Александр ДРАЧЁВ. СИЛА ВРЕМЕНИ. Размышляя о романе Юрия Козлова «Новый вор»

 

Александр ДРАЧЁВ

СИЛА ВРЕМЕНИ

Размышляя о романе Юрия Козлова «Новый вор»

 

А нынче век Золотого Тельца –
Век банкиров, тонущих в роскоши.
Тимур Зульфикаров

 

…Человек богат, баснословно богат: на его банковских счетах миллиарды долларов; дом его – полная чаша, жизнь его – слаще мёда; Господь крепко схвачен за бороду – не вырвется, полмира глубоко засунуты в карман – не потеряются. За деньги готовы исполниться любые его капризы, но только одного – самого существенного – никто не в состоянии ему гарантировать. Человек очень хорошо знает, что придёт срок, а он уже не за горами, и жизнь подтолкнёт его к самой кромке бытия, и неизбежен момент, когда его тело, истощившее до предела свои биологические функции, превратится в ничто, прах земной, или, как говорит один из персонажей романа Юрия Козлова «Новый вор» (издательство «Медиарост», том II, 2023 год) гениальный юноша Авдотьев, в органическое удобрение, из которого, по его подсчётам, на шестьдесят пять процентов состоит поверхность земного шара.

Человек умрёт, а все его неисчислимые материальные блага окажутся отделены от него непроходимой стеной. Цель, определяющая существование старика, только одна – какими угодно средствами и любой ценой достигнуть физического бессмертия, а если это пока невозможно, то, по крайней мере, как можно дольше продлить своё бесценное существование в этом лучшем из всех возможных миров. Пока сотни лабораторий денно и нощно корпят над проблемой бессмертия, приходится ограничиваться трансплантологией и протезированием. Благодаря этим «костылям» пилигримы (так они называют себя в романе, дальше, для краткости и мы будем именовать их так) продлевают своё физическое существование. Они готовы все ресурсы планеты направить на решение данной проблемы. Но не для всех! Только для избранных, которые обладают внутренним ощущением своей исключительности. Таких людей много. Объединившись вместе, они представляют «верхний этаж» обобщённого Института демократии.

У неискушённого читателя, на первый взгляд, может возникнуть впечатление, что описываемое в романе Общество пилигримов – поэтическая выдумка, плод необузданной фантазии автора, иллюзия из разряда придуманной чьим-то воспалённым воображением абсолютно мифической, якобы, теории заговоров, не имеющей ничего общего с настоящей действительностью. Но российский обыватель, одураченный далёкими от реальности телевизионными картинками, сам уже давно живёт, как слепой, в мире гнетущей иллюзии. Вот что говорит главному герою романа – молодому министру по фамилии Перелесов – дед на турбазе для слепых: «Вся Россия – инвалид по зрению. Ходит с белой палкой, в упор не видит, что вы творите… Телевизор – враг России, вот кто гноит глаза, невозможно смотреть».

Но должен заметить, что Общество пилигримов реально существует. Оно не иллюзия, не призрак, не миф. Оно так же реально, как автомобиль или велосипед. С чёткой внутренней структурой и веками отшлифованной стратегической линией на обладание миром. В руках этих одряхлевших могильщиков сосредоточены значительные природные, интеллектуальные и финансовые ресурсы. Они контролируют деятельность как частных, так и государственных университетов, множества книжных издательств, львиную долю мирового медиапространства, владеют тысячами банков, десятками транснациональных нефтедобывающих корпораций, курируют рычаги мировой торговли и логистики. Развивая в нужном направлении научную мысль, они организовывают всемирные конференции, форумы, симпозиумы и т.д. и т.п. Проще говоря, они управляют всей западноевропейской экономикой, назначают президентов и премьер-министров суверенных как будто бы государств, стирают с политической карты неугодные режимы, толкуют об «исключительной нации» и о «райском палисаднике» среди джунглей.

Они стремятся определять вектор исторического движения современной цивилизации. Они не просто выработали новый цивилизационный проект – они уже вовсю воплощают его в Западной Европе. Пилигримы обладают силой творить историю. День ото дня сила пилигримов становится всё крепче. Эта сила ведёт человечество к гибели.

Автор романа задаётся вопросом – «нет ли противоречия в том, что покидающие этот мир люди определяют наперёд его судьбу? Что им до него? Они должны думать о другом мире, стопроцентных доказательств которого не существует». Запомним последнее предложение, мы к нему ещё вернёмся – оно фундаментально.

Стараясь найти ответ на вопрос – почему пилигримы толкают мир к гибели, автор приходит к парадоксальному предположению, весьма далёкому от принципов европейского гуманизма: «Вдруг это и есть, – промелькнула смешная мысль, – единственный и главный побудительный мотив их деятельности. Месть за смерть. Сущностно лишь то, что будет, когда меня не будет! Так пусть ничего не будет». Хотя автор и называет эту мысль смешной, но она отнюдь не смешна. Трифоновские старики, к примеру, наблюдая революционную катастрофу, радуются, что мир гибнет, и мы, мол, тоже туда же, со всеми вместе. Есть и другой пример, ещё более показательный. Гитлер и его ближайшее окружение были готовы обречь народ Германии на коллективное самоубийство. А что, в мировой истории мало примеров коллективного самоубийства? Ведь инстинкт сохранения и инстинкт разрушения в одинаковой степени сильны как в отдельной личности, так и в людском сообществе в целом. «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». А если к упоению прибавить ещё остервенение и яростный восторг разрушения – необузданный, древний, жестокий? Альбер Камю в книге «Бунтующий человек» пишет: «Из показаний Шпеера на Нюрнбергском процессе явствует, что, отказавшись прекратить войну, не доводя её до тотальной катастрофы, Гитлер обрёк немецкий народ на самоубийство, а германское государство на материальный и политический разгром. Единственной его целью оставался триумф. Поскольку Германия проиграла войну, поскольку она оказалась страной трусов и предателей, она заслуживает гибели. Если немецкий народ не способен победить, он недостоин жить».

Другой герой романа «Новый вор» немец Герхард – активный член Института демократии и Общества пилигримов. По младым годам он, как и миллионы его сверстников, вдохновлялся человеконенавистническими идеями Гобино, «белокурой бестией» германофила Чемберлена, операми Вагнера, ницшеанской волей к власти, мифом о Зигфриде, молниями Тора, зоологической теорией о превосходстве тевтонской расы, а также доктриной Розенберга о грядущем тысячелетнем рейхе. Мировой дух, воплотившийся, по мысли Гегеля, в германской нации, погнал юного Герхарда в окопы Сталинграда. Герхард, это надо признать, не был трусом. Но когда русский солдат ударом кулака оглушил «гитлерюгендовца», весь романтический морок выветрился у него из головы, но национал-социалистические идеи, придуманные европейским разумом, никуда не делись, а ушли в недра его подсознания, чтобы через пятьдесят лет трансформироваться и обрести воплощение в чудовищной идеологии Пилигримства.

Вот что он, уже заканчивая свой жизненный путь, внушает своему пасынку Перелесову: «Деньги до сих пор живы только потому, что нужны для оплаты работ по продлению жизни. Если вопрос бессмертия решится положительно, они исчезнут, процесс замещения в Европе резко ускорится. В мире будут две нации – мы и мясо, которое надо время от времени переворачивать. Если с бессмертием не получится, будут опробованы другие варианты. Окончательного решения пока нет. Больше не будет тебя никто учить, направлять, что-то объяснять, никаких команд и распоряжений. Ты будешь всё делать сам, и до тех пор, пока будешь делать правильно, тебе обеспечена могучая поддержка. Такие, как ты, на всех этажах, как воздух… Это… сила времени. Ты – частица этой силы. Как только потеряешь чутьё, свернёшь с пути, вернёшься туда, откуда пришёл, – в мясо, которое соскребут со сковороды».

Теперь вернёмся к фразе, на которой мы в начале статьи акцентировали внимание. «Они должны думать о другом мире, стопроцентных доказательств которого не существует». Действительно, казалось бы, старики, одной ногой в могиле стоят, на ладан, можно сказать, дышат, им бы о загробном мире думать, а не о том, который они покидают. Вот тут и встаёт вопрос о метафизическом фундаменте, на котором базируется идеология пилигримства. В романе Леонида Леонова «Вор» лудильщик Пчхов рассказывает Дмитрию Векшину притчу. Она, как мне кажется, как раз и разъясняет метафизическую основу пилигримства. Вот её текст: «Когда у Адама с Евой случилась та самая промашка с яблоком, то и погнали их из райского сада помелом. Присели они под колючей оградой на бугорочке, дрожат, обнявшись, проливают горько-солёную слезу, что впервые не емши надо спать ложиться. Они ведь там ровно детки, на полных харчах состояли, в Раю-то. Плачут этак, своеобычно друг дружку попрекают… Тут и подходит к ним ихний соблазнитель, только уж не в прежней змеиной коже, а переодевшись в партикулярное платье, разумеется. «Не печальтеся, горемычные, – он к ним задушевно так, нараспев обращается, – в чём ваше горе? Вы мне доверьтеся, а то глядеть на вас – сердце кровью обливается!». Они ему так в рукав и вцепилися: «Пожалуйста, говорят, примите в нас участие, а то с квартиры согнали, зверь в лесу стонет, ночь подступает… жутко в мире голодному да натощак». Он им в ответ: «Не убивайтеся, граждане, в тот сад и другая дорога имеется. Вставайте, пожалуйста, время деньги, я вас сам туда поведу!» И повёл…

Вот с той поры и ведёт он нас. Спервоначалу пешочком тащился, а как притомляться стали, паровоз придумал, на железные колеса нас пересадил, нонче же на еропланах катит, в ушах свистит, дыхание захватыват. Впереди Адам поддаёт со своей старухой, а за ними мы все, неисчислимое потомство, копоть копотью… ветер кожу с нас лоскутьями рвёт, а уж ничем теперь нельзя нашу жажду насытить. Долга она оказалась, окольная-то дорожка, а всё невидимы покамест заветные-то врата!». Дмитрий Векшин отвечает: «И правильно! Зато уж как достигнут, сами станут всему хозяева. Человек есть такое вещее слово, Пчхов, что выше всех титулов на свете. Он и не может иначе: ему вперёд и вверх надо, всё вперёд и вверх». «Вот-вот, и про это имелось словечко у моего Агафодора, – немедля подхватил Пчхов. – Чёрному-то ангелу, как провинился он в начале дней, тоже все мнилось, что вперёд и вверх, а это он башкой вниз падал, Митя».

Медный змей, обвивавшийся вокруг дерева познания добра и зла, – да, да, тот самый, являющийся эмблемой большой фармы и символом высшей мудрости мира, является главным идейным вождём Пилигримов, определяющим их духовную жизнь. Ему посвящены их ритуалы и камлания. В раю было дерево жизни. Адаму и Еве разрешалось потреблять плоды с этого дерева. Плоды же с дерева познания Бог запретил употреблять людям под страхом смерти. Плоды с дерева познания, т.е. «познающий разум» несут Адаму и Еве смерть. Предпочтя познание вере, человек обрёк себя на смерть, не сумел преодолеть соблазн перед яблоком. В желании преодолеть смерть человек стал надеяться на науку – всесильную, якобы, дщерь разума.

В орбиту познающего разума пилигримам удалось увлечь всю Западную Европу, а без малого три века назад происками французских энциклопедистов нанести сокрушительный удар по религиозным представлениям европейцев. В это пилигримовское вращение оказалась втянута и Россия. Сто пятьдесят лет назад внедряемая их прислужниками идея атеизма овладела душами русского образованного класса. После Октябрьской революции адепты пилигримства трансформировали идею атеизма в антитеизм, то есть беспощадную, до последнего храма и до последнего верующего, борьбу против религии.

Познающий разум и наука окончательно победили веру в Бога. Отныне «знать, а не верить», стало главным убеждением человека. Как Чичиков немел перед законом, так современное человечество немеет перед наукой. Произнесено страшное, как будто магическое слово – наука, читай – разум и познание, против которых нет аргументов: пади ниц и нишкни. Произнесено слово наука, которое человека – ну, по крайней мере, того, кто дружит с головой, способно повергнуть в благоговение и трепет, ведь слово это обозначает не хухры-мухры что, а продукт высшего повелителя Вселенной – человеческого разума.

Кто смеет усомниться в величии разума? Ведь сказал Платон: «Нет большей беды для человека, чем стать ненавистником разума». Ведь поддакнул же ему Сенека: «Если хочешь всё подчинить себе, то подчинись разуму». Разум – отец науки. А кто против науки? Или мракобес, или сумасшедший. Высшая цель Бога – спасение и сохранение сотворённого мира. Змея – уничтожение и смерть. В двух словах мы очертили метафизическую сущность пилигримства: приоритет разума и отвержение веры. Наиболее рельефно упование на разум и науку выражено в диалоге Векшина и Заварихина в уже цитированном леоновском романе. Погибла Таня, любовница нэпмана Заварихина, ещё в недавнем прошлом обычного крестьянина. Таня – родная сестра Векшина – главного героя романа. Диалог у гроба.

Заварихин: «…Псалтирь читают».

Векшин: «…всё равно не воскресишь».

Заварихин: «Потому что веры нет, а кабы была… Я так полагаю, кабы дружно, всем человечеством во что-то поверить, гора встала бы и пошла. Вера всему нужна».

Векшин: «Не вера, а воля, Николай».

Заварихин: «Врешь, вера».

Векшин: «Не спорь, дерево, хоть науке-то не перечь».

Не сумасшедший, не мракобес, но дерево. Впрочем, хрен редьки не слаще. Как ни назови, суть одна – наука бесспорна! Теперь сделаем попытку разобраться в экономических истоках пилигримства. Сила пилигримства загнала добрую половину человечества в кабальное рабство, накинув ему на шею ярмо банковского процента. Но где же самые изначальные корни, первые формирующиеся ростки этой тёмной силы? Вопрос этот важен. Для определения истоков сделаем экскурс в Святое писание.

Есть в Библии эпизод, проливающий свет на начальное формирование этой силы, представляющей сегодня угрозу жизни всему живому на Земле. Заранее прошу у читателя прощения за длинное, но необходимое пояснение моей мысли. Итак, как мы все помним, Иосиф, когда евреи прибыли в Египет, дал им в удел самую богатую землю, Гесем называемую (Быт.47.6.2). Все-таки братья и хотя совершили подлость, но одна кровь, как не порадеть родному человечку. Казалось бы, чего лучше – племя обрело твёрдую почву под ногами. Но Иосиф умер, прошли долгие годы и вдруг «Бог ожесточил сердце фараона». Жизненный опыт подсказывает нам, что ни с того ни с сего хозяин не начинает сердиться на своего доброго гостя. Запомним это ожесточение! Верховный жрец земли Мадиамской Иофор, тесть Моисея, сказал своему зятю пророку: «Фараон не оставит еврейский народ в покое. Он не потерпит, что нищает государственная казна. Деньги нужны фараону, чтоб содержать войско и государственных чиновников, а также для роскошной жизни дворца и приближённых вельмож. Ожесточение фараона будет только возрастать. Возвращайся и выводи свой народ из Египта».

Моисей внял совету Иофора и вывел евреев из так называемого египетского пленения и рабства. Фараон пытался догнать беглецов, но волны Красного моря поглотили преследователей. Оказавшись вне досягаемости врага, Моисей внимательно присмотрелся к верованиям своих единомышленников и обнаружил явное торжество языческих представлений перед Богом Авраама, Исаака и Иакова. Ничего удивительного в этом не было. Многобожие – обычное явление того времени. Еще не существовало в мире этноса, у которого было бы одно единственное Божество. Надо сказать, что древнее языческое сознание выработало и утвердило незыблемость эмпирического символа. Таковы, к примеру, божки – терафимы – зримые символы языческого бога. Это форма, посредством которой, через поклонение и принесение жертвы удовлетворяется религиозное чувство язычника. Форма древняя, архетипическая.

Моисей понимал, что только вера в единого и истинного Бога способна обеспечить его народу свободу и славу в грядущих веках. Для Моисея было ясно, что эмпирический символ (Молох, Медный змей, Золотой телец, терафимы и т.д.) подавляет своей природной вещественностью, натуралистичностью истинного Бога. Бог, вживе явившийся Моисею, лишён зримого образа, невыразим символом – он трансцендентен. Впервые в истории человечества произошла трансценденция Божества. Благодаря встрече с живым Богом живой человек впервые в истории вышел за пределы эмпирической действительности, совершив религиозный трансценз.

На Синае Моисей заключает договор с Богом. Он получает скрижали, где зафиксирован моральный кодекс иудаизма. Скрижали – первая религиозная книга в истории человечества. Скрижали есть воплощенное слово истинного Бога. «Образ не нужен. Бог избрал нас и заключил с нами союз. Союз этот есть закон. Мы первенцы Бога, и он нас никогда не предаст. Он есть абсолютная ценность мира; все остальные ценности относительны. Бог ревнив и ненавидит уклонение в идолопоклонство. Если мы будем преданны ему, он нас никогда не оставит», – вот откровение Бога, переданное Моисеем еврейскому народу. В нём заключено вечное единство божеского и человеческого через Завет.

Когда Моисей, волоча на спине скрижали, вернулся с горы Синай, он, к ужасу своему, увидел в стане родного племени настоящий разгул идолопоклонства. Иные, расставив на камнях фигурки идолов, пластались перед ними на земле и бились в безумном экстазе. Там, в стороне, малолетнего ребёнка ладили ввергнуть в раскалённое чрево Молоха. Мальчику забавно. Он думает, дяди ему на потеху медного монстра соорудили, он прыгает от радости, в ладошки бьет, хохочет от восторга, думает, взрослые дяди шутки шутят.

Кое-кто приносит жертву Медному змею. Люди пляшут и курят фимиам вокруг Золотого тельца, воздавая ему неслыханные почести. Но заметьте – для того, чтоб вылить из благородного металла фигуру Золотого тельца размером с годовалого телёнка, нужно это самое золото иметь. А ведь когда русские цари освобождали из казанского плена сотни тысяч полоняников, много ли «аароновых сережек» они несли к себе на родину? То-то и оно!

Теперь еще раз вернёмся к библейскому выражению «сердце фараона ожесточилось». Да потому и ожесточилось, что не особо благородным делом занимались евреи в земле Гесем. Основным занятием племени было ростовщичество. Благодаря этой деятельности золото стекалось в землю Гесем, а не в казну фараона, что и вызвало ожесточение его сердца и покушение овладеть неправедно нажитым богатством. Устроив, после своего чудесного спасения, пляску вокруг Золотого тельца, они с восторгом славили идола, сохранившего им свои благоприобретённые сокровища. Если, как уверяет миф, «наги и нищи, яко рабы», спаслись они из Египта, то из чего же они сделали Золотого тельца? Явно, не из глины. Да и миф о сорока годах болтания по пустыне, с кормлением только манной небесной, вызывает некоторое недоверие. Не для того, как утверждает принятая мифологема, водил Моисей свой народ по пустыне, чтоб вытравить из него, якобы приобретённые в Египте элементы рабской психологии, а для того только, чтоб навсегда избавить племя от отпадений в идолатрию и укрепить в нем веру в истинного Бога. За сорок лет создалась и окрепла новая религиозная форма, нигде ранее не виданная.

Моисей совершил революцию в сознании народа, когда установил закон непосредственного общения Бога и человека. Открывшийся Моисею Бог действительно сделался абсолютной ценностью. А Золотой телец остался ценностью относительной. Но долго ещё сохранялись в народе языческие представления. Вытравливание их оказалось очень нелёгким делом. «Древний еврейский народ, который имел призвание открыть Бога половине рода человеческого, соблазнялся идолами и только благодаря неслыханным по напряжению призывам пророков поднялся на высоту, с которой открывается вечная истина» (Лев Шестов).

Мы помним, что в долине Еннома даже в израильскую государственную эпоху приносились в жертву богу Молоху дети. Из Египта евреи вынесли две очевидных истины. Первую, экономическую – механизм ростовщичества есть не производительное, но крайне эффективное средство для увеличения золотого запаса, а чем значительнее этот запас, тем больше сила его владельца. И вторую, политическую – мощное государство с сильным волевым лидером, а также неподкупным и когнитивно одарённым правительством, действующим в интересах своего народа и выражающим его волю, представляет существенную угрозу для не имеющих твердой государственности племён.

Помимо очевидных, они получили и откровенную истину – веру в единого Бога. Еврейское общество, как и любое другое, не было однородным. В нем существовала ортодоксальная партия священнослужителей, значительная группа государственников, чья мечта воплотилась во времена царя Давида. Этот царь сумел соединить в своём лице новую политическую форму монархического строя с религиозной идеей Израиля, представленной пророками. Отщепенцы – сектанты по-прежнему исповедовали языческие культы. А пилигримы – это особая вероотступническая консорция внутри этноса. На рациональном уровне они тоже как будто бы принимают своего племенного Бога как абсолютную ценность, на подсознательном же уровне главной ценностной субстанцией они восприняли культ Золотого тельца, считая его по-настоящему истинным Богом, сделав, таким образом, деньги, а не единение с Богом главенствующим смыслом его существования. Вот они-то и есть прародители сегодняшних, возмужавших за тысячелетия пилигримов. Отождествлять же весь еврейский народ с пилигримами несправедливо и крайне опрометчиво, так же как нельзя весь великий немецкий народ считать убежденными адептами фашистской идеологии.

Пилигримы вводят ростовщический процент в ранг закона. В этом мире существует только два способа добычи денег – либо труд, либо воровство. Ростовщичество – это воровство. Монетаризм становится определяющим элементом эмпирического характера пилигримов. Рост, рост и ещё раз рост – вот первоначальный экономический исток их силы. Росточек слабенький, но с течением времени он не глохнет, а только набирает мощь. Главную опасность для носителей этого росточка представляют сильные суверенные государства. Прецедент фараона. Вавилонское пленение. Рим и власть кесаря.

Не избежала влияния пилигримов и Древняя Русь. В 1113 году в Киеве произошло восстание против этой тёмной силы. И хотя приглашённый на княжение Владимир Мономах и сумел ограничить «великий рез», но окончательно избавить страну от пилигримов даже Мономах оказался не в состоянии, что в конечном итоге и предопределило падение Киевской Руси (задолго до монголо-татарского нашествия) – одного из самых могущественных и культурных государств средневековой Европы.

Сила эта под видом «бесерменов» пыталась проникнуть в Северную Русь для сбора «выхода» в Сарайскую орду, но народ, повсеместно поднимая восстания, предпочёл лучше умереть, чем согласиться на новое, ещё более губительное иго. Хан, в конце концов, вынужден был отказаться от услуг пилигримов. Когда в середине четырнадцатого века представители этой силы привезли в Европу бубонную чуму, народ осерчал и подверг пилигримов гонениям.

Польский король Казимир Великий дал им пристанище. Вот как характеризует эту силу польский писатель Кленович: «…посредством долгов к ним (пилигримам!) попадают в заклад целые города; они утесняют их ростами и сеют нищету. Червь медленно точит дерево и понемногу съедает дух, но быстро заводит гниль; от гнили погибают ткани, от ржавчины железо. Поздно брались за ум разоренные государи, и начинало стенать государство, наученное бедствием; оно повержено долу, как тело, лишённое крови; нет больше жизненной силы и жизненных соков…».

Сила эта подточила и привела к падению Византийскую империю. Польский король Сигизмунд Август Второй несколько раз обращался с письмами к Ивану Грозному, выпрашивая разрешения для деятельности пилигримов на территории Московского государства, но мудрый царь категорически препятствовал этим пагубным намерениям. Сто лет назад пилигримы убили в России Бога. Тридцать лет назад они окончательно уничтожили правила, выработанные религией и подтвержденные моральным кодексом строителя коммунизма. Воровство сделалось нормой жизни. Лишенное нравственных оснований постсоветское общество оказалось во власти анархии. В этой гнетущей социальной атмосфере выкормыши пилигримов, так называемые младореформаторы, чувствовали себя, как рыба в воде. Происходил жуткий и непонятный народу грабёж материальных богатств великой супердержавы мира. Созданные трудом нескольких поколений заводы и фабрики за бесценок уходили в загребущие руки иностранных дельцов (немец Герхард – главный акционер чулочно-носочной фабрики в Брянске).

Сила пилигримства интернациональна и вездесуща. Маленькой частичкой этой силы времени и стал герой романа Юрия Козлова Перелесов. Мать его вышла замуж за Герхарда и уехала жить в Португалию. Перелесов переезжает к ней. Четырнадцатилетний подросток не испытывал сильной привязанности к родному городу. Что-то значила для него только дружба с товарищем по фамилии Авдотьев. Судьба одарила Авдотьева сверхординарными способностями. Он умел изобретать такие приборы, каких мир ещё не видывал. Один раз в жизни какое-то предчувствие любви как будто бы проснулось в сердце Перелесова. Случилось это при встрече с Элей, экспедитором на птицефабрике в Курской области. В отличие от контейнерных проституток, услугами которых охотно пользовались подростки, Эля за сеанс интимной близости денег не брала. Простота и бескорыстие Эли дали Авдотьеву повод назвать её «святой». Перелесов же крайне легко отказался от своей возлюбленной. Он считал Элю более низшим существом, чем он сам. Авдотьев женился на Эле, когда она уже носила под сердцем ребёнка Перелесова.

Отрочество и юность Перелесов провёл за границей. Он закончил кёльнский колледж Всех душ – учебное заведение, где Общество пилигримов готовило кадры для своей планетарной деятельности. Возвратившись после долгого отсутствия в Россию, Перелесов увидел страну, где установился уже совершенно новый порядок. Содержательный смысл этого нового порядка представился Перелесову следующим образом: «Понятие «вор» было растворено в «гуще жизни», присутствовало неуловимым образом во всех кукольных образах («секретарша», «социальный работник», «кредитный менеджер», «охранник», «бизнес-тренер», «фитнес-консультант», «политолог», «депутат», «министр»), как в девятнадцатом, допустим, веке понятие «православный». Новый российский мир был новым (в смысле всеобщем и всеобъемлющем) вором. Все флаги, то есть куклы, точнее, все воры в гости к нам. Потом – не с пустыми руками – от нас. А мы – к ним с тем, что осталось. Навсегда. Когда здесь всё закончится».

При могучей пилигримовской поддержке Перелесов, не успев и глазом моргнуть, становится министром пограничных территорий. В стремительном шествии по карьерной лестнице он строго следует методичкам, усвоенным в колледже Всех душ. До него, презирающего взятки, вдруг доходит, что люди, с которыми ему приходится общаться по службе, воруют почти все. Кто ворует, тот имеет всё: кто работает – ничего. Автор пишет: «Обобщенный невор (народ) устал терпеть торжествующего над ним обобщенного вора. От Самого главного, сквозь пальцы взирающего на всеобъемлющее воровство, до самого мелкого провинциального чиновника. Всё ради политической стабильности. Она, по словам Самого – когда все воруют и все боятся. Вор вечен. На том стояла, стоит и стоять будет Великая Россия». Сам любил советовать смотреть в корень. Юрий Козлов уточняет: «Корень этого дерева вытягивал из земли нефть, газ, уголь, железную и медную руду, редкоземельные с экзотическими названиями металлы. Сам и его люди несли бессонную вахту вокруг взметнувшегося от корня дерева, где вместо листьев шелестели дензнаки, а внутри ствола бежали не сок и смола, а цифровые банковские символы. Пропуск к дереву, собственно, и был смыслом существования начальствующего от Москвы до самых до окраин сословия. Перелесова восхищало умение местных руководителей полноценно и качественно жить без оглядки на окружающую нищету. Их особняки гордо высились среди непроезжих дорог, разгромленных цехов, заросших полей и дощатых сортиров…».

А ведь этот воровской шабаш проходил на глазах всего мира. А у нас, кто не помнит – это было разлито в воздухе: «Разбирайте заводы, а цена – дело двадцатое». Высшей политической санкцией был снят моральный барьер. Если раньше русский человек, воруя, все-таки в глубине души давал себе отчёт, что он поступает мерзко, нарушает один из главных нравственных принципов, то сейчас, после рекомендаций, прозвучавших на высшем уровне, он с беззастенчивой лихостью бросился приобретать за сущие копейки, а где и просто грабить оказавшуюся бесхозной государственную собственность.

Появились банды. За наиболее ценные активы дрались и убивали друг друга. Семьдесят лет строили по рациональной западной теории, высиженной немецким евреем в Лондонской библиотеке, самый справедливый социально-общественный строй, а закончили, по Достоевскому, самой оголтелой антропофагией. Разработана-то была коммунистическая доктрина в первую очередь для «продвинутого» европейского мира, а не для отсталой России, но то ли благодаря нашей отечественной зависимости от иноземных умствований, то ли в силу необыкновенной широты души, две бездны созерцающей, только мы, очертя голову, первыми подставили шею под эту чуждую русскому духу тлетворную удавку.

Сила, о которой мы уже так много говорили, овладев умами отечественных бесов, сбила страну с предназначенного ей исторического пути, органически присущего нашей многострадальной земле. Тут характерен разговор, даже не весь, а только одна весьма здравая мысль, высказанная Перелесову финансистом Линдоном, тоже, кстати, выучеником пилигримов, только более высокого полёта, чем Перелесов. В приватной беседе Линдон высказался так: «Трагедия России в том, что ей никогда не позволяли идти собственным национально-самобытным путём». А только это – одно из условий, которое может служить залогом усиления державной мощи и процветания нашей страны.

А ведь об этом, как глас вопиющего в пустыне, говорили не только русские мыслители (Достоевский, Данилевский, Леонтьев, Хомяков и т.д.), но и зарубежные деятели культуры. Вот мнение Томаса Карлейля: «Россия совершила много великого. У неё и будущее велико. Пусть только развивается по-своему, на своих собственных ногах. Я люблю и всегда любил русских». И невольно приходит на ум – до какой степени надо быть близорукими и когнитивно ослабленными, чтоб ввергнуть великую супердержаву мира, оказывавшую геополитическое влияние на половину государств земного шара, в её нынешнее плачевное состояние. Как тут не вспомнить слова Дмитрия Балашова: «Знаем же мы целые культуры и цивилизации, исчезнувшие потому только, что народ принял гибельное для него учение, принял сам, с восторгом, с подъёмом, а там и исчез в волнах времени». И теперь, под гнётом вопиющей социальной несправедливости, под властью разнузданного кланово-олигархического режима, с ежегодно всю последнюю треть века утрачивающимся людским ресурсом, извращенным понятием патриотизма нам предстоит вступить в борьбу с пилигримством, с той темной силой, которая так выпукло и явственно обозначена в романе. «Новыми русскими патриотами были: молодые министры, банкиры, олигархи, т.н. силовики, топ-менеджеры корпораций, обслуживающая власть телевизионная челядь, бесчисленные управляющие от Курил до Калининграда. Новизна патриотизма заключалась в их готовности не жертвовать жизнью ради России, а жертвовать Россией ради собственной жизни».

У нас, правда, есть козырь. Генерал ФСБ Грибов, уповая на него, заявляет: «Ядерная война – туз, прожигающий стол. Кто к нам сунется – на тот свет вместе с нами. Других козырей у России нет». В тон Грибову вторит Сам: «Бог дал нам ядерное оружие, чтоб сохранить Россию. Мы не смогли им правильно распорядиться, когда потеряли СССР. Совершить эту ошибку второй раз – преступление». Но, чтоб иметь право уповать на это наследие великого прошлого, нужно, прежде всего, иметь могучий дух, а кроме него ещё и несгибаемую железную волю. Ведь тут одно из двух – либо пан, либо пропал. Впрочем, при такого рода заявлениях, воображение робкого человека начинает рисовать какие-то мрачные, пессимистические картины, более того – апокалипсические видения, от которых хочется, подобно страусу, зарыть голову в песок и постараться не думать об ужасных призраках, под которыми шевелится древний хаос. Да и потом, как-то сами собой приходят на ум слова немца Герхарда: «Военная мощь и несменяемая власть воров – вещи несовместные. Верхний вор может захотеть иметь сильную армию, но боковые, нижние и прочие воры не дадут этого сделать – продадут, растащат, заболтают, не выполнят…».

И хотя все аналогии хромают, хочется привести один эпизод из Русской истории. Стояние на Угре. Противостояние на Украине чем-то напоминает эту далекую историческую ситуацию. Противники на разных берегах. Стычки. Стрельба из луков, ручниц и «тюфяков». Иван Третий в тревоге: не уверен в родных братьях. Духовник царя, епископ Вассиан, призывает царя не быть бегуном, а смело вступить в бой и одолеть басурманов. В конце концов, Ахмат не решается на битву и уводит войска в степи. Так жалко и бездарно Золотая Орда закончила своё историческое существование. Через двадцать два года крымский хан Менгли-Гирей разбил сына Ахмата Шиг-Ахмата, и о некогда могучем царстве, владевшем огромнейшей территорией, осталась только память.

Так и для нас теперь – вариант исхода один из двух – или мы герои, способные преодолеть страх смерти, или рабы, готовые ради сохранения жизни поступиться свободой и независимостью, и позволить надеть на себя ярмо нового ига, причем иго это обещает быть в стократ более тяжёлым и унизительным, чем монголо-татарское. Господа и рабы. «Мы и мясо». Но это в лучшем случае; в худшем – это регулярное сокращение поголовья, т.н. демографическая регуляция, то есть неуклонное снижение населения планеты до одного миллиарда особей. Но что же мы ещё можем противопоставить силе Золотого тельца и неукротимой воле Медного змея? Что говорит нам литература в своих лучших провиденциальных образцах? Измаявшемуся, потерявшему верный путь вору Дмитрию Векшину Леонид Леонов устами Пчхова предлагает свой вариант выхода из жизненного тупика.

Векшин: «Чем же ты лечишь, примусник?».

Пчхов: «Да всё тем же, чем и Он лечил… Причастись для начала, Митя!».

Векшин: «Не к лицу мне это, Пчхов… А ежели вырвет?».

И добавляет перед самым прощанием: «Лекарство твоё, примусник, старое, бывшее, но всё равно спасибо».

Вернемся к роману Юрия Козлова. Вспомним разговор Перелесова с Авдотьевым.

«– Это последнее, что осталось, – сказал Авдотьев, когда они вышли из церкви.

– Последнее что? – спросил Перелесов.

– Последнее всё, – ответил Авдотьев».

Познающий разум, то есть змей, обещавший Адаму и Еве, что, съев запретный плод, они не умрут, а будут, как боги, вкупе с культом захватившего мир Золотого тельца придвинувшие человечество к самому краю небытия. И прав Авдотьев – надежда осталась только на веру в утраченного нами Бога. Есть, впрочем, ещё один вариант исхода из той ситуации, в которой мы теперь обретаемся. Может быть, единственно истинный. Вот разговор Герхарда с Перелесовым о ненависти и социализме: «Всё исправить» – это не социализм. Это… новая религия».

Упаси нас Бог от новой, придуманной совестью и разумом социальной теории. Но новая религия – это идеальный исход, лучший, скажем так, вариант спасения. Жаль только, что религии не сочиняются за канцелярским столом.

Финальная сцена романа трагична. Погибает Максим, сын Перелесова и пасынок Авдотьева – гений науки, уничтоженный по распоряжению спецслужбиста Грибова. Еще раньше тонет в водах Белого моря Авдотьев, обретший веру в Бога. Но завет его, что вера – это «последнее всё» – остаётся.

г. Вологда