Анатолий СМИРНОВ 
Анатолий СМИРНОВ
ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ
Поэма
И возвратится прах в землю,
чем он и был, а дух возвратится
к Богу, который дал его.
Екклесиаст 12.7
Глава первая
Стремясь туда, где истина живая,
Моя и в то же время не моя
Душа, во сне в иных мирах блуждая,
Попала в Елисейские поля.
Туманный свет ронял в долину месяц
На сумрачные травы и кусты,
А вдоль тропинок, с мокрых веток свесясь,
Белели смутно гроздьями цветы,
На горизонте поднимались сопки.
Слетев на почву, лёгкая душа
Оделась в тело и пошла по тропке,
Черёмуховым воздухом дыша.
Под чёрным небом глянцево-беззвёздным
Мелькали в лунном свете мотыльки;
Сквозь шорох трав, трепавших тёплый воздух,
Струился шум медлительной реки.
Я вспомнил край сей, древними воспетый
В гекзаметрах, мне снившихся порой,
И пошагал на голос вечной Леты,
Под ивами блестевшей под горой.
Свернув с тропы, вступил на склон отлогий
И, в дёрн вжимая рёбра каблуков,
Меж ив сошёл на берег до осоки.
За ней поток темнел меж берегов,
А по нему, желтея в лунном свете,
Меня введя в томление и в страх,
Мужи и жёны, старики и дети
Безмолвно плыли, сидя на плотах.
Сминая росно-мокрую осоку,
Я по теченью берегом реки
Побрёл плотов, с людьми плывущих, сбоку
И через час, безмолвный от тоски,
Увидел, как медлительная Лета
Срывается в зияющий провал,
Открытый в мир, вовек не знавший света,
В тот мир, где даже Данте не бывал.
За веком век людские поколенья
В том мире исчезают без следа,
И всем, попавшим в мёртвый мрак забвенья,
Нет памяти нигде и никогда.
Чтобы не видеть грозную картину
Того, как души поглощает тьма,
Я развернулся и побрёл долиной
По склону невысокого холма
К его вершине, где толпой берёзы
Стволами чуть блестели в лунной мгле,
А по моим щекам катились слёзы
Любви ко всем прошедшим по земле.
Добравшись до вершины, вытер щёки,
Унял добросердечную печаль.
Сквозь редкие берёзы вид широкий
Глазам открыла в лунном свете даль:
Виднелись крыши спящих в ней строений,
Блестевшие, что камешки слюды;
То тут, то там на них бросали тени
В соседстве с ними спящие сады.
Вдыхая свежесть травных ароматов,
Я сел на мне открывшийся валун
И слушал, как кузнечики, цикады
Перебирают строй незримых струн,
Гармонию рождая из сумбура,
Как вдруг у бело-чёрного ствола
Открылась мне туманная фигура,
У коей за плечами два крыла.
– Ты кто? – я вопросил в догадке смутной.
– Хранителями-ангелами нас
Привыкли называть вы в жизни скудной,
Когда в беде встречаете подчас, –
Фигура отвечала, – но другое
Дано нам бремя, взявшее в полон, –
Я только отражение живое
Души твоей в зеркальности времён.
Вы верите, когда душа изыдет
Из тела, всё же будет жить всегда.
Но ты же сам совсем недавно видел,
Как души исчезают без следа.
Да, большинство их в пропасти забвенья
Кончает свои суетные дни,
Оставив в вечном Смысле отраженья,
В которых эго лишены они.
Да, тех, кто «я» по смерти не лишился,
Их меньше, чем лишённых, во сто стократ,
И все почти они, как мир родился,
За зло земное попадают в Ад.
Но кое-кто, трудом своим и верой
Пыльцу любви по миру распыля,
Приятной удостаивался меры –
Слететь на Елисейские поля.
Лишь единиц духовное величье
Возносит выше – в мир, где Свет и Власть,
Сам Данте только волей Беатриче
Туда был взят и к Свету смог припасть.
– Ты говоришь, как осыпаешь снегом, –
Заметил я. – Но как тебя мне звать?
– Как звать? Зови пока что Альтер Эго,
Хотя в тебе есть целая их рать:
Дитя. Старик. Храбрец. Подлец. Печальник… –
Они в тебе судьбою сведены,
Но ты меня меж ними различаешь,
Как видишь сам себя со стороны.
Сейчас ведь видишь?
Я развёл руками:
– Не только вижу, более скажу:
Я вижу, как вот здесь сижу на камне
И как в постели в тот же миг лежу.
Пусть лозы здесь с берёз беззвучно свисли,
Я слышу, как гудит в ночи завод, –
Простор миров материи и смысла
В одно во мне спеклись огнём забот…
Вдруг, искрой вспыхнув, в тьму ушло сознанье,
Когда ж вернулось зрение к глазам,
Бледнело полумесяца сиянье
И свет волнами шёл по небесам
Не так, как на земле, когда с востока
Всплывает солнце, сумрак пепеля, –
По куполу небесному широко
Зыбями разворочалась заря,
Переходя от цвета углей в тигле
Через оттенки в розовость, потом
Желтела, зеленела, чтоб достигнуть
Голубизны, сравнимой с зимним льдом.
Так странное, без солнца, воцарилось
Сияющее утро на полях.
В ответ на свет, являвший с неба милость,
Вокруг запели сотни малых птах;
Вращая крылья, понеслись стрекозы;
Вслед загудели пчёлы и шмели
И росы, как любви и счастья слёзы,
Осыпались с листов на пух земли.
Раскрылись одуванчиков бутоны
И тысячами крохотных светил
Прямых стволов берёзовых колоны
Подсвечивали снизу. Свеж и мил
Повеял ветер с влажностью весенней
И нежно до ноздрей моих донёс
Призывный аромат цветков сирени
И тонкий запах сердце жгущих роз.
На горизонте просветлели сопки,
Свет всё густел в небесной синеве.
Я взглядом отыскал на склоне тропки,
Побрёл к одной по спутанной траве,
Сминая лисохвостовы колосья
И мятлика метёлки теребя.
– А где же Альтер Эго? – кто-то спросит.
Я в мир глядел, не видел я себя.
Глава вторая
По тропке, что знакомо поросла
Листами подорожника и кашкой,
Я брёл, забыв земные все дела,
Меня в мой век вдавившие так тяжко.
Всё было ирреально, словно сон, –
И поиск слов в пространстве ямба узком,
И за окном метели хриплый стон,
И взрывы беспилотников над Курском.
Мой век, мой воспитатель и палач,
Стал скучен, как прочтённая страница.
Вдруг иволги незримой скрип и плач
Заставили в пути остановиться.
Я вправо посмотрел, где круг дерев
Почти смыкал в повислых лозах кроны,
Чтоб птицу разглядеть, чей страстный гнев
Переходил то в звон, то в смех, то в стоны.
Но разглядеть не смог её в листве,
Зато, прищурив в ярком свете веко,
На корточках сидящего в траве
Узрел в очках и в шляпе человека.
В ладони левой он держал блокнот,
Водил карандашом рукою правой
И весь был так далёк от всех забот,
Грозящих нам бесславием и славой,
Далёк, как небеса и зеленя.
Но вдруг из-за ствола в просторы света
Ещё один вошёл с лицом коня, –
Кто эти двое, тут я понял это
И вспомнил, как твердил на утре дней
В застенках века, вставшего кирпично:
«Лицо коня прекрасней и умней…»,
«Сиянье звёзд далёких безразлично...».
– Опять нарисовал чертёж цветка? –
Спросил сиявший лошадиным ликом.
– Сама собою тянется рука
Запечатлеть мир в таинстве великом
Волшебной жизни этих странных мест,
Живущих вечным предвкушеньем лета.
Здесь никого никто нигде не ест,
Здесь всё и вся питаются лишь светом.
Здесь ничего нет в тлене и золе,
Здесь нет не только кровососов, – пыли!
– Когда-то будет так и на земле,
Залитой кровью, где мы прежде жили!
– Да, будет, как предсказывал всем ты,
После того, как по реке туманной
Столетья проплывут из темноты
На суд Его, как баржи каравана.
Одно лишь здесь препятствием встаёт, –
Очкастый улыбнулся горьковато, –
Что время в одну сторону идёт
И нет ему из прошлого возврата.
Естественно, что, слыша разговор
И видя дорогие сердцу лица,
Мне захотелось тут же и в упор
Тотчас же к ним с вопросом обратиться.
Я рот раскрыл, чтоб речь свою начать,
Но не успел мигнуть и раза веком,
Как предо мной возвысилась опять
Туманная фигура Альтер Эго:
– Двойник мой глупый, ты пока живой,
А тех, кто на земле всем телом дышат,
Живущие в сей сфере полевой
Не чувствуют, не видят и не слышат.
Вот как помрёшь, как станешь недвижим,
Быть может, обретёшь здесь облик лонный,
Пока же ты для них – прозрачный дым,
Немного сквозняками искривлённый.
– А как же Данте? Он в Аду был зрим,
В Чистилище являл своё обличье?
– Не в силах я являть тебя таким,
Являли Данте силы Беатриче.
А разве ты подобную встречал
На перекрёстках бытия и быта?
Твоя любовь – погасшая свеча,
Что брошена куда-то и забыта.
Бери, что здесь даровано тебе,
Смотри, дыши цветами, светом, дымкой!
Ты разве в детстве не мечтал в судьбе
Побыть хотя б недолго невидимкой?
– Порой мечтал, как в беды попадал.
Порой хотел сквозь землю провалиться,
Когда стыд щёки краской заливал.
А нынче от стыда ничьи уж лица
Краснеть не смеют, в том числе моё, –
Как будто бы на них в страшенной сказке
Напялил дьявол, чтоб скрывать нытьё,
Оттенки не меняющие маски.
Стыд нынче, как и совесть, сдан в музей,
Для глаз доступен в книжке на картинке.
Я бросил взгляд на двух больших друзей
И прочь побрёл извилиной тропинки
По склону вниз к подножию холма.
Холм с краю огибал ручей потоком,
Как юбку серебристая кайма,
Спешащим к Лете, тёкшей недалёко.
А за ручьём над гладью луговой,
Как будто бы бубенчики литые,
Звенели и сияли над травой
Купальницы от света золотые,
И, кожею блестя на голове,
Нерослый парень, песню напевая,
То в даль смотрел, то припадал к траве
И рвал цветы, в букет их собирая.
Я подошёл к ручью, на берегу
Остановился, заприметив лавы*,
И разглядел того, кто на лугу
Сбирал в букет цветущие купавы.
Подумал: был ли в том какой-то знак,
Что приезжал к товарищу в наш город
Однажды он, а я его никак
Не мог увидеть – был по-детски молод.
Когда же к двадцати я повзрослел
И тот товарищ стал мне старшим другом,
Он перешёл уже земной предел
И, видимо, гулял вот этим лугом.
Вдруг всколыхнулась перед ним трава,
Над ней взлетела ос и пчёл орава
И над травой возникла голова,
Вся золотоволоса и кудрява:
– Ты снова здесь? Я всё же удивлён,
Что, потеряв давно земное тело,
Всё носишь той, в которую влюблён,
Цветов букеты. Как не надоело?
Живёт от Евы в душах женщин ложь,
Куда ладней валяться в травах мая.
– Да, ты сгорел, тебя не подожжёшь,
А я вот всё горю и не сгораю.
– Я не сгорел, но мне печально то,
Что, как от рук убийц сыграл я в ящик,
Попал в поля, где лепо и светло,
Но крови нет и плоть не настояща.
Хоть розовые чащи здесь цветут,
Но нет ни ржи, ни ячменя, ни репы.
Жизнь – вечный праздник, а не вечный труд,
Отсель страданья прошлые нелепы.
– А разве плохо, что здесь грусть в меду,
Тоска теплее, чем парное млеко?
Всё это лучше, чем бродить в Аду,
Где бродит тот, кроивший череп веку.
Ну я пойду, достаточен букет.
– Беги, приду к обеду я в избушку.
И лысый, не оставив в травах след,
В даль убежал встречать свою подружку,
Второй же снова утонул в траве.
Цвели на небе облачка, как латки,
Вокруг них пусто – в ровной синеве
Мух не ловили вёрткие касатки,
Угрюмый коршун не чертил круги.
Я перешёл ручей по зыбким лавам
И, раздвигая заросли куги,
Сошёл с тропы, побрёл по рослым травам
К той крыше, что от тропки в стороне
Увиделась за яблоневым садом,
Хотя, конечно, так хотелось мне
С кудрявым лечь в траве на почву рядом,
Спросить, что ночью приключилось с ним
Там в «Англетере», в номере том мрачном.
Но я, увы, пока был здесь незрим
И ощутим лишь как порыв сквознячный.
Глава третья
Пред кромкой сада по колено травы
Закончились у низкого плетня,
Не выше, чем недельная отава,
Под яблонями стлались зеленя,
Хотя нигде не уловил я взглядом
Покоса занедельного следы.
На ветках яблонь и в разброс, и рядом
Круглели краснобокие плоды.
Перемахнув через плетень, я тут же
Сорвал висевший перед носом плод,
Поскольку слюни предвкушенья лужей
Заполнили при виде яблок рот,
И впился в мякоть сочную зубами,
Миротворя желез своих искус.
Земными трудно описать словами
Её досель неведомый мне вкус,
Сам до конца его не понимаю,
Но более другим был изумлён:
Как над цветами, свойственными маю,
Созрел плодов осенних легион?
А вскоре даже чуточку и жуток
Стал плод, который с ходу я вкусил,
Поскольку мой внимательный желудок
Прожёванного и не ощутил,
Лишь теплота в него втекла зарядом,
Как в ночь от днём прогревшейся земли.
Я дальше посмотрел – там длинным рядом
Последующие яблони цвели,
Белели, как присыпанные снегом,
Что на земле и водится весной.
И здесь опять фигура Альтер Эго
Туманная возникла предо мной.
Как будто бы его сторонним взглядом
Увидел я, что с яблоком в руке
Стою в тени перед просторным садом,
Раскрыв глаза, как лётчик при пике.
– Твой вид меня немножечко пугает, –
Двойник мой засмеялся, как сатир, –
Пойми, что здесь материя другая,
Ведь здесь совсем иной вселенский мир.
Где телом ты живёшь, в том скудном мире
По воле необъятного Творца
Всех измерений вам дано четыре
И время в даль уходит без конца.
А в этом самом лёгком из творений,
Внушающим тебе теперь испуг,
Насчитывается девять измерений
И время возвращается на круг.
А времени подобное движенье
Мир в вечность помещает, как в бокал,
Вам это чудосвойство возвращенья,
Припомни, ещё Ницше описал.
Замолкнув, мой двойник неуследимо
В пространстве растворился, словно пар.
А из-за яблонь веял запах дыма,
Как будто бы там грели самовар.
Доверье возложив на компас носа,
Я пошагал на запах меж дерев
И вскоре озадачился вопросом,
Беседку деревянную узрев.
В беседке – стол, на нём в латунном теле
Блестящий самовар круглил бока,
А за столом расслабленно сидели
Две женщины лет этак сорока.
Кто ж это? И картинка за картинкой
Потоком замелькали к голове.
Одна из женщин, чей был нос с горбинкой,
Сказала, обращаясь к синеве:
– Здесь наконец действительно, о Боже,
Могу спокойно я и мудро жить.
Любви былые больше не тревожат,
А новых мне не хочется вершить.
И та черта, которой я незримо
Была там, на земле, обведена,
Здесь, как стена Царьграда или Рима,
Всем в моих жестах, в мимике видна.
– Ты можешь без любви, ты – дочерь Музы, –
Заметила вторая, вздёрнув бровь, –
А я здесь лишь благодаря союзу
С любимцем муз.
– У вас же не любовь, –
Ей первая ответила лукаво, –
Любовь, она – земное естество,
У вас же то, что смертным не по праву, –
Ниспосланное небом колдовство,
Как некогда у Данте с Беатриче.
– Ты, словно Муза, видишь всё насквозь.
– А что наш Мастер? Ты его покличешь?
– Пусть спит, ему сегодня не спалось.
Всю ночь сидел в саду, смотрел на небо,
Перебирал губами лунный свет.
– Что ж, свет порой куда важнее хлеба
И чая с мёдом, если ты – поэт.
Особенно вот здесь, где вольно дышим,
Где даже грусть приятна и светла,
Но ничего и ни о чём не пишем,
К писанью жажда напрочь умерла.
Всё потому, что в этой вот вселенной
Над руслом пожирающей реки
Дана нам вечность, этот дар бесценный,
А он лишил нас творческой тоски.
Наш путь душевный по земле был труден,
Мы ощущали всё земное зло,
И вот награда – здесь мы просто люди,
Которым встретить счастье повезло.
– Но, говорят, что кое-кто ниспослан
Из ваших в Ад, он мечет там и рвёт.
– Пустили слух такой о Маяковском.
Я знаю кто, но этот бабник врёт.
Самоубийства скорпионье жало
Давно поэтов не свергает в Ад.
Мне Муза та, что Данте диктовала,
Открыла, где теперь их дом и сад.
Там, между сопок, есть одна долина,
Где зеркала вдоль тропок и дорог,
Там ныне и Владимир, и Марина,
И прочие, кто жизнь прожить не смог.
При каждом с новым зеркалом сближеньи
Глядят они в стеклянный пласт в упор
И с каждым своим новым отраженьем
Заводят откровенный разговор.
Ничто не отвлекает их вниманья,
Ни яд вражды, ни подлых сплетен слизь, –
Теперь для счастья самопониманья
Дана им вечность целая – не жизнь.
– Мятущиеся души в жизни робки,
Сталь воли размягчается о пыл.
А можно ли пройти туда, за сопки?
– Да, Аввакум не раз уже ходил.
Ну что, колдунья, наливай же зелье,
Продолжим мудро жить в светлотах дня!
Тут шум и смех негромкого веселья
Дорвались из-за дома до меня.
Оставив женщин, обогнув строенье,
Я по тропе, пробитой сквозь репей,
На поле вышел, видя в отдаленьи
Широкий пруд и у пруда людей.
А день сиял не знойный, не прохладный,
Но тот, что благодатный ткёт покров;
В глазах рябили солнечные пятна;
Нос щекотали запахи цветов.
Под лопухами прыгал с лёгким стуком
Пузатый лягушонок, весь в росе.
А может – жизнь земная только мука
По этой, здесь сияющей, красе?
Глава четвёртая
Слова людей, стоящих над прудом,
Текли ко мне воздушною дорогой.
– Что горевать о мире том земном,
Где мы средь прочих пожили немного, –
Сказал с бородкой узкой господин,
Усы раздвинув в розовой улыбке, –
В действительности этих вот равнин
Земные вещи суетны и зыбки.
– Да, здесь природа, полная чудес, –
Откликнулся другой, с бородкой русой. –
Взять этот пруд, вновь твой осенний лес
В нём возникает творческим искусом.
Я глянул в пруд – там, в мире водяном,
Сгущала краски ясная картина:
Тропа на склоне медленном лесном
И в перспективе – речка, луговина
Меж елей, сохранявших мрачный вид,
И у тропы, любуясь дымной далью,
Под золотом берёзовым сидит
Фигура, принакрывшись светлой шалью.
Картина стала резкой на чуть-чуть
И быстро помутнела, растворилась.
– Как будто осени вдохнула в грудь, –
Сказала и улыбкой засветилась
Та дама, что стояла над прудом
С другой, и обе в длинных белых платьях. –
Люблю, когда всплывает здесь мой дом
И доченьки мои в моих объятьях!
– А я боюсь, что вдруг откроет дно, –
Откликнулась другая, вздрогнув телом, –
Сожжённое со мною полотно,
Где сына я в гробу запечатлела.
– Елена, отрешись от сих невзгод,
Я более столетья наблюдаю,
Что с персиками девочка живёт,
А солдатушки вовсе не всплывают, –
Сказал русобородый господин. –
Здесь отрицанье горя – божья клятва.
– Смотрите, Зинаида, из глубин
Не ваша ли опять всплывает «Жатва»,
Хоть ваше и не всё всплывает здесь? –
Заговорил мудрец с бородкой узкой. –
Ведь вы то тут, то там. Скажите, есть
Подобный пруд в полях толпы французской?
– Конечно, есть. В единство сведено
Всё лучшее в сих сферах, вся свобода,
А потому и место в них дано
Для всех творений каждого народа.
Равны здесь все земные языки,
Что знают красоту и мудрость жизни,
И в вечность их расходятся круги
От центра – им дарованной отчизны.
Пойдёмте же пройдёмся по полям
В тот край пардона и эревуара.
– Нет, не хочу! Что я увижу там?
Моне, Дега, Сезана, Ренуара?..
Да, впечатляют, но всё не о том
Живописуют пленники мгновенья!
Пойдёмте лучше к нам сегодня в дом,
Там Фёдор обещал к закату пенье.
Придут ещё Коровин, Васнецов.
И напрямик к селенью у дубравы
Пошли, не оставляя и следов –
Так быстро распрямлялись в поле травы.
По силе света если посчитать,
То было меньше двух часов едва ли,
И ветер стих, и птиц всех не слыхать,
И даже пчёлы в ульях отдыхали.
Я отошёл от странного пруда,
Который предо мной был без движенья, –
Не отзывалась дивная вода
На зовы моего воображенья.
Всё потому, что дар живописать
Мне музы и судьба не даровали,
И образы, что могут впечатлять,
В ином я воплощаю матерьяле.
Я вслед другим к селению пошёл,
Раскинувшему крыши у дубравы,
Не напрямик – мой след был так тяжёл,
После него не распрямлялись травы.
И это удивляло, ведь для тех,
Кто обитали в этом ясном свете,
Я был незрим – в воздушной пустоте
Дрожал и плыл прозрачнее, чем ветер.
Что ж прижимало с тяжестью сохи
Цветы и стебли к почве под шагами:
Меня ль отяжелявшие грехи?
Грядущее ль, не прожитое нами?
Обманов ли моих душевных сны?..
Ответ не прорастал в уме побегом,
Не видел я себя со стороны,
Со мной не говорило Альтер Эго.
В молчании присев на бугорок,
Я долго вспоминал былые годы,
В которые пытался, но не смог
Понять законы собственной природы.
В текущих ощущений глубину
Все чувства погружались до предела,
Там мысли продирали тишину
И жаркий мрак немыслящего тела
И глубже шли, туда, где, строя ряд,
Нельзя определить во время оно
Одновременно место и заряд
Летящего в пространстве электрона,
И дальше к дну, где не порвать кольца,
Которое средь вечности повисло –
Энергии двуликого лица
С анфасами материи и смысла.
Когда ж сознанье, вросшее в меня,
Вернулось из телесного пещерья,
Вокруг уже бледнела яркость дня,
На поле опускалось предвечерье.
Сочнее стали краски лепестков,
Плотнее дух цветочных ароматов,
И я пошёл с поспешностью шагов
К селенью, чтоб добраться до заката
Дневного света, ночь держа в уме,
Но, увидав у крайнего забора
Двух стариков, сидящих на скамье,
Прислушался к теченью разговора.
– Хотел я, но не смог уйти в народ, –
Вздохнул один из них, длиннобородый, –
Ну а потом отсель за годом год
Следил за изменением народа
Там, на земле, и вынужден признать,
Что зря его считал я идеалом, –
В нём больше тех, кто хочет жирно жрать
И мягко спать под тёплым одеялом,
Чем устремлённых к правде и делам.
Другой же, безбородый и безусый,
Ему ответил:
– Да, я видел сам,
Как поддаётся наш народ искусам.
Мгновенно он становится толпой,
Как перестанет петь или трудиться,
И ту толпу уводят за собой
Кривой дорогой дьявольские лица.
Становится народ, как к татю тать,
Что жертвы поджидают в мгле вечерней,
И мне пришлось во Францию бежать
От пьяного разгула русской черни.
– Народ могуч у горна и сохи,
Он в тяжкий год выигрывает войны,
Но мудрые народу пастухи
Нужны, чтоб рос он добрым и спокойным.
Ведь истина – алмаз, по ней скользят
Народа мысли и не в нём свобода,
Был Пушкин прав – зависеть нам нельзя
Там, на земле, от власти и народа.
Умолкли старики. Я, постояв
И не дождавшись речи продолженья,
Побрёл по почве голой между трав
Прямой и длинной улицей селенья.
Стояли друг от друга далеко
Дома, как в том техасском городишке,
Безлюдного покоя молоко
Меж них струилось с сумраком в излишке.
Но окна кое-где уже зажглись
И в них мелькали смутные фигуры,
Уютную неведомую жизнь
Являя среди пепельной фактуры.
Сквозь сумрак, что всё более густел,
Донёсся в старой песне бас знакомый
И я в воображеньи разглядел
Всех тех, кого собрал он в стенах дома.
Но так как здесь я был для всех незрим
И сбросить одиночество не волен,
Пошёл, как одинокий пилигрим,
Прочь из селенья в дымчатое поле.
Глава пятая
В простор вдымилась пепельная дрёма,
Для травных рос дорогу проторя.
По круговой границе окоёма
Кольцом легла багровая заря.
Привыкший утром видеть на востоке
А вечером на западе зарю,
Я поражён был видом круглобоким,
Обозревая пламень на краю.
Глядел в него, а в голове мелькали,
Как огненного Бога образа,
Все зори, что когда-то мне сияли,
И в свете их любимые глаза.
Глядел и вспоминал, как нищий духом
По молодости в чувствах был горяч.
Глядел, покуда не коснулся слуха
Смычка и струн согласный полуплач.
Он был туману вечера соосен,
Заре, что становилась всё темней,
И прилетал от стройной группы сосен,
Торчащей на холме среди полей.
Меня не охватило удивленье,
Скорей почти мистический задор, –
Тропа, по коей шёл я из селенья,
Вела как раз вот в этот малый бор.
Покуда я по ней шагал нерезво,
Отправив чувства в музыки придел,
Заря померкла и совсем исчезла,
В зените жёлтый месяц заблестел.
Вдыхая запах хвои и озона,
Прошёл я под деревьями чуть-чуть
И вдруг оцепенел, заворожённый
Картиной, холодок вдохнувшей в грудь:
Над мшистою полянкой в свете гибком,
Дрожавшем, как встревоженный зыбун,
В воздушной пустоте качалась скрипка,
Над ней летал смычок, касаясь струн, –
Без скрипача рождалось здесь искусство
Высоких мелодических начал.
– Ну хватит, милый, а то станет грустно, –
Неподалёку голос прозвучал.
Я посмотрел на голос за полянкой
И увидал стоящих под сосной
Мужчину с изумительной осанкой
И молодую женщину с косой.
Суровое лицо смягчив улыбкой,
Проговорил он:
– Слушаюсь, жена.
Исчезли тут же и смычок, и скрипка,
И в воздухе запела тишина.
– Пойдём, – она сказала, в волнах света
Пошли они дорожкой меж стволов. –
Без слов сказаться было грёзой Фета,
А здесь, коль дар есть, говори без слов.
Но у тебя трагедия земная
В мелодию вступает всякий раз:
«Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз...».
Всё это там осталось, во вчерашнем,
А здесь диктат законов красоты.
– Пусть так, – ответил он, – но мне всё страшно,
Что вдруг и здесь изменишь облик ты.
Хотя вокруг не пошлые все лица,
Никто не угрожает и не врёт,
Всё кажется, что это только снится,
Всё вечный бой в душе моей идёт.
И этот дивный мир когда-то рухнет,
Прямое поле выгнется углом!
– Исчезнет мир, но жизнь-то не потухнет, –
Она вздохнула, – будем жить в другом.
Я поспешил вослед почти что бегом,
Влекомый мыслью, начатой женой,
Но тут опять фигура Альтер Эго
Туманная возникла предо мной,
Тупой преградой встала на дороге
И заявила дерзко, словно тать:
– Я вижу, что устали твои ноги
И думаю – тебе пора в кровать.
Не впечатленный его видом строгим
Я с ним вступил тотчас же в тихий спор:
– Позволь ещё разжиться здесь немногим,
Дослушать любопытный разговор.
– Нельзя, – ответил он, – стезя земная
Пока что пред твоей судьбой лежит,
А здесь – оставь тебя – и ты узнаешь
Такое, что расхочется там жить.
Рождение вам жажду жизни дарит,
Как свет земле с рассветом дарит твердь,
Но жизнь, пусть каждый ей и благодарен,
Вдыхает в вас желанье знать и смерть.
Всё потому, что суетна дорога
По дням земным, назначенная вам.
Что ваша жизнь? Базар крикливый Бога!
Вас смерть ведёт в его бессмертный храм!
Но только тех, кто от сует свободен
Из Книги Бытия святых глубин
Сумел достать хоть парочку мелодий,
Поэму или несколько картин,
Сумел живущим лишь подножным кормом,
Рассеивающим годы, как песок,
Преподнести одну из вечных формул
Иль подарить стрелу и колесо.
Чтоб после смерти смог ты здесь проснуться,
А не летать, как нынче, в быстром сне,
Ты должен силы Вечности коснуться,
Творящей мир в подсмертной глубине.
Тут Альтер Эго быстро стал делиться,
Как зеркало, что бьётся до конца,
Перед глазами замелькали лица
Ребёнка, старца, жлоба, подлеца… –
Все были на меня они похожи,
И тихий умник, и хмельной дурак…
Мороз и жар волной прошли по коже,
Сознание скатилось в плотный мрак…
Когда ж вернулось, я наткнулся взглядом
На штору и за ней проём окна,
В котором свет клубился жёлтым чадом
И гул ночной струила тишина.
Во мгле фосфоресцирующе, стрелки
Будильника на письменном столе
К пяти часам стремили бег свой мелкий –
Всё, как обычно, было на земле.
Действительность иль действий матерьяльность
Блюла во всём физический закон,
Но сна души летучую реальность
Не мог в себя никак упрятать он.
Из квантовых глубин растёт сознанье,
Там может и один равняться два,
Там Пустотой рождается сиянье
Из Нечто, не входящего в слова.
Тот мир, что нам снаружи столь привычен
И в вещности своей неоспорим,
По сущности настолько фантастичен,
Что вымыслы бледнеют перед ним.
И образы, что нам воображенье
Рисует в обрамленьи естества,
Правдивы только в векторе движенья,
В энергии, толкающей слова.
Как бегу лет мы в жизни не перечим,
Бросаясь повседневно в суету,
Все улетаем в минус бесконечность,
Чтобы вернуться в Смысла полноту,
Чтоб, сбросив тело, что подвластно тленью,
Уйти за грань вселенной в мрак и в свет.
Есть Мир и Жизнь, есть Память и Забвенье,
А смерти вовсе не было и нет!
16.11.2025 – 02.02.2026