, если начал читать любую из них, остановишься только после последнего абзаца повести или романа.
Возьмите «Дочь седых белогорий». Одна из серьезных повестей Топилина. Ее теперь зовут романом. Во-первых, книга приличная по размеру, все-таки двухтомник. Тут все: любовь, коварство, несправедливость. Мне кажется, и «Дочь седых белогорий», и «Немтырь», и «Тропа бабьих слез», и «Легенда о таежной пирамиде» по накалу событий, по разогреву читателя ни в чем не уступают ни «Пастуху и пастушке» Виктора Петровича Астафьева, ни его «Царь-рыбе», и даже «Последнему поклону».
У Топилина больше восторга для интеллигентного читателя, Его строка нежнее, распевнее, захватывающая. Особенно для входящих в русский язык детей, которые только знакомятся с жизнью, русской песней, русской духовностью. Никаких нецензурных слов вы в его книгах не найдете.
У Виктора Петровича и Владимира Степановича много похожего в судьбах. Об этом читатель хорошо знает и без меня. Мы же сегодня скажем о книге Владимира Степановича «Дочь седых белогорий» всего два слова. Размеры книги о Топилине, в которую я писал этот репортаж, не позволяли больше. Показывает Владимир Степанович нам людей южной сибирской тайги. Это вечные труженики, вечные мученики, вечные нищие.
С Владимиром Степановичем мы познакомились в 2000 году. Где-то в середине лета он приехал в издательство со своей первой повестью. Она называлась «Когда цветут эдельвейсы». Встретиться со мной ему посоветовала журналист «Красноярского рабочего» Татьяна Попова. Мы с ней вместе работали в газете во времена оные. Газета тогда была органом крайкома КПСС. А Татьяна, вечная подруга тети Топилина – Светланы Матвеевны. Они решали, как помочь Володе, вот обо мне и вспомнили. К моменту приезда Топилина я уже возглавлял свое издательство «Буква Статейнова». Таня об этом знала и посоветовала Топилину встретиться со мной. Он все равно должен был пойти в какое-то издательство. Попова решила, что лучше всего начинающему автору подойдет «Буква Статейнова» и конкретно я. Что Таня задумывала, то и случилось. Со своей стороны сейчас и Владимир Степанович, и я, желаем ей счастья и здоровья. Таня крепко помогла Володе повернуть на тропу становления литератора. На очень тяжелую дорогу. Но он сделал однозначный выбор и не свернул с него.
На то время и тропы-то еще никакой у Володи не было. И ему нужно было начинать торить её от рабочего стола до крыльца, а уж с крыльца на большую дорогу, которая как раз на выезде из Чибижека в Курагино и Абакан проходит мимо ворот дома Топилиных.
«Когда цветут эдельвейсы» – удивительно притягивающая сюжетом книга, переносит читателя в Сибирь, на сто лет назад, в конец девятнадцатого – начало двадцатого веков. В глухой тайге, в единении с природой, и в то же время в борьбе с сильнейшими морозами, летом с комарами, вечно голодной мошкой и паутами. С неуемными в аппетите клещами. Эти силы зла большие любители свежей крови. Таких «благодатей» в летней тайге не перечислить. Плотность их населения даже на одной поляне исчисляется тысячами. И Господь их как-то считает. И, очевидно, это ему нужно.
В работе над повестями Володя не нуждается ни в каких подсказках, рекомендациях. Талант не терпит суеты возле него в это время. Но рассказы охотников, рыбаков он всегда слушает с большим удовольствием, и в своем творчестве использует самые интересные события или выдумки.
Главные герои книг Топилина – охотники, золотоискатели, первопроходцы – уведут за собой читателя в потаенные уголки южной тайги Сибири. На промысел за пушным зверем, на поиски новых золотоносных месторождений, добычу кедрового ореха, рыбалку, лесозаготовки, поиски целебных трав.
Все эти люди разные. Кто-то из них родился в Сибири, кого-то привезли в кандалах или сам шел, как некоторые прадеды Топилина. Как складывались их отношения между собой во времена освоения Сибири? Ответ легко найти в книгах Владимира Степановича, но думаю: как положено между людьми, так и сживались в семьи, хутора, деревни и села.
Все новое приходит с болью и кровью, а боль эта в сердцах простых людей убивала их, ни в чем не повинных. Вся Вселенная строится на противоречиях. Это промысел Бога Рода. Так говорилось в ведизме долгими тысячелетиями. Если есть где-то добро, рядом с ним обязательно притулится зло. Они не живут друг без друга. Неспособны существовать в одиночку, и Господь так не даст: щедрость и жадность, дружба и вражда и есть единство противоположностей. Владимир Степанович очень много говорит об этом в подстрочном тексте своего романа «Дочь седых белогорий». Дескать, помните, щедрость легко переходит в жадность и наоборот. Бойтесь этого.
Тропинка нашей жизни без нас катится и катится куда-то вперед. С одной стороны её добро, с другой зло. Мы можем и не знать об этом. Но обязательно окунаемся или возле левого берега в добро, или в зло у другого берега.
Присущие людям чувства жадности и щедрости, доброты и зла, коварства и простоты переплетали судьбы героев книги в управляемом хаосе бытия. И мы, простолюдины, и командиры наши, одинаково умираем, еще никто не остался на белом свете и не прожил больше отпущенного.
Но жизнь у нищих и их хозяев совсем разная. Страсть к наживе, добыча золота, пушнины несли немыслимые повороты в размеренную жизнь таежников. Ни в чем не повинные люди так закручивались волей якобы хозяев мира, в чужие планы и действия, что над тайгой стоял стон и лились десятками лет слезы.
Автор тонко чувствует души своих героев. И читатель невольно втягивается в переживания их в книге. Психология Топилина от Неба. Простые слова, простой рассказ – а сколько в нем волнительного подтекста?! Сколько близкого нам и понятного в радостях и горе героев его книг. Вот почему мы убираем набежавшую слезу, когда читаем книги Владимира Степановича, и сразу переходим на сторону его положительных героев и переживаем за них. Этим и славен талант писателя: он открывает нам уже хорошо известное. Прекрасную Русь, непоколебимую веру россиян в добро.
– У Володи очень светлая проза, – убеждала меня его тетя Светлана Матвеевна, – теплая такая, нужная каждому из нас.
– Когда пошла по стране перестройка, сколько тогда сделали нехороших книг, чтобы мы стали бездуховными, – рассказывала мне художник Оксана Фетисова из Ермаковского района. – Читать эти книги, значит превратить себя в ничто. Бесовские книги настолько пропитаны грязью, безнравственностью, их не отмыть. Я лет десять ничего из книг не покупала. А потом друзья рассказали о Владимире Степановиче Топилине. Оказалось, мы живем рядом. Я нашла возможность, мы быстро встретились. Я до сих пор не отрываюсь от его книг, перечитываю и перечитываю. Через него Господь вернул нам сладость русского слова. Мы, читатели, радуемся, если герои автора выходят живыми из разных переделок. Но и тут плачем, на этот раз от доброго исхода событий. Я часто езжу с Владимиром Степановичем на встречи с читателями по югу нашего края. Залы всегда полны, читатели любят его слово.
Основы книги «Дочь седых белогорий» сложены из многих сюжетов. Автор работал в архивах, но многие факты взяты из обработанных Владимиром Степановичем рассказов старожилов. Из поколения в поколение передавались воспоминания, как коварный приказчик воспользовался случаем, завладел товаром хозяина и, не считаясь ни с чем, кроме своей корысти, подчинил себе семью беззащитных тунгусов. Обманутые люди не стали хозяевами на новой земле. Проживая на золотом прииске, Загбой и его дочь Ченка мучались на положении рабов долгие годы. Незавидна жизнь и у дочери самой Ченки – Ульяны. Ей приходится вынести такие испытания, которые совсем не под силу молодой женщине. В будущем её ждало немного радостных дней, если бы не случайное спасение в тайге человека из погибшей экспедиции.
Критические ситуации, борьба с силами природы, загадочная гибель экспедиции увлекают. Топилин большой мастер сводить в единое действие коварство и хитрость страждущих, смелость и настойчивость праведных. Как раскроется загадка потерянной экспедиции, настигнет возмездие разбойника и убийцы Кулака Агафона, откроется лицо хитро мудрого купца-золотопромышленника Суркова. Кому достанется знаменитый Новотроицкий прииск, читатель узнает на страницах книги.
Без сомнения, «Дочь седых белогорий» – это событие в культурной и общественной жизни России. Заметное событие. Сколько уже вышло изданий двухтомника «Дочь седых белогорий», поди, не знает и сам Владимир Степанович. Все раскупается. Владимира Степановича заметили первыми читатели Красноярского края. Потому, что его книги появились сначала именно у нас.
Обо всем этом я говорил на встрече Владимира Степановича с читателями в моей родной деревне Татьяновке. Здесь мы проводили большой праздник приезда литератора в нашу деревню, «Урок литературы в Татьяновке». Для деревни его приезд был не просто праздником, а великим торжеством.
Клуб нашей деревни в лучшем случае вмещает человек семьдесят. На лавках место всего для пяти десятков татьяновцев. И то едва ли. А в зал набилось человек двести. Не меньше. Пришли все мои соседи и друзья. Баба Прыся, Петр Васильевич Чуркин и его супруга Мария Антоновна, древний пенсионер Николай Егорович Коков, его одноклассник Федор Иванович Ванин.
Мария Антоновна надела шубу, которую ей «девки справили». Как я понимаю, старшей её дочери Галины шуба, раньше дочери служила верно, теперь вот у Антоновны. На плечах у бабушки платок черный с огромными красными розами. Старшего ее сына подарок, Антоши. Антоша из деревни и не уезжал далеко, дом напротив маминого. Правда, сейчас он у Екатерины Алексеевны Мариной живет, с петлей на шее, но он туда не сам залез, Катька приворожила. Попробуй, переставь теперь Антошу на добрые путя? В двенадцать ночи Екатерина Алексеевна в трубу печки и прямиком на Чуркино болото. Там каждую среду шабаш всей нечисти. Хватанут по стопке Васьки Шишкина самогона и пошли перебирать, кому из деревенских чем-нибудь опостылеть. Я как узнал об этом, больше Катьку и знать не знаю. Мама милая, сделано мне, точно сделано. Шестьдесят два года, а до сих пор не женатый.
Несмотря на девятнадцатое марта, было холодно. Дул хиус. По этой причине сосед мой Николай Егорович Коков пришел в новых валенках, новой шубе, на голове шапка ондатровая. Егорыч считает себя в Татьяновке состоятельным и самостоятельным. Любит быть в центре деревенских событий, шумных разборок. Всегда на виду.
Алла Сергеевна Нервотрепова сидела на скамейке в конце зала, в расстегнутом пуховике. Потому как нет такого пуховика в мире, который можно было застегнуть на её животе. Она жалостливыми глазами смотрела на шедшего по залу Святослава Викторовича, первую свою любовь.
Брат мой, Святослав Викторович, редактор газеты из города Зеленоморска, что рядом с Татьяновской, депутат городского Совета, сейчас возглавляет горсовет. В дорогом костюме, в Америке купил, при красном галстуке и белой рубашке. Запонки на рубашке золотые, в виде сердечек. В каждой запонке по девяносто девять граммов чистейшего золота. И еще бриллиантики в них врезаны, искристые, с нежным светом, как иней на девичьих ресницах. Так бы и расцеловал эти реснички, когда Ирина Сергеевна в мороз ходит по Татьяновке. Я из окна своего дома все вижу. Выбежать бы, стать перед ней на колени, обнять ноги Ирины Сергеевны и закричать на всю Вселенную: «Ирочка, я тебя люблю!».
За деньги, что потрачены Святославом Викторовичем на этот будний костюм, он сам так про него говорит, можно построить в Татьяновке двухэтажный коттедж сто на сто и отопление к нему провести прямо из Москвы. На свой внешний вид братец мой денег не жалеет. Каждый день у косметолога, дорогущей косметикой она от него старость отгоняет. Завершается все медовой маской, полчаса с ней нужно лежать. Потом смывается все это теплой водой с кашицей белены. Белена с хреном обязательна, если хочешь кожу лица облагородить. И обязательно час в день Святослав Викторович в спортзале. Я тут днями случайно увидел у него на подбородке намек на морщинку. Хорошо хоть валерьянка в кармане была, полпузырька выдул. Отдышался и к отцу Никодиму в Уяр, три свечки во здравие Святослава Викторовича сразу поставил. Воды святой купил, тайно, ночью окропил ею ворота его дома, крыльцо и скамеечку у окон, где он любит сидеть днем.
Сусе Христе, сохрани здоровье моему брату.
Если Святослав Викторович даже случайно мимо меня проходит, я из уважения к нему сразу по стойке смирно и кланяюсь, кланяюсь. Может когда-нибудь братуха меня в своей газете напечатает.
Брат кивал головой всему залу сразу. Кроме Иришки Ивановой. В обиде он на неё из-за измены. Ведь он, как депутат, её помощником своим сделал, жениться собрался. Даже уже со своей первой женой развелся. А тут Иришка фортель выкинула с приехавшими в Татьяновку депутатами Государственной Думы. О такой измене брат мой и подумать не мог. Остался до сих в одиночестве. Но бобылем в деревне не числится. С неделю назад привозил в деревню новую свою помощницу. Как ему не завидовать. Далеко этой девушке до Иришки, как воробью до соловья. Но улыбается, будто большой-большой букет незабудок вам подарила. Я первый к ней подошел и поздоровался. А потом в магазин, за хлебом. Вижу, там Ирина Сергеевна Марфутке – продавщице, что попало об этой девушке говорит. Соперницу учуяла. Ох и кровожадные наши женщины, все. Только о себе думают. Когда вернулась Иришка из Москвы, Малакова невестка пыталась её в дом не пустить, месяц уже тут прожила, привыкла. А Васьки дома не случилось. на работе. Невестка эта молодая, молодая, а ухом не поворачивайся, откусит. Будто его и не было.
Ну, а в клубе, пока Святослав Викторович к своему месту шел, завклубша Манька Выпискина в это время терпеливо стояла возле его места в первом ряду. Ждала, когда Святослав Викторович подойдет и угнездится на свое любимое место. Не дай бог, кто-то из посторонних его раньше займет. Подумать страшно, что будет, если Святослав Викторович не сядет на первой скамейке. зеленоморские депутаты ни о какой помощи нашему клубу и думать не будут. И саму Татьяновку выбросят из своих мудрых голов. Будем сами пол мыть в клубе, по очереди, и сучья таскать из лесу на отопление. Интересно, интересно, кого Иришка попросит мыть пол за себя? Может, меня! Хоть бы с тысячу заработать, да Катерине Мариной долг отдать.
Васьки Шишкина четвертая жена Иришка появилась в клубе в обворожительной белой шубке. Низ шубы синим бисером взят, а пояс из яркого, яркого бисера. Воротник шубы из двух песцов белых. По всему воротнику черные кисточки из соболей. На голове белый-белый платок с кистями. Перчатки белые. Волосы по плечам шубы и по платку распущены. А на платке птицы волшебные вышиты, с золотыми перьями, горящими, как солнце.
Иришка шла к Владимиру Степановичу, сначала издалека глянула на него, вроде счастьем насквозь прошила. И это при всем народе, мама милая, Мария Антоновна судила потом Иришку, какая она бессовестная, дорогому человеку в душу лезла без мыла. Разве можно молодым бабам так себя вести?
– Совести-то у Иришки, поди, давно нет, – говорила она мне. И категорически рубанула бессердечным выводом: – Кому ты нужна, заноза деревенская. Пусть Ваське спасибо скажет, что подобрал.
Кто у них кого подобрал, только Иришка знает. Увлечь женатого Василия Михайловича на долгую семейную жизнь за два часа совместной поездки в поезде «Красноярск – Абакан» двух незнакомых прежде людей только Иришка может. Такие у ней разговоры с мужиками, быстрые и решительные.
Сейчас Иришка в самое сердце ударила знаменитого нашего писателя. Я с ним рядом сидел, все видел и понимал. Топилин только наклонился и шепотом спросил: «Кто это?». Я и ответить ничего не успел. Иришка еще раз бросила Степановичу вызывающий женский взгляд синими своими глазками, в которых сразу все небо колышется. Наклонилась к писателю и зажурчала весенним ручейком. Нежный такой голосок. На него сразу любое сердце откликается, даже самое каменное. Когда она наклонилась к нему, я увидел, вопреки всему, что рука известного писателя сама легла на плечо Иришки.
– Владимир Степанович, – вы мне книгу подпишете? – шептала Иришка
– Да-да, – заторопился Володя, и прижал Иришку левой рукой к своему плечу. В правой у него ручка. – Сейчас вот фамилию, имя, отчество только скажите. Рад с вами познакомиться. Если что нужно, пишите. Я вам еще книг вышлю.
Пока он ей подписывал «Тропу бабьих слез», Иришка смотрела на заполненный зал и как бы говорила: вот как меня настоящие писатели принимают! А что наш Статейнов? – про него и слышать не хочу. Его только в Татьяновке и знают.
Сам Васька Шишкин шел сзади своей жены. Но и ему тоже место в первом ряду держат. Вся деревня знает, что на нем за туфли, он их по праздникам и зимой, и летом носит, за сто двадцать тысяч рублей. Такие вот туфельки из Парижа у Василия Михайловича. А у меня уже не туфли, по старости они в чуни превратились. Разбитые, по швам по несколько раз прошитые. Никакой крем их долголетие не скроет. Мне их Петр Васильевич Чуркин с Марией Антоновной подарили еще на сорокалетие. А сейчас за шестьдесят тикает. Как я в таком заношенном виде рядом с Иришкой стану? Плачь, не плачь, не умею я деньги зарабатывать, как Святослав Викторович. Или Николай Егорович Коков. Или как наш деревенский мужик по прозвищу Бройлер, как его имя на самом деле, в деревне никто и не знает. Бройлер всю жизнь круглый год растит в большой теплой стайке цыплят и продает их тушки на уярском базаре. Во всяком случае, его машина в деревне вторая по стоимости. А первая у Святослава Викторовича.
Когда брат мой двоюродный едет по дороге, собачонка Лиза, что значит умница, сразу на обочину, голову вверх и лаем его приветствует. Пока машина мимо не проскачет. Здоровается Лиза. Святослав Викторович все видит, часто ей кусок колбасы за десять тысяч килограмм выбрасывает. Она обязательно половинку подарка мне принесет и на крыльцо положит.
Генки Кутина собачонка Лиза почти все о деревенской жизни знает. Она – единственная собака в деревне, которая сама по себе завела моду на всех собраниях в клубе за шторкой блаженствовать. Шторы в клубе до пола, Лиза забьется где-нибудь под штору и смотрит оттуда, что в зале творится. Из всех татьяновцев она почему-то страшно не любит Ирину Сергеевну Иванову, где бы ни увидела её, лает без умолка. И в клубе рычит. За что Василий Шишкин не раз вздымал собачонку в воздух добрым пинком, этим самым туфлем за сто двадцать тысяч. На том свете Василию за все придется рассчитаться. И за Лизу тоже. Она ведь лает на Ирину Сергеевну неслучайно, недоброе в ней чувствует. Разве так хорошая жена должна любить Ваську? Взяла и убежала с депутатом в Москву! Ваське бы поклониться Лизе, а он пинком её благословляет.
Как расплатился Генка Кутин с Шишкиным за построенную баню, Васька сразу в Красноярск и вернулся с невиданными раньше в Татьяновке обутками.
В клуб супруги пришли под ручку. Они всегда так прогуливаются. Иришка, как соломинка, из распрекрасных прекрасная. Васька, плотник татьяновский, два метра ростом, и пузо свисает не меньше чем на два метра. Если Василий Михайлович поднялся на крыльцо клуба, никто больше во входную дверь не сунется. Без пуза его не взвешивали, а с пузом сто пятьдесят килограммов. Зашпилит проход этим пузом: ни туда, ни обратно. Василий придавит тебя царем-животом и не услышит. Даже Генки Кутина собачонка Лиза сначала Василия Михайловича пропустит, только потом сама в зал юркнет.
Подписал Владимир Степанович Иришке книгу, Иришка еще раз улыбнулась, словно обещала писателю золотые горы, наклонилась и нежно так прикоснулась губами к его губам. Мама милая, как я её люблю, но мне, мне-то, никогда от неё никакого внимания. Хоть плачь! Ну почему, почему Иришка не моя, а с этим плотником кукует?
Зная о встрече Топилина с деревней, приехали в Татьяновку учителя из города Заозерный, это центр нашего Рыбинского района. Из Уярского района на микроавтобусе весь коллектив районной библиотеки, из Авды, Ново-Пятницкого, Стойбы, Рыбного, еще одного районного центра – Ирбея. Директор Рыбинской ЦБС Елена Николаевна Харитонова привезла своих сотрудниц на большом автобусе. Какие у ней красавицы библиотекарши! Умницы, таких еще поискать. Увы и ах! Ни у кого из них нет белой шубы, как у Иришки, и польского славянского платка с белыми кистями, с вышитыми золотом перьями жар-птицы. Извините, пожалуйста, девчата, но не могу не сказать правды, ни у кого из вас нет такой благородной шеи, как у Иришки. Ни морщинки, ни бугорка на коже, Иришка, по-моему, и булку хлеба сама не разрежет, Васька над ней пыхтит.
А славянский платок из Польши Василий привез Иришке из турпутевки в Польшу. Потому такой платок единственный в районе. Иришка чужую находку в одежде сроду на свои плечи не накинет. Мама милая, какие у ней плечи! А белизна шеи прозрачней снега. Девки, и наши, и приезжие, – все на Иришку как на змею смотрят. Завидуют. Особенно Алла Сергеевна. Она как узнала, что между Иришкой и Святославом Викторовичем горел тайный роман, наказала своей подруге Наташке Шкеевой купить в охотмагазине капкан и поставить его возле калитки Святослава Викторовича именно на Иришку. Иришку спас я. Она и ничего не знает об этом.
Алла Сергеевна ставила его ночью. А Иришка ранним утром должна была принести Святославу Викторовичу свежие пироги. Нервотрепова присыпала насторожку капкана зеленой травкой и с передышкой, из-за веса, уползла домой. А я сразу туда палку, в насторожку, и утащил капкан в крапиву своего огорода. От греха подальше. Не могу допустить, чтобы ножка Иришка пострадала. Что ни говорите, Алла Сергеевна Нервотрепова не самый милосердный человек в деревне.
Наконец, все книги подписаны, на столе ни одной, мы сделали пятнадцатиминутный перерыв, съездили к моему дому и коллективно там сфотографировались. А когда снова вернулись, фотосессия продолжалась еще часа три. Каждый хотел с ним сфотографироваться. Я часто бываю на встречах Владимира Степановича, и всегда фотосессии с ним часа на два-три. Владимир Степанович – единственный писатель в России, к которому такое внимание.
Когда фотографировались на улице, первой, это и понятно, подошла к нему Ирина Сергеева Иванова, Васьки Шишкина четвертая жена, потом они сфотографировались втроем. Васька сел на стул, с одной стороны писателя, Иришка с другой.
Иришка ткнулась на стульчик рядом с Владимиром Степановичем так, что почти на коленях у Топилина оказалась. Прижалась боком к писателю, положила ему голову на плечо. Смотрю на фотографию эту: такое впечатление, что четвертая Васьки Шишкина жена и Владимир Степанович всю жизнь знакомы и прожили её вместе. Во мне все прямо горит от зависти. Талантлива Иришка как женщина, очень способный психолог. И Степаныч в улыбке расплылся, и она. Вроде сто лет знакомы и лет семьдесят уже под одной крышей вместе. Если человек талантлив, он талантлив во всем.
Я никогда никому не говорил и сроду не скажу, что больше всех любил и люблю Иришку. Пусть эта тайна со мной умрет. Но нищета моя так пасмурна, что Иришка и слушать про меня не хочет. Васька ей деньги несет, а у меня даже пенсии нет. А у Иришки две девочки от двух первых мужей. Первая от полковника милиции Юрия Викторовича. Но это все в тайне держится. Бабы наши только шепотом обсуждают такую ошибку когда-то совсем молодой девушки. Юрка все-таки полковник, власть. Пришпилит штраф за издевательство над Иришкой тысяч на сорок, рассчитывайся.
Иришка только школу в Переясловке окончила, а Юрий Викторович участковым милиционерам там работал. Ой, как закипела у них дружба. Юрия Викторовича жена Маринка как-то встретила возле клуба Иришку и волосенки ей на голове уполовинила. А Юрка пришел домой, стал на колени перед образами, перекрестился, достал пистолет, заревел жене: прости! Пистолет к уху своему поставил, стреляться собрался. Правда, потом выяснилось, пистолет был не заряженным, во-вторых, из него уже лет пять как боек выпал. Тогда участковым патроны не выдавали. Не было в стране своих патронов, все в Америку увезли. Куда деваться, сдала жена назад, простила мужа.
Иришка Юрке в отместку тут же замуж за главного зоотехника колхоза вышла. Но немного они прожили. Иришка этого супруга в бараний рог скручивала. Не выдержал, уволился. Но алименты, говорят, платит. Ходят слухи, что еще год назад Васька Шишкин девочек на свою фамилию переписал. Отказался от этих алиментов. Теперь у Юрия Викторовича родной доченьки нет. Он больше в Татьяновке живет, чем в Зеленоморске. Сидит один, как кукушонок, в окошко на улицу подглядывает. Ходят, ходят к нему на прием и за советом к лучшей жизни, завклубша вечерами пробирается. Не эта, которая первая была, а вторая или третья, с образованием. Марфутка иногда из магазина Юрию Викторовичу хлеб заносит, ей все равно по пути. Он с ней сразу рассчитывается. Анютка Малакова два раза в день ходит к нему пол подметать. Какие-то юридические дела Катя Марина у него в доме утрясает.
Девочки сейчас у Иришки, как сыр в масле катаются. И одеты, и обуты, и в соседнюю деревню их в музыкальную школу два раза в неделю возят. Иришка их сегодня с Владимиром Степановичем сфотографировала. Хорошая им память о приезде писателя в Татьяновку останется. Васька на фото справа от писателя сидит, чуть впереди Топилина две девочки, а Иришка слева, вроде как у сердца писателя. Вот так, мигом и пролетела встреча с Владимиром Степановичем. Эх-х! О чем я плачу? Вся жизнь как огонек спички пролетела.
Топилин уехал из Татьяновки, на душе стало пусто и тревожно. Даже страшно за писателя. Ему до дому шестьсот километров. И за рулем сидеть только Володе. Машина-то с ручным управлением.
Мы гостя, конечно, покормили, попоили чаем. Невестка Ешки Малакова, Анютка, щи со свиными ребрышками варила. Такие годы, семнадцать лет, а мастерица на кухне. Угостили мы писателя бутербродами, которые сама Иришка делала. А кто еще в Татьяновке может купить себе икры на бутерброды, кроме Васьки Шишкина? Иришка и в машину запихала Володе какой-то пакет.
Николай Егорович в эту же дверь машины положил запечённого в тесте молочного поросенка. Старик до сих пор ищет любую возможность рассказать людям о проходимце Николае Троценко, в свое время обидевшем его.
Егорыч всю встречу с Топилиным в деревне старался рассказать писателю об этом прохиндее, который украл у него двадцать пять лет назад двух поросят, и предлагал Володе написать про проходимца в газету. Пропесочить, как положено. Тогда деревня Троценка на поруки взяла, не допустила дело до суда. Старика это сильно обидело.
Но Егорыч специально не был записан в сценарий встречи в Татьяновке Владимира Степановича, и слова не получил. Хотя рвался на сцену. Катька Марина, юрист деревенский, праздник вела и не дала Егорычу никакой возможности выступить. К тому же опасно его ставить на сцену. Не замолкнет сроду. Двадцать четыре часа может про себя рассказывать без перерыва. И любой праздник деревни легко превратит в свой литературный бенефис.
Постаралась и баба Прыся, заранее зарубила большого гусака, посолила, проперчила его, и всю прошедшую ночь коптила забитую птицу горячим копчением. А сырой талы с речки я ей полную коптилку натаскал. Коптить нужно только сырым тальником, желательно весенним.
Теперь вот попросила баба Прыся Володю взять подарочек. Топилин его с радостью принял. Обнялись они на прощание. А я это моментально сфотографировал. Порадую потом соседку фотографией. Бабушка и меня периодически подкармливает гусятиной.
Иришка еще раз поцеловала писателя при расставании. Господи, Боже мой, видели бы вы этот поцелуй, не знаю, как я-то там не умер от зависти. Запросто мог на инфаркт наступить. Закрылись бы мои глазоньки на веки вечные раньше времени. Вы бы уже про меня и не вспоминали.
Самое страшное для человека – неразделенная любовь. Иришка, Иришка... Хоть бы ты мне спасибо сказала, что уговорил Владимира Степановича приехать к нам. Где бы ты еще с ним встретилась? Бессердечная.
Стою, переживаю. Дорога Владимиру Степановичу дальняя, а он уже далеко-далеко не мальчик. Нагрузка непомерная.
Сел на старенькое крыльцо нашего разваливающегося клуба, какое-то время смотрел в сторону сворота, по которому укатила Володина машина на Московский тракт. На улице ни человека. Вдруг заметил, что по щекам слезы. Размазал их руками и еще больше расчувствовался. Таких счастливых дней, как сегодняшний, у меня очень и очень мало. Да и у всей деревни – тоже. На пальцах одной руки посчитать можно. С таким великим писателем целый день провели вместе.
Владимир Степанович, пусть вас сегодня и завтра и еще долго и долго берегут наши Боги. Ваши книги нужны не только нам, в Татьяновке, а всей России, миру. Точно так же нам нужны солнце, хлеб и вода. Без них нас просто не будет как людей. А душам нашим нужны ваши книги.
Всегда помним о вас, ваших изданиях. Вы не для того прошли испытания Господа, чтобы вести с кем-то пустые споры, искать какие-то доказательства невесть на чьи упреки. Ваша забота писать. Дарить нам свои книги и снова писать. Работа – главная истина для избранных. Такое вам послушание от Неба – славить язык русский и Русь. Мы молимся, чтобы Господь и дальше помогал вам, а значит и всем нам тоже.