Анатолий ВЕРШИНСКИЙ. МГНОВЕНЬЯ ВЕКА ЗОЛОТОГО. Из новой книги «Кладезь»

 

Анатолий ВЕРШИНСКИЙ

МГНОВЕНЬЯ ВЕКА ЗОЛОТОГО

Из новой книги «Кладезь»

 

ИЗ ХАОСА

Случайные звуки сумбурного дня

составили вдруг музыкальную фразу,

и долго отстать не могла от меня

мелодия, в памяти всплывшая сразу.

 

А вечером вспыхнул и тотчас исчез

мозаичный образ на ряби озёрной.

Картину явленья из рода чудес

вовек не посмею назвать иллюзорной.

 

Не будем, земляк, тяготиться судьбой:

дороже ненажитых славы и злата

гармония слова, что мной и тобой

из хаоса творческой волей изъята.

 

КАК ВСТАРЬ

Августовская ночь... Потанцуем?

За окошком сияет луна.

Я тебе не даю поцелуем

досмотреть продолжение сна.

 

До конца календарного лета

остаётся лишь горсточка дней...

Ты стесняешься лунного света

и сдвигаешь портьеры плотней.

 

Но впотьмах не заблудятся губы,

и дыханья сольются, как встарь.

Мы друг другу по-прежнему любы,

а у любящих свой календарь.

 

НА ИСХОДЕ ДНЯ

Дверной звонок ли, телефонный зуммер ли?

Иль ноет память, горькая досель?

Где сверстники мои? Иные – умерли.

А многие – за тридевять земель.

 

Годами, как рубахою смирительной,

спелёнат и не выпростаю рук.

Сужается воронкою стремительной

привязанностей прежних тесный круг.

 

На что наследье юности растратили?

На склоне жизни, на исходе дня

заслуженно в «старинные приятели»

мой старый друг разжаловал меня...

 

МАСКИ

Экранизатор сказок и легенд,

какой удел героям уготовишь?

Сюжетное клише киношных лент –

красавиц отдавать во власть чудовищ.

Историю про сорванный цветок,

которую поведал нам Аксаков,

в пример не ставьте: вовсе не жесток

её герой – лишь с виду одинаков

он с монстрами из мифов и былин.

Добросердечен грозный исполин!

 

Но истинно лихие персонажи –

как стали Змей с Кощеем и Ягой

незлыми по сценарию и даже

исполненными кротости благой?

Вручите бесам ангельские маски –

и демоны в раю найдут приют?

В жар-птиц не обратятся в русской сказке

стервятники, что души в нас клюют!

Пусть вид наружный будет одинаков,

не станет правдой ложь от смены знаков.

 

СТАРАТЕЛЬ

Пускай тебя любовь твоя обидой ранит за обиду,

как ранят острые края осоки, беззащитной с виду, –

вернись на сто обид назад и хоть по пальцам перечисли

те дни, когда звучали в лад, казалось, даже ваши мысли.

 

Пускай провалам счёту нет и полагаешь виноватым

в недостижимости побед не слабодушие, а фатум –

представь историю страны в её рубежные моменты:

в большом огне обретены цвета георгиевской ленты.

 

Пускай сознанье тяготят в песок посеянные годы

и топит опыт, как котят, надежды на благие всходы –

с мостков, разрушенных до свай, забыв, что время нефартово,

из ила жизни вымывай мгновенья века золотого.

 

ЦЕНА

Надёжное тепло домашнего ночлега...

На улице светло от выпавшего снега.

В подлунной тишине, сбегая от хворобы,

скользить бы по лыжне, взбираться на сугробы,

ведь «умные» часы, как обереги счастья,

совсем не для красы обвили нам запястья.

Часам – считать шаги, пока шагают ноги,

а нам – прощать долги в конце земной дороги...

Мы помним с давних лет, свои обиды холя:

«На свете счастья нет, но есть покой и воля».

Что выпадет, бог весть: везенье так беспутно;

и всё же счастье есть – оно сиюминутно,

зато ценою в год, как веточка побега,

что выбьется из-под растаявшего снега.

 

НА БЕЛОМ СВЕТЕ

Наступают холода,

ободряющие душу.

Затверделая вода

завоёвывает сушу.

 

С неба Севера, белы,

в пене, тающей, лишь тронешь,

катятся её валы

на Москву, Казань, Воронеж.

 

Занимает города

перед самым Новогодьем

поднебесная вода.

Вот и мы по водам ходим.

 

И хотя б на склоне лет

замечаем между делом,

что недаром этот свет

на Руси зовётся белым.

 

МЕЛОЧИ

Я вырос на сельском пруду,

где памятна каждая заводь.

Как водится в нашем роду,

учился рыбачить и плавать.

 

Осваивал лет с десяти,

чалдону-отцу помогая,

уменье корчажки плести;

лоза – до чего же тугая!

 

В заречную рощу, едва

санями сменялась телега,

я ездил с отцом по дрова

дорогою, гладкой от снега.

 

Уже разгорался огонь

заутренней зорьки над нами,

и сыто пофыркивал конь,

и хвост подымал временами.

 

Мелькая, бежали назад

осинка, берёзка и ёлка –

не лес, а серебряный сад

по двум сторонам от просёлка...

 

Ухватиста, будто магнит,

всеядная память ребячья

и мелочи быта хранит,

до срока запасливо пряча.

 

Навеки останутся в ней

и отзвук уроков чалдонских,

и след от отцовских саней

в дымящихся яблоках конских.

 

МАМА

До краёв наполнив кружки

белой влагою парной,

ранним вечером с «войнушки»

ты звала меня домой.

 

Я досадовал, конечно,

но ослушаться не мог –

и снискал небезуспешно

кличку «маменькин сынок»...

 

Возвращаюсь нынче поздно

в городской бетонный дом.

Как сегодня небо звёздно!

Чьи огни горят на нём?

 

На Тельца и Овна гляну.

Поищу на Гончих Псах.

Где-то там свою Беляну

доишь ты на небесах.

 

Ни звонок, ни телеграмма

не достанут – высоко...

Позови, как прежде, мама,

пить парное молоко!

 

ЗВЕЗДА

Привязана память к родному селу,

к дороге до школы и клуба,

к избе с жестяною звездою в углу

белёного известью сруба.

 

Червонная звёздочка с краю стены –

по счастью, без чёрной обводки,

а значит, хозяин вернулся с войны:

немного таких в околотке.

 

В избе подросла, повзрослела семья,

и дом с огородом и стайкой

сменяли на кров городской сыновья,

а после – хозяин с хозяйкой.

 

Изба обветшала, лишившись тепла,

со стен облупилась извёстка,

со звёздочки алая краска сошла,

пургой иссечённая жёстко.

 

Избу, раскатав от венца до венца,

свезли на дрова, не жалея...

Созвездье отцовского знака – Стрельца

на звёздочку стало светлее.

 

ХОЛОДНЫЙ КРАЙ

...То, как зверь, она завоет,
       То заплачет, как дитя...
                               А.С. Пушкин

Метель играет на сопелке

свои нехитрые мотивы,

напомнив детские поделки

из тонких веток вешней ивы:

свистки, пищалки и гуделки.

(Хоть ножик звался перочинным,

чинились им совсем не перья.)

Привет, метелица! С почином!

Укутай пологом овчинным

холодный край... Узнал теперь я:

в тебе – душа цветущей ивы,

ты помнишь мир, закрытый взору,

не слишком ласковый, без спору,

но в главной сути столь счастливый,

что нынче выть и плакать впору...

 

ЭКО…

Не хочется вставать, проснувшись поутру:

то ноги отекли, то ноет поясница.

И, прежде чем глаза соловые протру,

посплю ещё часок, авось и сон приснится...

 

И мне приснился луг, цветущий, полный сил.

Придёт пора косьбы – и закипит работа.

Но ветер налетел и почву заразил

плодами сорняка – семянками осота.

 

Он высосет, плодясь, все соки из земли,

и станет чахнуть луг, а это очень скверно.

Но тотчас на осот атаку повели

горошек, и райграс, и клевер, и люцерна.

 

Стоцветный луг не спал и в срок удар нанёс...

В пустыне и степи, в лесу и перелесье

способен устоять любой биоценоз,

лишь только находясь в подвижном равновесье.

 

Но существо вещей от века таково

и в общностях людей, и в царствии природы:

чем старше организм, тем меньше у него

и сил для перемен, и степеней свободы.

 

РАКУРС

Лесная придорожная канава.

Застойный ручеёк от ряски густ.

Рассеянные тени слева, справа,

а в центре – солнцем вызолочен куст.

 

Простое чудодейство предвечерья

творит звезду из каждого цветка

и превращает в ангельские перья

парящие над бором облака...

 

Всё чаще смотришь под ноги в дороге,

достаточно колдобин испинав.

Дорожные подробности убоги:

ухабы, мусор, запах из канав.

 

И вдруг возникнет в шаге от кювета

высокое лесное волшебство

на перекрестье солнечного света

и поднятого взгляда твоего...

 

БЕССОННИЦА

От дневных забот кровать –

самолучшая защита.

Чтобы слаще почивать,

в спальне форточка открыта.

 

Но забыться крепким сном

не даёт уклад соседский:

ночью – говор под окном,

а наутро – гомон детский.

 

Во дворе залаял пёс,

в небе лопнула шутиха...

Вот бы так решить вопрос,

чтобы в мире стало тихо!

 

И услышал я: «Представь,

что найдётся место чуду:

не в мечтаниях, а въявь

тишина наступит всюду.

 

Онемеет двор пустой,

в доме смолкнут домочадцы...

Чем же будет в яви той

жизнь от смерти отличаться?».

 

ЗВЁЗДЫ

Сулят ли счастье знаки зодиака,

пугают ли заслуженным возмездьем,

мы верим откровеньям звёзд, однако

феномен, именуемый созвездьем, –

лишь рой огней, источники которых

не то горят, не то уже погасли,

но свет их мчит в космических просторах,

чьи факелы нужды не знают в масле.

Меж светочами – тысячи столетий,

а мы считаем их единым целым

и верим звёздным знакам, будто дети,

что преданы мечте душой и телом.

 

Мы грезим тайной века золотого,

а был он или будет, нет ответа.

И всё ж воображение готово

намёки на него, как блики света,

свести, собрать в единое соцветье,

хотя меж ними даже и не годы,

а часто – не одно тысячелетье.

Под флёром грёз нестрашен лик свободы,

как лик уродца в облике паяца.

Жить можно с голой правдою в союзе,

но, чтобы выжить, нужно оставаться

невольниками собственных иллюзий.

 

ГЛУБИНА

Русская душа и впрямь потёмки?

Всякая – чужая и своя?

Кто ответит? Разве что потомки,

коль не бросят отчие края.

 

Иль она темна для верхогляда?

Не бывает полной темноты.

Просто запастись терпеньем надо –

и в потёмках свет увидишь ты.

 

В слюдяном, как древнее оконце,

зеркале колодезном, куда

даже в полдень не заглянет солнце,

ночью отражается звезда.

 

РИТМ

Мерный цокот капель за окном.

Талая вода не пустозвонка:

тикает полночный метроном,

время нарезая тонко-тонко.

 

Только ритм и больше ничего.

Нет мотива в поступи капели.

Есть пунктирный замысел того

что ещё не слышали, не пели...

 

Внешний мир, который обозрим

лишь из орбитального отсека,

вкупе с тем, что рушим и творим,

ритму подчиняется от века.

 

Всё, что умещаем в голове:

догмы, факты, домыслы и фейки –

вышивка цветная по канве,

чьи не нами сотканы ячейки.

 

Слишком эта ткань для рук тонка,

но её прямые продолженья –

клеточки тетрадного листка,

нотный стан, размер стихосложенья.

 

ЧТОБЫ…

Приключаются многие беды

от невнятицы в наших речах.

Логопеды нужны, логопеды,

чтобы русский язык не зачах.

Чтобы ментор акценты не ставил

на словах и делах невпопад,

но посредством усвоенных правил

исправлял речевой аппарат.

 

Безотрадные наши беседы

не развеют подспудную жуть.

Сердцеведы нужны, сердцеведы,

чтобы радость общенью вернуть.

Чтобы наши подросшие дети,

отстоявшие волю свою,

завели, попорхав по планете,

не партнёра по койке – семью.

 

Научились готовить обеды,

озаботились тёплым гнездом.

Домоседы нужны, домоседы,

чтобы напрочь не выстудить дом.

Чтобы метками детского роста

был дверной изукрашен косяк.

Чтобы с душ облетела короста.

Чтобы русский народ не иссяк.

 

СКАЗ О ВОЛЖСКОМ ПОХОДЕ

Пронзителен сигнал, как плач гагары.

О чём рожок походный голосит?

Опять немирны волжские булгары –

и путь на Каспий русичам закрыт.

Исконно верный воинскому долгу,

с простой молитвой: «Господи, спаси!»

созвал войска и выступил на Волгу

державный князь Владимирской Руси.

 

Его воспел свидетель тех событий:

«Великий княже Всеволоде!.. Ты

бо можешь Волгу веслы раскропити,

а Донъ шеломы выльяти!..». Щиты

навесив на борта дружинных лодей

и копьями щетинясь, как ежи,

союзные полки сошлись в походе

и вышли за родные рубежи...

 

И вот – в кольце булгарская столица.

Из осаждённой крепости эмир

прислал послов, желая замириться,

и согласился Всеволод на мир.

Свободно, будто птицы в поднебесье,

суда Руси на Каспий поплывут!..

Спустя полвека русское Залесье

булгарам от монголов даст приют.

 

Славна Россия ласковым приёмом.

Собрата – теша, супостата – зля,

для множества племён радушным домом

навеки стала Русская земля.

Не зря я вспомнил о былом походе;

о волжском мире – добром, не худом;

о Всеволоде, прозванном в народе

Большим Гнездом за свой обширный дом.

 

КОНСТАНТИНОВО

И струи, от ветра косые,

и строки, прямые, как меч...

В объятой ненастьем России

звучит стихотворная речь.

Наверное, только в народе,

что издавна русским зовут,

умеют при всякой погоде

ценить поэтический труд.

 

И думать забыв о простуде,

под пенье небесной воды

следят зачарованно люди,

как строки смыкают ряды;

как движутся строфы литые,

в тумане, похожем на дым.

И листья летят золотые

вдогонку словам золотым...

 

ВДВОЁМ

Из ночных небесных скважин

до утра вода лилась.

Зябкий воздух свеж и влажен,

под листвой опавшей – грязь.

 

Детвора спешит из школы –

через лужи, напрямик.

Жаль, что скоро будут голы

сквер соседний и цветник.

 

Слышно карканье воронье

вместо трелей певчих птиц.

Наступает межсезонье:

сущий ад для райбольниц.

 

Перетерпим время это,

переможем, не впервой.

Наша песенка не спета:

«Чёрный ворон, я не твой».

 

ПРОБУЖДЕНИЕ

Снова приснились родители. Ждут.

И, пребывая в тревоге извечной,

сами за мною приходят... И тут

я просыпаюсь от боли сердечной.

 

Сон обрывается, будто в окне

резко задёрнули плотные шторки.

В чём не успел оправдаться во сне,

в том наяву не найду отговорки.

 

Сень сновиденья светла и тепла.

Что же я сызнова болью разбужен?

Знать, не закончил дневные дела.

Знать, на земле хоть кому-нибудь нужен...

 

МАРТ

С юга веет влажный ветер.

У забора, мастью пег,

будто пёс породы сеттер,

крепко спит пятнистый снег.

 

И от ветра, и от солнца

заслонён стеной сугроб,

но испить его до донца

ручейки спешат взахлёб.

 

Сроку без году неделя

отвели ему они.

Доживёт ли до апреля,

хоронясь в густой тени?

 

Талый снег, подобный шлаку,

отчего-то жалко мне,

точно старую собаку,

отходящую во сне...

 

РЕЧНАЯ СТРАНА

Как здорово, что рек в России много!

(И волоки не худо помянуть.)

Река зимою – санная дорога,

а летнею порою – водный путь.

 

Живущие у рек уловом сыты.

Когда же деревням грозит набег,

то нету для селян верней защиты,

чем город на мысу – на стрелке рек.

 

Речные воды с двух сторон детинца,

а с третьей – крутобрежный водный ров

задержат и тевтонца, и ордынца.

Так строилась Москва, а прежде – Псков.

 

И Новгород на Волге, сиречь Нижний,

и многие другие города,

от центра до которых – свет не ближний,

ведь прямо не всегда течёт вода.

 

Дорогою то зыбкою, то скользкой,

влекомые судьбой на край земли,

ватажники от пристани тобольской

где реками, где волоками шли.

 

Препон хватало русским Одиссеям...

Судите сами: из иртышских вод

приплыл на стрелку Качи с Енисеем

отряд казачий только через год.

 

Привёл дружину выходец из рода

владимирских владетельных бояр

Андрей Дубенский – первый воевода

острога под названьем Красный Яр.

 

Потомки удивляются доныне,

как выжили их пращуры в пути

и как им удалось в речной долине

за две недели крепость возвести.

 

Служилые с крестьянскою закваской

срубили прясла, башни по углам.

А ту, что в центре стен, назвали Спасской:

вверху – пищаль, внутри – церковный храм.

 

Не раз пальбой ружейной и картечной

встречал острог непрошеных гостей...

Прошли столетья. Дерево не вечно.

Пропал и след сибирских крепостей.

 

И там, где открывает шустрой Каче

широкие объятья Енисей,

сегодня место выглядит иначе:

высотки, мост, концертный зал, музей.

 

А в небе – сеть воздушных коридоров,

открытых всем со взлётной полосы...

У рек небесных свой и путь, и норов,

и плыть по ним не месяцы – часы.

 

ГРУЗ

По мнению невежды, безрассудно

в порожний трюм закладывать балласт.

Но если налегке отправить судно,

то что ему остойчивость придаст?

 

Живущему моментом нет резона

хранить воспоминанья о былом.

Но сузить угол зренья до сезона –

удел, достойный мухи за стеклом.

 

Благое и дурное память копит,

с растущим грузом на сердце живу.

И пусть отягощает прошлый опыт –

лишь только он и держит на плаву.

 

СНЕЖНЫЙ ПУТЬ

Ходу и́з дому до школы – полверсты;

стужа знатная, но катанки толсты,

и ушанка с пальтецом не подведут

на дистанции длиною в пять минут.

 

Вдоль дороги избы выстроились в ряд

и с утра печными трубами дымят –

будто белые сибирские коты

к небу подняли косматые хвосты.

 

Под ногами снег скрипит – да звонко так,

что удваивает эхо каждый шаг.

Лейся, радостная музыка зимы!

Вейтесь, утренние сельские дымы!..

 

С той поры прошли уже десятки лет;

нет родительской избы, и школы нет,

только память ухитряется вернуть

тот растаявший навеки снежный путь.

 

ПОСЛЕЗИМЬЕ

Дочь играет на гитаре,

песни грустные поёт.

За окном на тротуаре

дворник скалывает лёд.

 

За стеной сосед бранится;

столько нервных, Боже мой!

В праздник полнится больница

теми, кто спешил домой.

 

Смерть играет в кошки-мышки:

«скорых» больше, чем такси.

Это солнечные вспышки

люд пятнают на Руси.

 

В Подмосковье, в Причулымье –

всюду на земле родной

это злое послезимье

именуется весной.

 

ПРАВДА

В хирургическом корпусе нету зеркал,

чтобы каждый, кто выжил, но видел оскал

промахнувшейся смерти, не мог различать

на разбитом лице роковую печать.

 

В хирургическом корпусе тягостны сны,

будто эхо паденья, в котором вины

пострадавшего нету, но ежели есть,

то свершилась уже равносильная месть.

 

А в отдельной палате, понятно, какой,

умирающий видит небесный покой:

все красивы и наги, и правда гола,

и кругом зеркала, зеркала, зеркала...

 

12 АПРЕЛЯ

Отец и мать вставали рано

и шли на службу в должный час.

И медный голос Левитана

без них озвучил новость ТАСС.

 

Что знал дошкольник о вселенной?

Где мог о космосе прочесть?

Но помню тот восторг смятенный,

с каким воспринял эту весть.

 

В обычный будний день апрельский

я был один в избе родной,

но мир, и городской, и сельский,

всё то же чувствовал со мной.

 

И, как бы ни был измытарен

полётом, шедшим тяжело,

людской надеждой жил Гагарин

«закону подлости» назло.

 

ОДА ЛАМПЕ

Ученье – свет. Затёртей штампа,

пожалуй, в целом свете нет.

Но керосиновая лампа

и впрямь несла ученью свет.

 

Луну и звёздные светила

оставив ночью не у дел,

она горела – не коптила:

фитиль подрезать я умел.

 

Зима в Сибири дольше лета,

но всем для чтенья и письма

хватало лампового света,

когда зимой сгущалась тьма.

 

Мы запасались керосином,

ведь электричество в село

шло шагом истинно гусиным;

в конце концов и к нам пришло.

 

Отец, механик лётной части,

бомбившей немца на войне,

лишая тьму остатка власти,

с проводкой справился вполне.

 

Когда же экстренный рубильник

источник тока отрубал,

то керосиновый светильник

в избе, как прежде, правил бал.

 

В послевоенную годину

та лампа мирный быт спасла.

Не снились даже Аладдину

её волшебные дела.

 

РАДИОЛА

Родители купили радиолу,

охрипший репродуктор не в чести,

и старший брат, оканчивавший школу,

отцу помог антенну провести.

 

Известиям, и добрым, и печальным,

по радио внимала вся семья,

но слушателем самым пунктуальным,

скажу без ложной скромности, был я.

 

В ту пору, за полвека до трезвона

навязчивой рекламной чепухи,

мне грели слух «Театр у микрофона»,

рассказы о науке и стихи.

 

Конечно, мы выписывали прессу,

но с тем, что я по радио узнал,

поспорить не могли по интересу

ни местная газета, ни журнал.

 

А в праздник, чтобы не было заминки

ни с танцами, ни с песней удалой,

крутила радиола грампластинки

«вертушкою» с корундовой иглой.

 

Она почётный угол занимала,

и, завершая глаженье белья,

её скатёркой, хрусткой от крахмала,

принаряжала бабушка моя...