Александр ДРАЧЁВ 
Александр ДРАЧЕВ
МУХА
Рассказ
Шоркающее скырканье метлы по асфальту разбудило Николая Старшинова. Он проснулся от охватившего всё его существо первобытного, животного ужаса. Всё тело в мгновение ока покрылось холодным потом. Николай лежал, не решаясь выглянуть в окно. «Эта сумасшедшая голова не оставит меня в покое. Ему никак не вдолбить, что я не тот, кого он ищет. Я к их делам не имею ни малейшего отношения. Они сами по себе, я сам по себе», – и с огромным трудом преодолевая приступ страха, Николай стал поднимать голову над оконным стеклом. На какую-то долю секунды его взгляд снова скользнул по мёртвому телу мухи, неподвижно лежавшему между двумя рамами. Эта муха уже вторую неделю мозолила ему глаза.
Наконец он увидел этого человека. Это и впрямь оказался дворник. Он елозил метлой по тротуару, сгребая вытаявший после зимы мусор в небольшие кучки. Подцепляя совком, он складывал плоды своего труда в видавший виды хозяйственный мешок. Он выполнял работу сноровисто и деловито, но Николай доподлинно знал, что это одна только видимость, внешняя маскировка, а на самом деле он совсем не тот, за кого себя выдаёт. «Вижу тебя, как облупленного, знаю, что у тебя на уме. Халат синий нацепил, под дворника косишь, но как бы ты ни рядился, меня не проведёшь», – и в это мгновение дворник поднял голову и встретился взглядом с Николаем. Зловещее выражение глаз уборщика не сулило Николаю ничего хорошего. Он вновь содрогнулся и ничком упал на постель, чтоб только не видеть этого страшного человека, которому дана власть быть вершителем его судьбы. Сердце у Николая застучало как барабан. Начали холодеть кончики пальцев, и дело, скорее всего, снова кончилось бы тем, что пришлось глотать постылую таблетку, но в эту минуту пациент, лежавший на соседней койке, который поступил в отделение только вчера вечером, неожиданно заорал, и его утробный дикий вопль был так страшен, что разбудил всех больных в палате. Все остолбенело уставились на новенького, не осознавая спросонья, что происходит, и только один Литвинов лежал с отрешённым выражением глаз, даже не взглянув на виновника переполоха. Через минуту появилась медсестра, а возле дверного косяка пристроился санитар по прозвищу Дантист. Медсестра, не глядя в глаза крикуну, спросила, всем тоном своего голоса стараясь выказать участие к его плачевному состоянию:
– Что с вами?
Новичок судорожно сглотнул и сдавленным шёпотом пролепетал:
– Муха в голове!
– Успокойся. Скоро придёт врач и поможет тебе от неё избавиться.
Слова медсестры произвели успокаивающее действие на новичка, но Николай знал, что это вздор, ерунда, полнейшая чушь, что никакой врач на свете не в состоянии избавить человека от угнездившейся в его голове мухи, что панацеи для этого в мире ещё не придумано. Но странное дело – этот чудовищный истошный крик как будто что-то стронул в душе Николая, приглушил в нём гнетущий страх преследования. Когда Николай вновь выглянул в окно, на улице уже никого не было. Между двумя рамами по-прежнему торчала мёртвая муха, и если раньше Николай не обращал на неё внимания, то теперь он пристально присмотрелся к ней. Муха, по-видимому, уснула осенью и за время пребывания в межрамном пространстве успела пересохнуть, и Николай знал, что теперь, едва только стоит надавить на неё пальцем, она затрещит и превратится в прах. У Николая мелькнула мысль, что сделать это можно только тогда, когда будет вынута зимняя рама.
На крайней у двери кровати лежал Литвинов.
Никто не знал его имени, а только фамилию, когда того выкликивала медсестра, призывая в процедурный кабинет, куда он уходил молча и молча же возвращался. Литвинов целые дни лежал на кровати и ни с кем не разговаривал. С тех пор как ему стали давать лекарства, в его движениях появилась лёгкая заторможенность. В первый же день его поступления в больницу, когда Литвинов раздевался перед сном, Николай увидел на его левой руке несколько поперечных шрамов.
Только один раз Николай слышал его отчаянно надрывный голос. Это случилось вчера, когда в туалете ремонтировали сгоревший электрический патрон. В туалет никого не пускали, чтоб не мешать электромонтёру устранять неисправность. На страже стоял сам Дантист. Но Литвинов, умоляюще сложив на груди руки, стал упрашивать санитара запустить его внутрь, потому что у него, якобы, случился понос от таблеток. Дантист снизошёл, и Литвинову посчастливилось проникнуть в полусумрак туалета. Когда электромонтёр закончил работы, Литвинов несколько раз ходил туда, но злостные курильщики, а пазило напропалую почти все отделение, мешали ему исполнить то, что он задумал. И только поздно ночью, когда уже все спали, с неимоверным усилием, перебарывая дремоту и захватив полотенце, ему удалось надёжно спрятать приобретённое сокровище.
Сегодня за обеденным столом Литвинов сидел как-то неестественно прямо и брезгливо отодвинул на край тарелку с манной кашей. Обладатель мухи в голове хотел последовать его примеру, но Николай беспрекословным тоном потребовал от него не делать этого:
– Ешь, тебе потребуются силы, – строго сказал он.
В столовой выяснилось, что новичка зовут Вадимом. Перед поступлением в больницу он не спал семь суток, а потом, к отчаянию жены, начал громко стонать и яростно биться головой о стенку, чтоб выколотить проклятую «муху» из своего черепа. Первые дни он другими способами пытался изгнать её: оглушительно сморкался и через каждые пять минут промывал ноздри струёй воды из резиновой груши, курил, пуская дым только через нос, но все эти жалкие потуги не приносили желаемого результата. Жена с тревожным подозрением следила за ним и делала робкие попытки отговорить его от этих бессмысленных упражнений. Но Вадим видел, что она ничего не понимает, абсолютно не верит, что ему во сне забралось в голову отвратительное насекомое и не перестает жужжать там целые сутки напролёт. Литвинов не прислушивался к пустым разглагольствованиям Вадима. Его совсем не интересовали мушиные сетования. В душе Литвинова формировалось твердое намерение, и ему нужно было выбрать время и место, чтоб никто не смог помешать ему в его предприятии.
У дверей в палату торчала санитарка Люся. И хотя ей было уже далеко за пятьдесят, все называли её только по имени. Когда Николай сделал движение протиснуться в комнату, она, сделав испуганное лицо, тревожно прошептала.
– Нельзя. Идёт проверка.
Сквозь приотворённую дверь было видно, что в палате орудует Дантист. Он беззастенчиво перерывает содержание прикроватных тумбочек, срывает одеяла и простыни, перетряхивает подушки, переворачивает матрасы.
Больные безучастно шатались по коридору, и никто из них не разговаривал друг с другом. Только один, совсем уж тяжелобольной, остановился возле Николая и Вадима. Язык у несчастного страдальца всё время вываливался изо рта, и он безуспешно пытался вернуть его на место. «Эк, как его скрутила болезнь», – мелькнуло у Вадима, но Николай, как будто поймав его мысль, сказал только одно слово: «галоперидол».
Вадим вначале не понял, и только через минуту до него дошло, что причиной вываливания языка является не болезнь, а реакция организма на принимаемое лекарство.
Дантист закончил свою работу и, прежде чем запустить больных внутрь, потребовал вывернуть карманы пижам. Кроме сигарет там ничего не обнаружилось.
Николай улёгся на койку и хотел посмотреть в окно. Всякий раз прежде, когда он исполнял это желание, лёгкий озноб прокатывался у него по спине, но удивительное дело – то ли чудовищный крик Вадима, то ли предельно откровенный его рассказ послужили причиной к этому, но сейчас он впервые не ощутил в душе никакой тревоги, охватывавшей его раньше. Сквозь толстые прутья железной решётки Николай увидел, как по асфальтовым тротуарам больничного двора четверо счастливчиков совершают променад под бдительным и строгим приглядом Дантиста. Выход на прогулку дозволялся только с разрешения лечащего врача.
Четвертый пациент палаты – грузный седовласый мужчина по имени Ким Петрович, работавший некогда психиатром в этой же больнице, опять колдовал над портретом какого-то бородатого незнакомца. Он установил портрет на стуле, поставил перед ним носовой платок и начал свои регулярные камлания. Становилось ясно, что Ким Петрович считал лицо на портрете очень авторитетным человеком, чуть ли даже не пророком.
– Все жаждут свободы, – повернувшись к Вадиму, внушительно произнёс Николай.
– Что? – простодушно удивился Вадим.
В его наивном восклицании Николай уловил подлинную заинтересованность и поэтому начал дальше развивать свою мысль.
– Свобода лечит. Мы лишены свободы и поэтому мы гибнем. Вот у тебя муха в голове. Она лишила тебя свободы. Ты выздоровеешь и станешь свободным только тогда, когда избавишься от мухи. Когда она станет свободна от тебя, а ты от неё. Она тоже жаждет свободы. Для каждой живой твари свобода превыше всего. Ни таблетки, ни уколы, ни врач тебе не помогут. Они нанесут тебе вред. Все лекарства – величайшая мерзость в этом мире. Тебя спасёт только свобода. Свобода существовала уже тогда, когда ничего во всей Вселенной ещё не было. Свобода первична, а всё остальное вторично.
Вадим зачарованно слушал своего нового приятеля. За всю жизнь никто не разговаривал с ним такими словами. Они поразили его в самое сердце. «Он великий человек», – с восхищением подумал Вадим. Литвинов лежал, устремив глаза в потолок и совершенно игнорировал пустопорожнюю болтовню Николая. Ким же Петрович продолжал как китайский болванчик бить поклоны перед своим рукотворным идолом.
– Муха не в голове, – вдруг твёрдо сказал Николай.
Вадим вздрогнул и напрягся.
– А где? – замирая от волнения, спросил он.
– Муха на окне между рамами.
Вадим стремительно вскочил, перегнулся через кровать, на которой лежал Николай, и действительно увидел муху, лежавшую на спине с поднятыми кверху лапками.
– Но она мертва, – недоверчиво протянул Вадим.
– Нет. Она просто спит. Мухи имеют привычку засыпать осенью и просыпаться весной. Надо дать мухе свободу. Это излечит твой мозг. Муху надо оживить.
Николай с явным удовольствием отметил, что Вадим глубоко вдохновился идеей вернуть муху к жизни и готов сию же минуту приступить к её воскрешению из мёртвых. Николай неспешно поднялся, подошёл к Литвинову и в упор уставился тому прямо в лицо. Литвинов брезгливо скривил губы в кисло-насмешливой ухмылке, догадываясь, чего хочет добиться от него Николай. «Зря размечтался, глупенький. Я для себя старался, а не для дяди. Вам для баловства нужно, для глупой мёртвой мухи, а у меня дело жизни и смерти», – с тоскливой злобой думал он.
– Чего там у тебя? – спросил Николай.
– Не твоё дело, – огрызнулся Литвинов.
При этом ответе Николай, будь он помягче и поделикатнее характером, в сердцах плюнул бы и отошёл в сторону, но случилось нечто совершенно обратное.
– Как раз моё. Не хочешь показать по-хорошему, покажешь по-плохому. Доставай живо, а то схожу за Дантистом, он быстро из тебя всё вытряхнет.
Упоминание ненавистного имени неотразимо подействовало на Литвинова. Он нехотя сел на кровати, расстегнул пижаму и развязал полотенце, обвивавшее его стан на манер пояса. Из полотенца он извлёк отвёртку с острым и плоским наконечником.
– Только с возвратом, – протягивая её Николаю, сердито потребовал он.
– Само собой.
– Ловлю на слове.
– Конечно. Уговор дороже денег.
Ким Петрович по-прежнему исполнял свои религиозные экзерсисы, как будто совсем не замечая того, что происходит в палате.
В глазах Вадима при виде отвёртки вспыхнул и ярко загорелся живой огонёк. Он тут же принялся проделывать сквозное отверстие в рамном переченьке, как раз напротив того места, где лежала мёртвая муха. Дерево за долгие годы высохло и с трудом поддавалось воздействию острой отвёртки. Вадим с таким рвением взялся за работу, что забыл обо всём на свете.
Он, чтоб не терять понапрасну драгоценное время, хотел отказаться от ужина, но Николай настоял не делать этого, мотивируя своё требование тем, что отказ Вадима от пищи может вызвать подозрение у медперсонала, и тогда вся идея может пойти насмарку. После ужина Вадим снова с жаром принялся орудовать отвёрткой. К вечеру в оконной раме образовалось отверстие диаметром с копеечную монету. Тут только Вадим заметил, что на внутренней стороне правой ладони у него пузырится огромная водяная мозоль.
Перекуривая в туалете после ужина, Николай заметил на краю раковины крупный кусок хозяйственного мыла. «Люся расстаралась. Ну да из-за мыла бучу не подымут», – подумал он и скрытно, чтоб никто из курильщиков не обратил внимания на его воровской поступок, незаметно сунул кусок в карман пижамы. Уже в палате он завернул мыло в полотенце и спрятал в ящик тумбочки. Вадим лежал на кровати и дул на начавшую саднить кровавую мозоль.
– Спортом занимался? – спросил Николай.
– Было по молодости. Играл в баскетбол. Даже разряд имею – первый юношеский. С тридцати шагов закидываю мяч в корзину.
– Это хорошо. А мозоль надо проколоть и выдавить сукровицу. Завтра подсохнет и станет легче. Сходи попроси иголку от капельницы. Люся даст, она добрая.
Вадим принёс иголку с огрызком прозрачной пластиковой трубки, предварительно с особым тщанием промыв её под краном. После удачного хирургического вмешательства Николай велел напарнику набрать в рот воды и через просунутую в дырку иголку очень осторожно, даже не каплей, а самой малой толикой влаги, смочить брюшко мёртвого насекомого. Вадим всё понял. Без лишних слов он с ювелирной точностью выполнил эту хитроумную операцию. Николай похвалил Вадима за искусно выполненную процедуру «оживления».
Литвинов, вновь обретший своё бесценное достояние, лежал, отвернувшись к двери, и крепко сжимал под одеялом рукоятку отвёртки. «Сегодня ночью, когда все уснут», – думал он, осознав наконец, что его решение утвердилось окончательно и бесповоротно.
За окном наступила полная темнота, когда пришло время принимать лекарства. Иным из больных выписывали почти по целой горсти, но почти все пациенты понимали, что от этих «лепешек» организму причиняется только вред, однако не проглотить, а потом выплюнуть их в унитаз не было никакой возможности, потому что рядом стоял Дантист и всем без исключения заглядывал в рот, чуть ли не залезая туда пальцем, а кто начинал уклоняться от соблюдения режима, рисковал очень запросто нарваться на крайне болезненный укол «серы» в ягодицу.
Однако Николай каким-то образом навострился прятать таблетки под язык, ловко обманывая бдительного санитара. Перед сном, заметив нетерпение Вадима, то и дело подскакивавшего к окну, Николай постарался обнадежить своего новоиспечённого дружка.
– Не суетись. Надо ждать. Больше нам ничего не остаётся. Или свобода, или смерть. Будем надеяться, что муха проснётся. У тебя деньги есть? – без всякого перехода спросил он.
– Жена сунула тысячу рублей. Когда в приёмном отделении спрашивали, я не признался.
– Покажи, – попросил Николай.
Вадим потянулся к верхнему карману рубашки, застёгнутому на пуговицу, и достал аккуратно сложенный пополам новенький кредитный билет. Он протянул его Николаю, но тот движением руки дал понять, чтоб Вадим спрятал тысячерублёвку обратно.
Перед тем как лечь спать, оба приятеля точно заворожённые приникли к оконному стеклу и долго с замиранием сердца любовались на неподвижную жертву своего фантастического эксперимента. Но медсестра выключила комнатное освещение, и в чахлом свете ночника очертания мухи сделались неразличимы.
Во сне Вадиму грезилось, что муха боязливо выползает из его головы. Замирая, чтоб не дрогнул ни один мускул, он вытягивался в струнку, чтоб не спугнуть муху и дать ей возможность обрести свободу. Уже только оставалось мухе проникнуть в ноздрю и выпорхнуть на волю, но внезапный стук напугал её, и она вновь нырнула на прежнее место.
Разочарование оказалось так велико, что Вадим проснулся. Литвинов шарил левой рукой по полу, пытаясь нащупать упавшую с кровати отвёртку. Укол с увеличенной дозой аминазина сделал своё коварное дело, и он уснул раньше всех.
Николая в палате уже не было. Он имел привычку по утрам выкуривать не одну, а сразу две сигареты, причём довольно «жирный» окурок после второй он обычно оставлял одному из больничных бедолаг. Весь смысл существования этого доходяги заключался, казалось, в том, чтобы с утра и до вечера не выпускать изо рта соску с табачной начинкой. Он выискивал в урне ничтожные окурки, настолько мелкие, что их невозможно было удержать в пальцах, добывал из них табак, сворачивал самокрутки из газеты и благодушествовал, с жадным остервенением втягивая в себя ядовитый дым. Невыносимое мучение настигало его, когда нечем становилось затянуться. Подушечки большого и указательного пальцев на правой руке были у него так сильно пропитаны никотином, что приобрели густой жёлто-бурый цвет.
Солнечные лучи уже проникали в палату и заливали верхнюю часть западной стены. Стрелки висевших над дверью круглых часов показывали семь часов утра. Очнувшись от сна, Вадим тотчас же бросился к окну и впился глазами в муху, надеясь заметить в ней признаки возрождающейся жизни. Но его упование на чудо оказалось тщетным. Мёртвая муха лежала как пришитая.
– Ну что? Как она? – спросил возвратившийся из курилки Николай.
– Никак. Лежит как лежала. Мне кажется, она и не оживёт. Зря мы только всё это затеяли, – с глубоким отчаянием и чуть не плача проговорил Вадим.
– Не унывай. Надо верить. Вера сдвигает горы, – весело сказал Николай, счастливый тем, что мучивший его бессознательный страх стал потихоньку затухать в глубинах его души. Опять проснувшись сегодня раньше всех от скрипучего шорканья метлы, он хоть и вздрогнул, но как-то на удивление легко подавил в себе приступ всегдашнего животного ужаса, да и сам дворник, оказавшийся сегодня пожилой женщиной, уже не производил на него такого пугающего впечатления. Легко овладев собой, Николай внимательно пригляделся к мухе и уловил едва заметное изменение в её облике. Муха как будто чуть-чуть потолстела, совсем, впрочем, незаметно для поверхностного взгляда.
Неожиданно появился Дантист и грубым тоном приказал Литвинову вернуть украденный у электрика инструмент. Литвинов начал упорствовать, твёрдо сжимая под одеялом плотную рифлёную рукоятку. Дантист свирепо вытаращил глаза и бесцеремонно выдрал отвёртку из захрустевших пальцев оторопевшего горемыки. Лишившись главной ценности, Литвинов принялся укорять Николая, но тот отнекивался, заявляя, что он тут ни при чём. Вадим тоже наотрез отрицал своё участие в акте доносительства. Во время разборки Ким Петрович как-то боком и с несвойственной ему прыткостью поспешил покинуть палату.
– Вот где собака зарыта, – подытожил Николай и сплюнул на пол.
Между тем солнце поднялось уже достаточно высоко – и то ли живительное действие его лучей, нагревших воздух между рамами, то ли смочившая её тело водяная плёнка, то ли твёрдая вера Николая, что муха непременно воскреснет, сделали своё дело – чудо действительно случилось: муха начала подавать признаки жизни и зашевелила крылышками, стараясь перевернуться на лапки. Необыкновенный восторг овладел душой Вадима. От избытка чувств он уже был готов кинуться на шею Николаю, но, натолкнувшись на его достаточно прохладный взгляд, окоротил своё намерение.
– Не радуйся раньше времени. Мухе надо перевернуться, а это очень и очень непросто, – пригасил его ликование Николай, пристально наблюдавший за безуспешными попытками мухи принять естественное для неё положение. Вадиму невыносимо жалко было смотреть на бедное насекомое, изо всех сил стремившееся преодолеть силу земного тяготения.
Когда подошло время обеда, Вадим наотрез отказался идти в столовую, ссылаясь на полное отсутствие аппетита.
– Не дури. Тебе потребуются силы, – урезонил его Николай, и Вадим, послушный его воле, поплелся за приятелем, думая не о тарелке супа, а волнуясь за судьбу своей любимицы, изнывающей от тяготы между двумя рамами. Пока обедали, Вадим сидел как на иголках, ежеминутно порываясь вскочить и бежать к заветному окну. На почве нервного переживания у него забурлило в кишечнике, и вначале пришлось бежать в туалет. Даже не ополоснув рук, он ворвался в палату и прилип к стеклу, но как ни вглядывался, нигде не мог обнаружить своё вожделенное сокровище. Ему представилось, что пока он трапезничал, а потом справлял нужду, Ким Петрович каким-то образом умудрился отворить форточку и задавил муху. С побледневшим лицом он подскочил к старику, самозабвенно творившему свой обычный молебен перед портретом бородача.
– Где муха? – едва сдерживаясь от ярости, крикнул Вадим.
Ким Петрович опешил и сперва не понял, чего от него добиваются, а когда до него дошёл смысл вопроса, он спокойно ответил, как будто это было вполне рядовое и ничем не примечательное событие.
– Жужжит в окне.
И в это мгновение Вадим действительно услышал в воздухе едва различимое дребезжащее зудение, которое невозможно было спутать ни с каким другим звуком на свете. Муха летала.
– Что? К полёту готова, – хмыкнул Николай, вернувшись из курилки. Он с удовлетворением вгляделся в окно, где энергично егозилось одно из самых удивительных созданий земной эволюции.
– Ну, Вадя, теперь нужно сделать главное дело – выпустить муху на свободу.
– Надо открыть окно, – догадался Вадим.
– Ни окно, ни форточка не открываются. Не положено. Надо дожидаться, пока выставят зимнюю раму. Это будет после майских праздников.
– Но муха умрёт, – ужаснулся Вадим.
– То-то и оно. Готов ли ты к подвигу? Не сдрейфишь?
Вадим поклялся честью матери, что готов на всё, лишь бы дать мухе свободу.
– Гони деньги, – сказал Николай. Вадим без малейшего промедления передал ему зелёную купюру. В коридоре Николай отыскал Дантиста и сказал, что у него есть к нему очень серьёзное предложение.
– Чего тебе? – недоверчиво пробормотал Дантист.
Николай в двух словах объяснил ему суть дела и показал банковский билет. Вид новенькой, недавно только выпущенной в обращение бумажки произвёл на Дантиста отрадное впечатление, хотя незаконность сделки слегка отревожила его.
– Надежен ли? Не учудит?
– Вполне смирен. И фамилия соответствующая – Смирнов.
– Не дать бы маху, – с сомнением сказал Дантист.
– Скажешь, что врач разрешил, никто ведь не пойдёт выяснять. Да никто и не спросит.
– Резонно, – ответил Дантист и принял купюру.
После завершения сделки Николай, передавая Вадиму кусок мыла, сказал:
– Не перепутай окно. И не промахнись. Хватит сил добросить до второго этажа?
– Смеёшься, – парировал Вадим.
Через полчаса Дантист собрал группу душевнобольных из пяти человек и вывел их на прогулку. Только тут, вдохнув полной грудью свежий апрельский воздух после душной и затхлой атмосферы психиатрического отделения, Вадим почувствовал могучую прелесть свободы и обрёл полную уверенность, что он сейчас избавит свою муху от заточения. На одну секунду он усомнился, правильно ли определил окно своей палаты, но когда заметил за стеклом мелькнувшее лицо Николая, сомнения его сразу отпали.
Когда Вадим запустил куском мыла в окно, стекло наружной рамы разлетелось вдребезги, и с непередаваемым ощущением он увидел, как сквозь прутья решётки мелькнула едва заметная точка и тут же растворилась в тёплом весеннем воздухе.
– Муха свободна! – воздев руки кверху, возопил Вадим, и хотя Дантист успел крепко схватить его за шкирку, он, тем не менее, почувствовал вдруг, что муха освободилась не только из оконной темницы, но также и из его головы, и это новое ощущение так поразило его, что он громко и заразительно расхохотался.
***
Через две недели по настоятельнейшему ходатайству жены Вадима Смирнова выписали из психиатрической больницы с диагнозом «шизофрения», а санитара Дантиста уволили с работы по его собственному желанию.