Никита БРАГИН 
Никита БРАГИН
ПОД КРЫЛОМ СЕРАФИМА
УЖИН У ИМПЕРАТОРА
Машина времени… я вижу сон,
что молод я, и по уши влюблён
во фрейлину самой императрицы…
И в этом прошлом я – приват-доцент,
естественник, вчера ещё студент,
мусоливший линнеевы страницы,
и не народник, и не нигилист,
а губошлёп-романтик. Сердцем чист,
и увлечён, конечно, и наивен.
С любимой я. За окнами метель,
а на её губах – стихов апрель.
Я слушаю, и в ласковом приливе
расслабленно мечтаю. Вдруг – шаги,
открылась дверь… Господь, убереги!
Величественный образ Государя,
суровый взгляд и бакенов разлёт,
его шинели алый отворот, –
и я дрожу, в комическом кошмаре
бежать пытаясь… Поздно, не уйдёшь!
А он взглянул и вымолвил – «Хорош!»
(Так в будущем он скажет Рысакову),
и в анфиладе скрылся. Я – скорей!
Панически мечусь среди дверей,
а милая исчезла из алькова…
А я по лестнице! Пока, пока, пока!
И вдруг – за лацкан твёрдая рука
меня хватает… Ну, кому я нужен?
И слышу: «Сударь, поумерьте прыть.
Вам надлежит сегодня же прибыть
к Его Величеству на званый ужин.
Извольте сочинить приличный тост.
О чём? Да что угодно, был бы прост
и всем понятен – хоть за избавленье
отчизны от инфляции лихой.
И помните – лишь прозвучит второй
заздравный тост – тогда без промедленья
вы скажете. Да не забудьте фрак
надеть». И вот, стою я, как дурак,
в каком-то облаченье похоронном,
тасую в голове за тостом тост.
Не сесть бы, позабыв про фрачный хвост,
не получить бы по носу пластроном…
Огромный зал, мундиры, ордена,
великолепье платьев. Тишина.
В одеждах златотканых камергеры
застыли в ожидании. Паркет,
сияя, отразил хрустальный свет.
Сподобил же Господь в такие сферы
попасть! А я, как буйвол под седлом,
всё думаю и думаю о том,
что буду говорить – а в горле сухо,
на сердце тяжело. Гляжу в тоске
вокруг – и вижу, в сером сюртуке
стоит задумавшийся Пьер Безухов…
Конечно, я узнал Бондарчука,
хоть был он в гриме… Словно облака,
поплыл мой сон, и пёстрыми клочками
рассыпался, как ветхий позумент
из лавки древностей… Сырой брезент
палатки задрожал перед глазами,
и ветром сотрясаемый каркас
натужно заскрипел, и мой рассказ
закончился – на острове Котельном –
сто тридцать лет спустя… Какой сюрприз!
С таких высот бесцеремонно – вниз,
на мокрый уголь, пахнущий котельной…
Пейзаж был по-арктически суров,
и падал сон кристалликами слов.
ФУГУ
С тобой на пару, Минамото-сан,
я с радостью зайду в сию харчевню
полакомиться редкостным и древним
обедом. Ритуал исполню сам.
Последовав подсказке деликатной,
как подобает, палочки возьму,
и наши годы, вопреки всему,
поворотятся на круги, обратно
в далёкий мир, где лезвие меча
острее, чем сегодняшний васаби,
где слиток слова, словно царь во славе,
рождается, сияя и звуча.
Аккорды моря – в теплоте руки!
Вкушая ломтик сей заветной рыбы,
я думаю о лучшем, что могли бы
сказать друг другу… Наши языки
так непохожи, но владеет ими
один пронзительный и тонкий вкус!
Любовь и смерть соткали в нём союз
укором струн и нежностью сашими.
Теперь поговорим накоротке.
Что наша жизнь? Недолгое застолье
меж первым криком и последней болью,
один глоток горячего сакэ.
Но сказано – мы то, что мы едим.
Огонь цветка, и солнечная риза
на глади моря, и дыханье бриза,
несущего земли заветной дым –
все четверо стихий в одной квадриге,
и на одном ликующем пиру!
Но, если этой ночью я умру,
да не забудется стихия книги!
Поэзия – единственный ответ
векам и хаосу. Сложи мне танка,
прекрасную, как рыба-серебрянка,
а я сейчас прочту тебе сонет.
Любовью наслаждение поправ,
я отдаю с решимостью солдата
всю роскошь цвета, вкуса, аромата,
всё волшебство дурманов и отрав
за тёплое дыхание дубрав,
где плачет соловьиная соната,
за нежность уходящего заката,
и милую росу уснувших трав,
за вольность духа, за полёт созвучий,
изменчивых, как в небе облака,
мгновенных, как огонь звезды падучей!
За то, что жизнь горька и глубока,
но тает на губах счастливый случай
крупинкой хлеба, каплей молока.
ПРИТЧА*
Жил некий старец. Мне не хватит слов
описывать его дела святые.
Имел он множество учеников, –
один из них подвержен был стихии
вина и пляски, суетных забав...
Наутро воспалённые, сухие,
шептали губы: «Отче, я не прав,
но силы нет противиться соблазну,
и плачу я, себя же обокрав».
По волосам, растрёпанным и грязным,
скользила тихо отчая рука,
и старец говорил: «Не может праздным
быть разум человека. Для цветка
нет ничего опаснее, чем рано
увянуть и на дать плода. Пока
твоя душа тебе наносит раны
жестоко и безудержно, она,
как власть в руках безумного тирана,
рассеивает смерти семена,
саму себя под корень подрубая, –
сгорают жизни, рушится страна...
Умрешь – и страх узнаешь ты, рыдая
на Божием суде. О горе мне!
Под пеплом голова моя седая!..».
Тот нерадивый ученик, вдвойне
опившись, умер где-то под забором,
и, не найдя ни истины в вине,
ни дна сосуда, был забыт он скоро.
О нем лишь старец помнил. Так отцу
сын-выродок становится укором.
Вверяя сон терновому венцу
Спасителя, молился он о бедном
ученике. Любому простецу
Господень страх невыразимо ведом...
Сон вел монаха по пластам земли,
смущенный дух его спускался следом
туда, где смерть вторую обрели
почившие в грехе. Озёра серы
вздымали волны, беспощадно жгли,
и не было скончания и меры
страдания. Лицо ученика
глазами четвертованной химеры
из пламени глядело... «Велика
тобою принимаемая кара,
мой бедный сын! Как тяжела рука
Господня, как безмерна боль удара!».
«Мой добрый отче! Голову мою
спасли твои молитвы от пожара:
я на плечах епископа стою
в огне по горло, и хвалу пою...».
Поэт сказал – ворюга мне милей,
чем кровопийца. Я не говорю,
что забулдыга радует меня,
но признаю, что безопасней он,
чем власть имущий. Протрезвеет пьяный,
и устыдится, вор же никогда
от власти не захочет отказаться,
и кровопийцей назовут его...
-------------------------------------------
*Стихотворный пересказ
древней христианской легенды,
изложенной в «Синайском патерике» (V век).
ДИАЛОГ ОСЛА И РОСИНАНТА
Мой друг, солома – сущая беда!
Ни сытости, ни вкуса – пыль да плесень!
Конечно, говорят, рокфор полезен,
но пусть его вкушают господа.
Болотной тиной отдаёт вода,
и даже твой овёс отвратно пресен.
Боюсь, мне скоро станет не до песен,
что поутру ору я иногда.
Дороги опостылели до дрожи,
а ты мне про какой-то идеал
наивно повторяя, страхи множишь.
В копыте гвоздь я поздно увидал,
а завтра в путь, и только то поможет,
что мой хозяин сильно исхудал.
Я знаю, наша доля тяжела,
всему предел – и силам, и терпенью.
Нам не поспеть за невесомой тенью
в седой дали парящего орла.
Представь, что жажда жизни умерла,
воздвигнув крест и долгу и творенью,
и наши годы, преданы старенью,
как та солома, выгорят дотла.
Но мы живём – слезу, а чаще хохот
приносят постоялые дворы,
где спят в одном хлеву и смерть, и похоть.
Соединив потери и дары,
когда с улыбкой, а когда со вздохом
мечта свершает нищие пиры.
Но как, мой друг, насытиться мечтой
среди убогой скудости погоста?
За этот путь я насладился вдосталь
придуманной бесплотной красотой.
Вот образ, удивительно простой,
но совершенный – благодатный остров.
Ячмень до человеческого роста
вздымается, упругий и густой.
Там зеленеют вечные оливы,
в тени их досыта едят и пьют,
везде тепло, светло и справедливо.
Там жители от радости поют,
но где дорога в этот край счастливый?
Дойдём ли, и отыщем ли приют?
Да ты поэт, мой длинноухий друг,
не чахлой славы ищущий, но права
любить и жить, не мудрствуя лукаво,
но совестью уврачевав недуг.
Суди по чести и господ, и слуг,
не забывай, что золото кроваво,
и богатеют гордые державы
на зле, что совершается вокруг.
Но мир души не уступает силе
вселенской тьмы, кромешного огня,
и времени, ведущему к могиле.
Так поспешим, подковами звеня,
найти наш остров – на последней миле,
где расседлают навсегда меня.
СЕРАФИМ
1
Можно ночь переждать, можно век пережить,
можно золотом выткать оклады,
только старый костюм, что давно перешит, –
бесполезен, кургуз и нескладен.
Словно в красном углу, где стоят образа,
но не веет крыло серафима, –
замирает душа, и стекает слеза
по бессоннице Неопалимой…
Радость наша, темны и безвестны пути
от тебя отлучённому миру!
В наши горькие годы приди и прости,
и своим возвращеньем – помилуй…
У канавки, что путь преграждает Врагу,
зеленеют берёзы-сестрички,
но не знает никто, на каком берегу
рукавички твои, рукавички…
Можно, ум изощрив, пересилить молву,
клевету обратить на попятный,
но нельзя прорастить на мазуте траву,
и сбежать от долгов неоплатных.
Было время – великий народ не сумел
защитить от глумлений святыни,
и теперь обессиленно ищет предел
бесконечной духовной пустыни.
Радость наша, меха не сдержали вино,
мёртвый уксус – в заветных сосудах.
В разорённом саду от бурьяна темно,
остаётся одно только чудо.
Где-то рядом нежданно запел соловей –
незаметная робкая птичка…
Тихо-тихо коснулись оживших ветвей
рукавички твои, рукавички…
2
Радость моя, ты пришёл горевать
не о своих прегрешеньях.
Думы твои, как ослепшая рать
в дыме и смуте сраженья.
Радость моя, ты взыскуешь ума
горьким стеснением духа.
Путь недалёк – затворится тюрьма,
и одолеет разруха.
Ищешь ты силы, о мире скорбя?
Ищешь – мельканья и шума.
В поиске этом ты любишь себя –
лучше о правде подумай.
Кто ты сейчас? Добровольный палач,
сеятель собственной боли.
Коли горюешь, ты просто поплачь,
скорбь отпуская на волю.
Радость моя, уходи в тишине
узкой тенистой тропою,
и никогда не томись обо мне –
Дух да пребудет с тобою.
3
На смиренное сердце ложится печать
загрубевшей крестьянской ладони.
Ты умел говорить – так сумей замолчать,
корневища касаясь в поклоне,
и народ не зови, и рубаху не рви,
и не хвастай ни силой, ни раной,
ибо высшая слава – безвестность любви,
и покой под крылом урагана.
А земля обнимает, и в небо плывёт
древней плотью и вечным оплотом,
и душа вытирает невидимый пот,
возгреваясь духовной работой.