Владимир ЛИЧУТИН. НА СВОЕЙ СТОРОНЕ БАРРИКАДЫ. Беседовал Юрий Козлов

 

Владимир ЛИЧУТИН

НА СВОЕЙ СТОРОНЕ БАРРИКАДЫ

Беседовал Юрий Козлов

 

Владимиру Личутину – классику современной русской литературы в этом году исполнилось 86 лет. Он – лауреат «Большой литературной премии России», литературной премии «Ясная поляна», премии Правительства Российской Федерации, премии имени Фёдора Абрамова «Чистая книга», премии имени Валентина Распутина (март 2026 года). Автор романов: «Раскол», «Беглец из рая», «Река любви», «Миледи Ротман» и многих других. О творчестве писателя написаны монографии и десятки статей. Владимир Личутин – мастер сюжета, носитель живого народного языка, некоторые слова которого уже непонятны людям следующих поколений. Разговор двух писателей – Юрия Козлова и Владимира Личутина – пристрастный экскурс в историю страны, народа и литературы, поиск вечно ускользающей, изменчивой и всегда субъективной правды о времени, жизни и о себе.

---------------------

Ю.К.: Владимир Владимирович, сегодня вы, наряду с Александром Прохановым, Владимиром Крупиным, Игорем Золотусским, Анатолием Кимом, – один из патриархов отечественной словесности. Вы входили в литературу в благословенное время – шестидесятые годы, когда расцветала «деревенская» проза, были в силе Шолохов, Леонов, Твардовский, Катаев. Литература была зеркалом, отражающим жизнь общества. Хрущёвская «оттепель» оживила культурную жизнь. «Новый мир» Твардовского стоял за «социализм с человеческим лицом». «Октябрь» Кочетова призывал не сворачивать со сталинского пути. «Молодая гвардия» Анатолия Никонова поднимала голос в защиту традиционных духовных и культурных ценностей русского народа, как писал Солженицын, сквозь накладные марксистские усы и бороды «мычала» (его определение) о патриотизме и православии. Я входил в литературу значительно позже вас в эпоху так называемого застоя. Система поддержки молодых авторов функционировала, но «плюшки» раздавали за идейно правильные произведения. Литература жила именами, открытыми в ваше время – Аксёновым, Беловым, Трифоновым, Шукшиным, Вознесенским. Вы в то время кем себя считали – певцом русской деревни или советским патриотом?

В.Л.: Я занялся прозою довольно поздно, после того как критик Всеволод Сурганов на всероссийском совещании очеркистов разглядел в моих газетных почеркушках какие-то художественные достоинства. И вот в начале семидесятых годов я накропал бессвязную и кривобокую повесть в четыре печатных листа «Белая горница». Господи, как это было давно, когда я долбил по клавишам древнего «ундервуда», а товарищи мои по общежитию, лежа на кроватях смолили папиросы и отпускали в мой адрес всякие колкости и словесные «кудри», так что первый мой «недопёсок» родился в табачном чаду, прокуренный насквозь.

Вся русская литература – «от земли», даже дворянские писатели корнями из почвы. Мы все происходим из той природной родильницы, как бы мы ни залупались, ни крутили брезгливо носом. И этот махорный чад, и умильное звяканье «хрусталя», приглашающее отдохнуть, оторваться от таких напрасных и зряшных трудов – это ведь тоже родимая почва, из которой прорастал каждый из русских литераторов.

Наверное, какие-то ветры, будоража, доносились из куражливой столицы и до Архангельска, но в провинции живут, не заискивая перед столицей. Но вот поломали шапку, походили гоголем, поорали за пивною стойкой, а ума, увы, не прибыло. Вроде бы горели по той жизни, рвались в неё, но съехав из дому, скоро оборачивались назад. Вся былая жизнь ушла в мечтания и тоску, и не нашелся тогда человек, кто бы разбередил пустое мельтешение «по верхам» и подсказал, как надо верно устраивать русскую жизнь. Вот и я пятьдесят лет в столице, а так и не прирос к ней. В городе много куражу и спеси, тоски и печали, болей от неисполненных мечтаний. Кто-то летит на Канары, чтобы омыться чужой водою под чужим солнцем. Но в душу-то, омовение не проникает. Как говаривал великий писатель Борис Шергин, плох тот художник, кому за впечатлениями надо ехать в чужие земли.

В шестидесятые годы было много литературной игры, которая и создавала ощущения полноты жизни. Но наступили восьмидесятые, и у многих появилась брезгливость к простому народу, ирония и небывалая насмешливость к своему кормильцу. Объявилась академик Заславская, призвала искоренять неперспективные деревни, и как-то скоро снесли шестьдесят тысяч деревень, тем самым лишь усиливая неизбывное горе писателей – выходцев из деревни. Либерализм нагрянул в Россию с запада уже на взрыхленную почву. Чертополоху было где пустить корни, ибо началось нравственное брожение и духовная расслойка. Оселком стало отношение к крестьянину. Либералы принялись хулить мужика за леность, пьянство и тупость. Люди земли затаились, размышляли о будущем, тайно приготовились бежать с земли. А давно ли, кажется, судачили по деревням, дескать, думали, при коммунизме не живать, да вот при Брежневе чуточку коммунизма хватили… Состояние литературы, её живая жизнь зависит от благодати на земле. Без полнокровной деревни, без обильного крестьянина России сплошная погибель, и никто со стороны не протянет спасительной руки. Каравай хлеба есть отражение рая и самого солнца. Это суть православия и основание народной веры. А когда похерили деревню, осиротела природа, обезлюдела, угас её живой дух. Вместе с деревней угасает и Божье слово, потому и в писателях-проповедниках, устроителях души не стало нужды.

 

Ю.К.: Сегодня многие литераторы идеализируют советскую модель управления литературой, вспоминают могучий Союз писателей, богатейший Литфонд, солидные гонорары за книги и журнальные публикации. Вы после университета занимались на Высших литературных курсах при Литературном институте. Это была школа мастерства для избранных. В те годы Литинститут был «местом силы» советской литературы, а сама литература – государственным делом. Даже не часто издающийся писатель мог жить на гонорары. Но это не отменяло выбора: или правда и гражданская позиция, или возможность жить и творить с учётом идеологических и цензурных ограничений. После смерти Сталина произошло бесповоротное разделение писательского сообщества на «либералов» и «патриотов», «русских» и «русскоязычных». Одни пред самым концом СССР выступили с Письмом 74-х против перестройки. Другие – с Письмом 42-х (вошло в историю как «Раздавите гадину!») в 1993 году в дни расстрела из танков Верховного Совета. Под обобщённой «гадиной» как раз подразумевались авторы первого письма и все, кому не нравились гайдаровско-чубайсовские реформы. Впрочем, по мнению Всеволода Кочетова (роман «Чего же ты хочешь?»), уже в благостные брежневские годы подспудно загоралась заря предстоящей «перестройки», погубившей через двадцать лет СССР. Советские времена можно как угодно критиковать, но одного у них не отнять: мы реально были «самой читающей страной» в мире.

В.Л.: Когда я вступал в споры с дельцами, ещё задолго до Ельцина, то и представить не мог, что книга – величайшее творение человеческого духа и дар Божий, однажды превратится в товар, в рулон туалетной бумаги. А уже в 83-м году предсказывал её скорую кончину. Мне мало кто верил, ибо за книгой стояли в очередь ночами, меня обзывали нытиком… Ведь это было время всеобщего поклонения перед писателями, они заменяли собою духовного учителя, церковного наставника. Но по каким-то крохотным приметам я улавливал, что скоро всё изменится.

Государство, вползая в капитализм, разрешило ковать деньги из воздуха. Лукавая утроба человеческая одолела слово, совесть, правду и честь. И даже церковь не смогла (иль не захотела?) ничем помочь, украшая безлюдную землю новыми храмами…

Юра, грустно писать о «проигранных» восьмидесятых. Годы сражения за высокие национальные смыслы канули в пустоту. И чего рассуждать о нажитке, который редко мог удержаться в дырявом кармане литератора и нищего поэта. Хотя, оглядывались с интересом и примечали, кто как живет. И у иного писателя есть замечательные торговые ухватки, ведь у хлеба – не без крох, и те, кто оказались возле каравая, конечно, отрезали свой окраек потолще. Но зависти к ним не было. В нас живёт непоколебимое почтение к начальникам и тем, кто преуспел, как к людям, наделенным особенным даром. Они как будто из другого мира. Эти принципы не таят ничего дурного, если ты хранишь в груди национальные заповеди: не завидуй, ничего не проси, живи от своих трудов. Это сущность древнего русского правоверия. Кому многое дано, с того многое и спросится. По трудам и дары… По трудам, а не по барской щедрости с царского стола. Но вот истинному трудовику нынче мало чего достаётся от «господской» щедрости. Прежние принципы книгоиздания можно возродить, если доходы от книг не прятать по своим карманам, а пускать в дело – и жить по совести. В ком совесть, в том и честь, в ком честь, в том и Бог пребывает. Но протестантская мысль о наживе и проценте, как главном благе жизни, уже глубоко пронизала национальную душу; её прополкой и вспашкой не прижмешь, потребуются годы перекройки огромного национального слоя, тех, в кого глубоко проникла эта зараза.

 

Ю.К.: В своих произведениях семидесятых годов – «Домашний философ», «Фармазон», «Любостай» и других – вы исследовали душу современника, пробирались сквозь психологическую маскировку к «кощеевой игле», определяющей сущность человека. Владимир Бондаренко включил вас в когорту лучших писателей эпохи «развитого социализма», так называемое «поколение сорокалетних». Кроме вас там имели честь состоять: Александр Проханов, Владимир Маканин, Анатолий Афанасьев, Анатолий Курчаткин, Анатолий Ким, кажется, даже Виктория Токарева с Людмилой Петрушевской. Поколение сорокалетних утвердило в литературе своего героя, главной чертой которого была «амбивалентность», то есть отсутствие внутреннего единства. Человек говорил одно, думал другое, поступал по выгоде. Вроде бы не трус, но приспособленец и циник. Это был такой коллективный Зилов из пьесы Вампилова «Утиная охота». Отчего произошло трагическое «растроение» личности советского интеллигента, что это было? Засевший в генах страх после сталинских репрессий, затронувших едва ли каждую семью. Или некий надлом от неудовлетворённости жизнью в, казалось бы, стабильном и уже не беспощадном к инакомыслию СССР. Для меня распад страны стал трагедией, его отсроченные последствия мы переживаем до сих пор и неизвестно, сколько времени это продлится. Я думаю, что роковые ошибки власти пришлись на середину семидесятых годов. Надо было отыграть назад от тупого истолкования марксистской идеологии, подправить систему управления, дать народу больше воли, одним словом, спасти страну. А может, уже было поздно, все мы были заражены «амбивалентностью»...

В.Л.: Семидесятые годы – время полуправды, полуискренности, получестности. При брежневском правлении, когда страна хватила немного «коммунизма», на народ свалилась некая вялость, умильность. Война ушла за горизонт, фанфары от победы невольно заставляли писателя забыть, что жизнь русского, северного человека – это бесконечная борьба за хлеб насущный. Народные нравы поползли накось, в сторону запада. Так внедрялась эта «амбивалетность» духа, страдательная русская душа превращалась в тертую редьку с житними щами. Оказалось, что правду можно подмешивать в тексты, как острую приправу, и оттого книга не теряла качества и шла нарасхват.

Но тогда мало кто размышлял о душе, праздник жизни полонил нас, а рюмка «юбилейной» добавляла творческой энергии, самовлюбленности и эгоизма. Много ли человеку надо, чтобы сбрендить и сойти с катушек? А на ловца и зверь. Если сурово разглядывать амбивалентного (гибкого) человека, то его природа, по моему мнению, окажется несколько иною, с элементами чуда, мифологии, скоморошества. Пропал страх, и амбивалентные гибкие люди лучше всех прижились к переменчивому миру, умея лукавить, обманывать ближнего, строить капитал из воздуха, ловить фарт. Появились ловцы душ – спекуляторы, кому уловленная копейка стала надежнее охранника с пищалью. Эта шутейная сноска про амбивалентность не выдерживает никакого ученого анализа, но отсмеявшись, вылезут в глаза некоторые верные умозаключения, и станет понятно, откуда незаметно просочился в наш мир этот тип.

Я не собирался рассуждать об этой ловкой прослойке, забравшейся в русскую жизнь, кабы не писатель Юрий Козлов, задавший столь нешутейные вопросы, вызвавшие во мне бурю чувств. Вместе с либералом – поклонником «денежной куклы» и случилось скорое расслоение души образованца, а русская натужная нищая жизнь лишь ускорила переделку старого человека. Это не стало чем-то новым, ибо в денежном западном мире натура давно уже перелицевалась. Образ человека запада у нас неожиданно стал приманчивым и обворожительным. На Руси вдруг многим горожанам нестерпимо уси вдруг многнимРзахотелось «до Парижу». Из этой инакости забугорной жизни, из сравнения с нашим кургузым бытом и возникла новая податливо-изменчивая и подловатая натура культурника, которая (списанная с натуры) и угодила в книги сорокалетних московских книжников.

 Володя Бондаренко – большой книгочей с острым взглядом, великий труженик и ласковый похвалебщик поймал опасные перемены в столичном «разгуляе». Но слегка переперчил, крикливо перехвалил «сорокалетних», накинул на строптивых побродяжек красивую ненадежную упряжь и погнал литературный тарантас по бездорожице. Скоро постромки лопнули, колёса посыпались, возок опрокинулся в болото, и наши седоки полетели кто куда, выползая особняком на литературную дорогу с божьей милостью.

В начале девяностых эта компашка уже перессорилась, и милые либералы, ошалев от ельцинской воли и легких денег, нам, русским забулдыгам и «нищебродам», уже не подавали руки, обозвав красно-коричневыми негодяями и бездарями. Помнится, как Вениамин Каверин, литератор средней руки, довольно сквалыжный и глухой к русскому языку, открыто заявил, что, мол, русские писатели бездарны, правда, есть Валентин Распутин, но и тот писать не умеет. Так бесславно закончилась литературная скопка, вскоре обнаружившая себя по разные стороны баррикады девяносто третьего года… Ради правды надо сказать, что и либералы пустили в народ замечательных литераторов – Павла Басинского, Алексея Варламова, Юрия Козлова и Захара Прилепина. Ну, а писателей крестьянской закваски можно вспомнить добрую сотню. Только не все они перемогли окаянное время, угодив в нищету. Многие откочевали на «Красную горку» преж времён, сохранив верность русскому стягу и русскому непостижному духу.

 

Ю.К.: Чтобы писать, надо страдать, учил молодого автора Достоевский. Русская литература стала великой потому, что горько и страстно, почти на уровне религиозного откровения, осудила устройство жизни, когда люди рождаются не для счастья и радости, а для борьбы за существование и страдания. В советское время русская литература перестала быть великой, пытаясь, по образному выражению Есенина, повенчать посредством метода социалистического реализма «жабу чёрную» (марксистскую теорию классовой борьбы) с «белой розой» (человеческой мечтой о справедливости и счастье). Перед постсоветской литературой задача стать великой изначально не стояла. Она сходу подстроилась под массового, умело и быстро взращённого коммерческими, ориентированными исключительно на прибыль издательствами, читателя, заменила в сюжетах правду жизни на гламур и пошлость.

Вы – автор эпического романа «Раскол» и других произведений на историческую тему. Уход в историю для писателя – свидетельство изменения его духовных приоритетов, поиск истины, какую он не смог найти в современной действительности. Официальная православная церковь считает раскольников врагами русского государства, отступниками от веры, упорствующими в своих заблуждениях. Вы взглянули на русскую историю сквозь оптический кристалл Раскола, изменившего жизнь церкви и страны. Что же открылось? Ведь точно таким же Расколом, хотя и в другом измерении, были и Октябрьская революция, и перестройка конца восьмидесятых годов. Да и сейчас насчёт единства общества есть вопросы. Я считаю, что оно проблематично при той разновидности капитализма, которая утвердилась у нас. Сегодня наша литература вновь ищет точку опоры, или сборки разделённого по многим, один из которых материальный, признакам русского народа. Ищет, но пока не находит.

В.Л.: Революция семнадцатого года не была расколом. Она пыталась создать новое государство на народном стержне, на великих смыслах. Вот почему все истинные поэты обратились к революции, как к народному мечтанию, а те исходы, о которых ты, Юрий, вспоминаешь, были давно замыслены нашими врагами, чтобы стереть великую Русь с карты мира. И русские поэты-мечтатели были в двадцатых годах расстреляны, как смутители, злопыхатели и лишние люди. О деревенских поэтах – религиозных романтиках последней ветви аввакумовцев-страдателей за народ написал замечательные книги выдающийся современный философ-мыслитель Сергей Куняев, вторгшийся в запретную область русского духа. Он взволновал ряску забвения, продлил нашу память на сто лет вглубь и на века в будущее. Написал о погубленном Николае Клюеве, совершил настоящий гражданский подвиг, а общество и не всколыхнулось, не подивилось необыкновенному труду.

В своё время труды отца Сергея – поэта и многолетнего редактора журнала «Наш современник» Станислава Куняева раздвигали для нас горизонты мглы, заставляли шевелиться и размышлять, но люди модернистского толка, о которых вспоминал Станислав, не могли вызывать высоких страстей. А книги Сергея Куняева касаются глубинной религиозной русской памяти, о которой церковь старается умалчивать, увы…

Братцы мои, всё с годами трухнет, впадает в немочь, и даже великие реки затягивает ряска забвения, если нет за ними сыновьей заботы. А что плакаться о смертных людях, коли ничего нет вечного под луною, всему приходит свой конец. Так, наверное, скажет унывный, иль пройдошистый человек… Да нет же, надо всхлипывать и стенать, ибо слёзы – это пот души, материя памяти о бывшем. Страдательные слёзы – неизбывный капитал, не тускнеющий дух, они ничего не отбирают у человека, не лишают сил, но дают тайное – упорство и закалку. В русском обычае плачея, вопленица, вопуха не были горемыками, но главными певцами русского эпоса. Вот и молитвенники не стыдились слёз, восхищались теми иноками, у которых слёзы не просыхали от молитвенных рыданий…

Юра, протестантам запада, живущим в объятиях «золотой куклы», нас не понять. Не стоит заводить с ними дружбу, утонем и уже не всплыть. Родина расколота не из-за денег, кто сколько капиталу прихватил воровски, – она раздвоилась по духу, по совести и почтению к трудовику. Слишком много у нынешнего трона скопилось людей бессовестных. Отвращение к ним невольно переносится и на те верха, которые хотелось бы видеть в светлом образе, но темь от бессовестных богатств застилает свет веры, и невольно пропадает чувство братства, так необходимое для России сегодня. Чтобы угодить в рай небесный, надо особенно много трудиться на земле, здесь устраивать благодать. Наверху места мало. Чтобы угодить в счастливую незнаемую страну, надо подобную обитель созидать на земле своими руками. Президент наш, помнится, объявил западным протестантам в порыве возмущения от их проделок, дескать, вы все в ад угодите, а мы (русские) в рай… Правильное мечтание, только сначала рай надо устроить на родной земле. Думаю, лишь особенно совестные русские «трудовики» будут с любовью приняты Христом в своих палестинах… Сколько их наберётся из ста пятидесяти миллионов нынешних насельщиков?

 

Ю.К.: Я знаю, что вы работаете каждый день. Журнал «Наш современник» недавно опубликовал ваше исследование об Иване Грозном. В издательстве «Вече» вышло два тома о «груманланах», так вы назвали поморов, дольше других русских субэтносов сохранявших позитивную генетику и дух народа. За эти книги вас недавно удостоили премией имени Валентина Распутина, которого, кстати, вы хорошо знали. Зная, как устроена сегодня книжная торговля, сомневаюсь, что ваши труды удостоятся больших тиражей и рекламного продвижения. Прошлое России подвижно, изменчиво и зависимо от политической конъюнктуры. Писатели в современной России давно перестали быть властителями дум, но не перестали сочинять талантливые книги, которым издательства не дают хода, предпочитая другую – эротическую, любовную, детективную – литературу. Тиражи книг в России сокращаются, книжные магазины закрываются. Цены на книги растут. В последнее время государство пытается изменить сформировавшиеся за «рыночные» десятилетия читательские предпочтения, но это, в основном, касается поэзии, прозы, публицистики на тему СВО. Крупные частные издательства формально отрабатывают социальный заказ на патриотическую литературу, не особо заботясь о её качестве и художественном уровне. В литературном сообществе сложились сплочённые коллективы авторов, сделавшие тему СВО брендом, под который государственные структуры щедро выделяют гранты и премиальные фонды. Чем-то это напоминает прежнее многолетнее кормление авторов, многие из которых нынче «далече». Каждый год в стране присуждаются многомиллионные литературные премии, но редко кто может вспомнить сюжеты отмеченных произведений и имена их главных героев. Современная литература пребывает в ситуационной неопределённости относительно таких основополагающих для творчества и жизни понятий, как добро и зло, правда и ложь.

В.Л.: Юра, ты в своих писаниях мистик, колдун и оборотень, в простоте ничего не скажешь. Это свойство древнее, истинно русское, и восходит та иносказательность из исторических глубин. Христос был русский скиф, волхователь, человек гениального промыслительного дара. Бог в тридцать три года вернул сына обратно в свой дом, чтобы Христос не заплутал в исканиях добра. Возвращаясь после скитаний по миру, Господь выплеснул в проповедях множество житейских напутствий, и люди, особенно гибкие умом, подхватили те назидания. Судя по стилю мышления, ты многое взял из речей Иисуса. Как говаривали мудрые; де, откусишь хлебца едва, а нажуешь много.

Я начинал литературные труды с исторической повести «Белая горница» пятьдесят лет назад. И вот нынче как бы завершаю замысел (которого не было в яви) документальной работой о своих предках, о великих тружениках Скифского Ледяного океана. О них прежде никто и не слыхивал, о них русский народ заставили забыть. Наши предки явились словно бы из небытия, знаменитые «груманланы» – русские рыцари Ледяного океана, отдавшие жизнь для благополучия отчизны, во многом содеявшие ту русскую империю, которую имеем сегодня. Это разве не чудо, что когорта мезенцев, жителей Зимнего Берега, отчасти благодаря моим усилиям, явилась к нам из средневековья? Спасибо Господу, что он пробудил во мне воспоминания о мезенских поморах, русских богатырях, создателях и защитниках Северной империи, чьи имена проникли сквозь стену гранитного умолчания и навсегда вошли в русскую историю. Я неожиданно для себя отпахнул завесу с их неизъяснимых путей, несмотря на все рогатки и препоны.

В интервью многого не скажешь, не затвердишь как истину, рисуешь лишь контур, некое воспоминание минувшего. Жизнь порою кажется короткой, но на самом-то деле она очень долгая в воспоминаниях, неохватная. Великие деятельные люди много успевали совершить чудесного во благо своего народа. Но и злые люди, предчувствуя жизнь как миг, умудряются натворить преизлиха грехов, чтобы запомниться в народе на долгие годы.

 Каждый из нас выбирает свою сторону баррикады.