Валерий СДОБНЯКОВ. СКВОЗЬ ГОДЫ КАРАУЛЯ ВРЕМЯ… Из книг воспоминаний о Фёдоре Шаляпине

 

Валерий СДОБНЯКОВ

СКВОЗЬ ГОДЫ КАРАУЛЯ ВРЕМЯ…

Из книг воспоминаний о Фёдоре Шаляпине

 

В доме прохладно. Затапливаю печь. Сжигаю в ней остатки старой яблони. От неё и тепло какое-то особенное в комнате.

Не могу сам себе объяснить, почему в деревенском доме, в одиночестве так наваливаются воспоминания. Каждая мелочь о чём-то напоминает, и при этом то ли с тоской, то ли ещё с каким-то неспокойным, почти гнетущим чувством откликается сердце. В городской квартире, по-моему, такого не бывает. Во всяком случае – чтобы так глубоко, неравнодушно, тревожище. Любая книга, любая безделушка, на которую падает взгляд, чувством возвращает в прошлое. Особенно вечером, в полной тишине, при свете настольной лампы. И ведь никаким радостным чувством это прошлое не откликается. Только тревожит. И совсем оно не желанное.

Что ещё делать в деревенском одиночестве, когда непогода и ветер за окном пугающе предупреждает о затянувшемся ненастье, как ни читать хорошие книги. Особенно если они вокруг на стеллажах вдоль старых бревенчатых стен. Они всегда помогают отогнать тягостные мысли.

Хочешь не хочешь, а рука сама тянется к тому потолще, в котором много мудрых мыслей, много воспоминаний и размышлений. В котором русская недавняя история переплетается с судьбами великих людей русской культуры – театра и литературы.

Вот я и снимаю с полки том с кратким и одновременно всеобъемлющем названием на обложке – «ШАЛЯПИН» (Фёдор Иванович Шаляпин. 2-й том. Издательство «Искусство», 1960).

Фёдор Шаляпин – эпоха не только в русском, но и мировом искусстве. И всё-таки в первую очередь это русский феномен, русский характер, русский певец и патриот.

Завораживающе интересны воспоминания художника Константина Коровина о Фёдоре Ивановиче «Шаляпин. Встречи и совместная жизнь». Константин Алексеевич рассказывает о таком эпизоде: художник замечал, когда Шаляпин расстроен, «то делался молчаливым и угрюмым. Ничто не могло рассеять его дурного настроения». И однажды, когда подобное состояние повторилось, он спросил певца:

«– Что с тобой?

– Как тебе сказать, – ответил он. – Ты не поймёшь. Я, в сущности, и объяснить как-то не могу. Понимаешь ли, как бы тебе сказать… в искусстве есть (…) есть «чуть-чуть». Если это «чуть-чуть» не сделать, то нет искусства. Выходит около. (…) Это надо чувствовать. Понимаешь, всё хорошо, но запаха цветов нет. Ты сам часто говоришь, когда смотришь картину, – не то. Всё сделано, всё выписано, нарисовано – а не то. (…) Можно уважать работу, удивляться труду, а любить нельзя».

Удивительно точное объяснение того, что является хорошим ремеслом, а что высоким творчеством. Разницу эту во всех видах искусства дано понять далеко не каждому. И чаще всего здесь возникает непонимание друг друга, потому что один гармонию «слышит», а второму это не дано, и он возмущён «придирками» на его счёт.

Владимир Теляковский, автор книги «Мой сослуживец Шаляпин», отрывки из которой также опубликованы во втором томе, приводит эпизод, когда Фёдор Иванович уже служил в Московском Большом Театре.

Я думаю, он продолжает и подтверждает то, о чём я говорил выше.

«Существуют люди, – пишет Владимир Аркадьевич, – одно появление которых сразу понижает настроение собравшейся компании; пошлость вступает в свои права, и все присутствующие невольно заряжаются этим настроением вновь появившегося. Бывает и наоборот: появление выдающегося человека заставляет замолчать расходившихся брехунов…».

Именно таким был Шаляпин. Он ставил высокую планку в работе, и «брехунам» это не нравилось.

«На репетициях «Бориса» (Годунова – В.С.) я впервые увидел Шаляпина как режиссёра и тут лишь понял, что значит настоящий оперный режиссёр… Простота, ясность, логичность и здравый смысл вытекали из каждого его замечания. (…) всё казалось столь простым и естественным, что я спрашивал себя невольно – да отчего же другие это не могут понимать или исполняют иначе?!».

«Новаторы же, часто совершенно беспочвенные в своей погоне непременно сделать не так, как это делалось раньше, легко превращались в модных клоунов и, начав с реализма и натурализма, постепенно доходили до новой рутины нарочливости, штукарства и ненатурального выверта, выражавшегося в бесцеремонных переделках самой сути произведений, переделках, вызванных полным непониманием настоящего искусства и его тайного секрета».

Ну и кто возразит Теляковскому (Владимир Аркадьевич с 1899 был управляющим Московской конторой императорских театров, с 1901 года директором императорских театров, скончался в 1924 году), что, мол, ныне не так?

Всё так, ничего не поменялось. Напротив, на классике чуть ли не каждый новомодный театральный режиссёр норовит поэкспериментировать – мол, я так вижу.

И натурализм всё больше доходит до уродливого бесстыдства. При этом искусство отодвигается куда-то совсем уж в сторону.

Ещё цитата из письма Ф.И. Шаляпина В.А. Теляковскому (Буэнос-Айрес, 1908 год). Тут ведь тоже ничего нового для нас. Однако так хочется лишний раз об этом напомнить:

«Вот и ещё раз пишу Вам, чтобы обругать заморские края и прославить нашу матушку Россию. (…) Редко я видел таких невежд, как американцы Севера и Юга. Искусство для них лишь только забава, и если им скажешь, что искусство – потребность жизни человека, – они (…) говорят с усмешкой, что потребность человека это монета... (…) о России представления не имеют никакого и в круглом невежестве своём продолжают думать, что страна эта заселена исключительно варварами. Как тяжело мне, русскому, скажу, в сравнении с ними – неимоверно просвещённому человеку слушать их истинно варварские речи».

Теперь вернёмся в Европу. В письме из Италии Шаляпин вновь оценивает увиденное в Соединённых Штатах:

«Америка скверная страна и всё, что говорят у нас вообще об Америке, – всё это сущий вздор (…) в этой стране люди живут только для работы. Там забыты и солнце, и звёзды, и небо, и Бог. Любовь существует – но только к золоту. Так скверно я ещё нигде не чувствовал себя. (…) Я так счастлив, что оставил эту страну, оставил навсегда».

Как оказалось – не навсегда. Навсегда в своё время Фёдор Иванович оставит Россию и умрёт на чужбине, в Париже. Но думал перед кончиной, как вспоминают очевидцы, слова которых приводит Николай Телешев, о Родине.

И в забытьи Шаляпин говорил о русском театре.

Удивительно, как по-разному описывают уход из жизни великого певца близко знавшие его люди. Например, Г.Гуляницкая в воспоминаниях «Последний год» это воспроизводит так:

«Ночь с 11 на 12 апреля он провёл спокойно, даже спал без наркотиков. Боли прекратились, но часам к одиннадцати утра он потерял сознание и начал бредить. Наступила мучительная агония. В бреду Фёдор Иванович стонал и жаловался: "Тяжело мне… Где я? В русском театре? Чтобы петь, надо дышать, а нет дыхания…" Придя в себя на минуту, он взял за руку стоявшую у изголовья жену и сказал: "За что я должен так страдать? Маша, я пропадаю…" Это, такое русское, такое простое "пропадаю" было его последним словом. Он опять впал в бессознательное состояние и больше не произнёс ни слова. Вся семья собралась у постели умирающего. В 17 часов 15 минут 12 апреля 1938 года Фёдор Иванович Шаляпин скончался».

Из письма Михаила Кошука, «бывшего администратором Шаляпина в последние годы», Александру Давыдову, певцу, другу Шаляпина, артисту Мариинского театра:

«Последние 2-3 недели наш дорогой больной очень страдал, а в последний день (12 апреля) страшно мучился. Умер он в 5 с четвертью часов пополудни, во сне, усыплённый наркотиками для избавления от страшных мучений. Сознания он не терял, но о том, что умирает, как будто не знал».

Писатель Николай Дмитриевич Телешов, понятно, что с чужих слов, передаёт кончину певца несколько с другим акцентом:

«"– Где я? – говорил он уже в бредовом состоянии. – В русском театре?.. Чтобы петь, надо дышать… А у меня нет дыхания… В русский театр!.. В русский театр!..". С этими словами и умер великий артист. Именно то, что слова эти были последними, за минуту до смерти, и выражает его истинное отношение к родине, несмотря ни на что».

Ну и хоть это не является воспоминанием о кончине певца напрямую, приведу пересказ своего страшного сна художником Коровиным. Константин Алексеевич сам был болен. После ухода доктора он заснул.

«И видел во сне, как пришёл ко мне Шаляпин, голый, и встал около моей постели, огромный. Глаза у него были закрыты, высокая грудь колыхалась. Он сказал, держа себя за грудь:

– Костя. Сними с меня камень…

Я протянул руку к его груди – на ней лежал холодный камень. Я взял его, но камень не поддавался – он прирос к груди… Я проснулся в волнении и рассказал окружающим (…) про этот страшный сон.

– Нехороший сон, – сказал Н.Н. Купов. – Голый – это нехорошо…

А утром я прочёл в газете, что Шаляпин умер.

Я встал, оделся, хотел куда-то идти. Лил дождь. Пришло письмо из редакции с просьбой поскорее написать о Шаляпине… Вернувшись домой, я застал у себя П.Н. Владимирова – артиста балета.

– Вот ведь, – сказал он, – Фёдор Иванович умер. Борис приехал из Америки. Я его видел. Он спрашивал о вас. Я был в доме. Там не протолкаешься. Масса народу. Он умер в забытье».

 

Тут я и оставил чтение о Шаляпине до следующего дня.

Оказался он вновь пасмурным. На завтра синоптики и вовсе обещают дожди. Однако, пока тихо – ни ветерка.

Первое, что наметил на сегодня, это далеко не чтение – сбор калины. Из года в год это обязательное (и приятное) моё занятие.

И только после этого, с небольшой усталостью в теле, позже – чтение воспоминания Александра Вертинского «Париж – Шанхай»:

«Я думаю, без преувеличения можно сказать – ни один артист в мире не имел такого абсолютного признания, как Шаляпин… Тех почестей, тех восторгов, тех триумфов, которые выпали на его долю, не имел никто».

О русской эмиграции в Китае, когда туда в 1936 году после гастролей в Америке приехал Фёдор Иванович:

«Во время гастролей в Харбине пришлось наблюдать следующую картину. Японцы – тогдашние хозяева Маньчжурии – праздновали годовщину своей победы при Цусиме. Праздновали торжественно и пышно. Огромная процессия с войсками, знамёнами… И во главе процессии шли (…) царские генералы!.. В полной парадной форме царского времени, во всех орденах и регалиях, полученных ими в ту войну!

Шаляпин наблюдал эту картину из окон своей гостиницы.

– Это что же такое?.. Ты подумай, до того низко пасть, чтобы идти в процессии своих врагов, как рабы за колесницей победителей!!!».

Эта деталь воспоминаний любопытна в том смысле, что всё повторится ровно через сто лет в двадцать первом веке. Только в колонне врагов будут шествовать не генералы, а певцы и писатели при регалиях, полученных от того правительства, которое всё делало, чтобы понравиться врагам вновь изменившейся России.

Тут ничего не поделать – неизлечимая родовая болезнь русского либерализма, заключающаяся в одном: патологической ненависти к собственной стране и прислужливости её врагам, пусть на самых унизительных условиях.

А за стенами вновь непогода. Ветер бьёт в стены с такой силой, что кажется ещё немного – и раскатает брёвна моего убежища, в котором вновь в печи потрескивают поленья, нарубленные из старой яблони. Дерево отслужило свой срок – и погибло.

Я жалел о яблоне, как об ушедшем человеке.

Теперь вот начитавшись воспоминаний о Шаляпине, жалею Фёдора Ивановича.

Ненастная осень в старом деревенском доме, в одиночестве – порождает в душе особенное и не всегда объяснимое состояние.

Нижегородская область, деревня Кунавино