Николай БОРСКИЙ 
Николай БОРСКИЙ
ЧУВСТВО СЧАСТЬЯ ПРИШЛО ПОТОМ…
ПЕРЕД ВОСХОДОМ
Подмосковье, пора рассветная,
Крепко спит народ городской.
Я гуляю, апрель исследуя,
Вдруг – валторны над головой.
Непохоже на крики галочьи,
Плач как будто, как будто стон:
Не поверил я, в небо глядючи, –
Сниться, что ли? Но был не сон.
Ровным строем шли, как положено,
С вожаком во главе, углом.
Так и обмер я огорошенно,
Чувство счастья пришло потом.
Словно в сельское детство давнее
Отнесло меня в этот миг
Их небесное окликание,
От которого я отвык.
Не забылось рыданье трубное
И – как стаей в полях с утра
Мужики любовались грубые,
Заглушив свои трактора…
Сбитый с толку столичным грохотом,
Жил и жил я с деревней врозь.
Первый раз журавлей над городом
Заприметить мне удалось.
БЕСТОЛОЧЬ
Хорошо быть олухом, ничего не помнить,
Все дела откладывать на «когда-нибудь»,
Душу не карябает беспокойства коготь,
Главные занятия: канитель тянуть,
Гнуть дугу, не паривши, из колодца воду
В ступу для толчения черпать решетом,
Бестолковым будучи, не проведав броду,
В речку лезть в подпитии оченно большом.
Если скажут – стрижено, голосить, что брито,
Если кстить задумают, верещать: «Пусти!».
И не видеть далее личного корыта,
Труд на благо Родины тоже не в чести.
Поступать тяпляписто уважает олух,
Но без осознания косяков своих,
В то же время нравится постоянный отдых,
Состоял чтоб численник сплошь из выходных.
Снять с себя ответственность, на других напялив,
При любой оказии – главная черта,
Будто для спасения от любых провалов,
Валенком прикинуться, дескать, сирота.
Взять с придурков нечего, ибо хата с краю,
Скушают, что дадено, и молчком в закут.
Этой малахольности я не догоняю,
Сам бы так не выдержал, а они живут.
СОВЕТСКАЯ ЮНОСТЬ
Скучное-прескучное
Время пожилое,
Жуткое грядущее,
Доброе былое.
Мне бы окрылённости
И свиданий в парке
В Куйбышевской области
На реке Самарке,
Страсти, вдохновения,
Ветрености юной,
Чтобы дух сирени я
Чуял ночью лунной.
Возле дома отчего
Кисти расцветали,
Граждане настойчиво
Их впотьмах ломали.
Под гармошку вольные
Слышались частушки,
Не держались более
Ушки на макушке.
Власти неспесивыми
Сразу очутились,
Страхи репрессивные
Скоро расточились.
В нашем классе старосту
Выбирали смело,
Марьиванна благостно
На процесс глядела.
Кольку-безобразника
Выбрать не мешала
И потом на Стасика
Тихо поменяла –
Смирного и скучного,
С речью осторожной,
Но зато послушного,
Из семьи надёжной.
Мелочь ведь, а помнится,
Светит издалёка…
Знать бы, чем закончится
В коммунизм дорога.
ОДНИ ВОСПОМИНАНИЯ ОСТАЛИСЬ
Сеня Фурман вместе с Галой и дочуркой Катериной
Закатился на Самарку, возлюбив речной простор,
Где купался-закалялся, углублялся в бор старинный,
Щелкал «Никоном» – он в этом был до тонкостей востёр.
Пил культурно с рыбаками, виртуозами уженья, –
Постарались аксакалы, преподали мастер-класс:
Выбрать место научили, чтобы ровное теченье
Тихо снасть несло в проводку, даже выдали баркас
Типа сельской плоскодонки – хоть с женой и дочкой плавай,
На воде встречай восходы, над поклёвкой трепеща.
Сеня сроду не рыбачил, но добытчик был упрямый
И однажды на рассвете изловил-таки леща.
С этих дней прошло лет тридцать.
Кореш мой с родным семейством
После путча из России в Джерси-сити умотал.
В сити том по меркам местным стал фотографом известным,
И по возрасту теперь он сам премудрый аксакал,
Уберёгшийся от стресса в девяностые лихие
В лоне тамошней мишпухи ради верного куска.
Но куда деваться Сёме от славянской ностальгии?
Часто мучит иудея непонятная тоска.
Знает ведь, что перемёрли на Самарке старожилы,
Их рыбацкая заимка заросла быльём давно,
Рыбу в омуте тротилом браконьеры порешили
И в бору старинном живность истребили заодно.
Только сердцу не прикажешь. Не накласть на память вето.
Это же не пиццу скушать – откачнуться за бугор.
Видно, счастлив сионист был в то лазоревое лето,
И что в сказке жил тогда он, утверждает до сих пор.
ТОЛЬКО БЫ НЕ ВЕРНУЛИСЬ
Господа, не хлопайте дверьми –
Выбор ваш, свинтили и свинтили.
Скунса тоже сколько ни корми,
Стоек запах падали и гнили.
Шкодить надо тихо на Руси
(До сих пор в семье не без урода),
Оплеуху чтоб не огрести
От души, сплеча и с разворота.
Срам прилипнет чёрною смолой –
Мы ж не Запад, в коем что есть силы
С треском портят воздух за едой,
По закону блудят педофилы.
Там в паскудстве полный беспредел.
Толераста из себя коряча,
Глобализм у нас не преуспел,
Потерпел, поганец, неудачу.
Небольшой процент, наверно, есть –
Кто поныне в их содом стремится
И готов в любую грязь полезть,
Лишь бы грязь была из заграницы.
А запахло жареным – ого! –
Смылись мигом, вонь пуская нагло,
От судов басманных далеко –
Хрен достанешь беглого креакла.
В чём-то хоть России повезло:
За бугор прохвостов убежало
Вроде бы ничтожное число,
Но дышать гораздо легче стало.
КАЖДЫЙ ПОМНИТ
«Каждый помнит какую-то русскую реку», –
Где-то лет сто назад написал один беглый поэт.
Как не помнить! На то и даётся судьба человеку,
Чтобы с детства хранить в ней текучий серебряный свет.
Плёсы, омуты, яры, талы, перекаты, излуки,
Перелесок вдоль поймы и синяя даль в два конца,
По ночам иногда непонятные, странные звуки,
Балаганы рыбачьи, песка золотая коса…
Как не помнить закат и тугую под вёслами воду,
Плеск леща при луне, в лодке краткий, как обморок, сон,
Полотняный шатёр, укрывавший в любую погоду,
Молодёжь у костра, островная любовь на сезон?
Это уж навсегда. Потому что потом не увидишь
Никогда этот край. Только памятью будешь богат.
И речушка твоя станет в грёзах всплывать, словно Китеж,
С пеньем иволог, жаб, куликов, соловьёв и цикад.
Хоть молчком – вперекор цифровому болтливому веку,
До последнего вздоха – чужбине любой вопреки,
Каждый помнит какую-то русскую реку,
А уж если поэт – то до самой последней строки.
НОВОЕ ЛЕТО
Ядрёное лето. Солирует кочет,
И солнце над речкой, как пламенный щит.
Ворона горланит, сорока стрекочет,
Кузнечик, и тот, сукин кот, верещит.
Пора воспарять. Не всегда же проблемы,
Забитость, разруха, долги, платежи,
Начальство и прочие низкие темы.
Заехал в избу – и живи не тужи!
В заречных местах пропадай до заката,
Вдыхай суховей азиатский степной.
Печалью полей захолустье богато,
Велик и его подневольный покой.
В обиде земля, но ещё не пропала
С библейской надеждой – «И это пройдёт».
Отрадных примет замечаю немало.
Бог даст, о достоинстве вспомнит народ.
Вдомёк ли истории двигаться прямо?
Но, хоть на подъём поселянин не скор,
Свершится изгнанье торговцев из храма
И ветер вернётся, зане до сих пор
Повязка цела, и цепочка сохранна,
Не молкнет звук жёрнова, бьётся родник.
И вновь человек поднимается рано,
Когда петушиный доносится крик.
Пути не ужасны, высоты не страшны,
Мрачиться не следует, глядя в окно.
И лёгок кузнечик, звенящий отважно
С моей восхищённой душой заодно.
СОМНАМБУЛА
Гулял лунатик по карнизу
Нагим на жуткой высоте.
Мой организм тошнило снизу,
Не говоря уже о рте.
Никак не падал сверху олух,
Не оглашал ударом мрак.
Был страшный миг, как вечность, долог,
Везуч недужащий чудак.
Мой предпоследний нерв мочаля,
Он искушал свою судьбу.
Безмолвно я стоял в печали,
Предупреждать его – табу.
Ходил слушок, что он писатель,
Прозаик, критик и поэт,
Главреду Замшеву приятель,
В «ЛГ» нештатник много лет.
Зовут как будто бы Серёжей,
Он, с бородёнкой a la russе,
На Добролюбова похожий,
Записан в творческом союзе.
Циркач ушёл к себе обратно,
Теперь уснёт невинным сном.
Он это делал многократно,
Весь дом тревожится о нём
И задаёт вопрос: «Доколе?»,
Домоуправ глядит куда?
На цепь эквилибриста, что ли,
Сажал хотя бы в холода.
ЗАПАДНОЕ РАЗЛОЖЕНИЕ
Извращенцы попёрли к власти,
Нынче в топе они и в моде,
И паскудства их пидарасьи
Им теперь индульгенций вроде.
Даже хлеще – вернейший признак,
Что поганец отмечен свыше,
К воротилам глобальным близок
Он ментально, порой излишне.
Он? Она? Угадать проблема,
Вот оно – в самый раз выходит.
Завоняла, сгнила система,
Гнусным образом колобродит.
Виски мало – наркотик треба
Многогендерному содому.
Сволочь может обрушить небо
Перед тем, как совсем впасть в кому.
А пока норовят чванливо,
Сделав нормой своё уродство,
Мир изгадить ещё как-либо
С чувством личного превосходства.
МЕТАМОРФОЗЫ
Чем смердеть фашистами с душами нечистыми –
Тоже ведь позиция и менталитет, –
Лучше уродились бы гадами и крысами,
От себя оставить чтоб незаметный след.
И, чем быть мазурикам гнусной уголовщиной,
Хорошо б гиенами оказаться им,
Мертвечину жрущими в местности заброшенной,
Бед не приносящими гражданам простым.
Многим в нашем обществе перевоплотиться бы
Не мешало загодя или хоть потом:
Стать гиппопотамами, рысями, лисицами –
С этой мифологией род людской знаком.
И наоборотные в ней бывали случаи –
Облик человеческий принимал зверёк.
В сказках всё, как правило, выходило к лучшему,
Мóлодцам и дéвицам добрый был урок.
До сегодня в Индии существует мнение,
Улучшая нравственность разномастных каст:
Если добродетелен, по упокоении
Боженька приличные плоть и душу даст.
Скучно быть безбожником – как сверчку за печкою.
Нет бы в Царство вышнее веровать всерьёз –
Вдруг по вере выпадет обрести жизнь вечную,
А не по Булгакову сгнить, как Берлиоз.
МОСКОВСКИЙ МЕНЕСТРЕЛЬ
Со школой рядом проживаю – там,
Похоже, праздник: шум, цветы, наряды.
Соседям злым в досаду этот гам,
Но школяры торжественны и рады.
Звонок последний прозвенел с утра,
А я, печальной музыке внимая –
«Когда уйдём со школьного двора», –
Дидурова Алёшу вспоминаю.
Ах, как эффектно начинал поэт:
Экстаз поклонниц, «Юность», «Комсомолка»,
В руках гитара с отроческих лет –
Казалось, славу можно брать за холку.
Я с первых встреч зауважал его,
Хоть для него случайный был знакомый –
Общался он без всяких qui pro quo
В наш красный день в фуражечке зелёной.
Обмыли фильм «Не бойся, я с тобой!».
Талант богема, может, и возносит,
Но организм владельца не стальной,
«Лехаим!» если без конца и «Прозит!».
Не много прожил, но уже пора
Занять своё в Элизиуме место,
Из жизни, как со школьного двора,
Уйдя под звуки собственного текста.
БУДЕТ ЕЩЁ ТЕПЛО
Лето нынче холодновато,
Дождик частый, туч пелена,
Золотая печаль заката
Не расцвечена, не видна.
Не мечтаю я о курортах,
Хоть июля ждал с ноября,
Нет нужды в переходах горных,
Не зовут в дальний край моря.
Мне бы маленького походца
И весёлую песню спеть.
Только песенка не поётся,
Луговая поникла цветь.
Впрочем, я и в дожди готовый
По дороге бродить лесной –
Ладить можно с плохой погодой,
Если ты человек не злой,
Как Бояров-старик, сосед мой –
Депрессняк ему западло.
В тучи глядя с улыбкой светлой,
Тянет: «Будет ещё тяпло.
Станет небушко шёлка глаже,
Речка летняя иже с ним –
Это ж просто погода наша,
Климатический наш режим».
ИСКАЖЕНИЕ ПРИРОДЫ
Чайки речные повадились в город,
Гонит сюда их убийственный голод.
Рыбы в озёрах нет, речка пуста,
Скудными стали родные места.
Голуби, справнее, чем кулебяки,
Чаек боятся, готовых к атаке –
Их не прогонишь, как бедных галчат.
«Поналетели!» – в сторонке ворчат.
Всякий, как крыса – наглец-иждивенец,
Баловень глупых старушек-бездельниц,
Блёкот надсадный, инфекции воз –
Туберкулёз, птичий грипп, орнитоз.
К честной нелёгкой добыче стремится
В местности нашей нормальная птица.
Только не он, городской паразит, –
Выгнав синиц, на кормушке сидит.
Я, как могу, малых птах выручаю,
Рад бы приветить и чаячью стаю:
Сало кусочками, обрезь кладу,
Мимо летят, будто чуют беду.
Страждет жестоко живая природа –
Главному хищнику нет укорота,
Из-за которого рост каждый миг
Красных и Чёрных трагических книг.
18. 04. 2025
ЧТО Ж Я ТАК ОПОЗДАЛ БЕЗНАДЁЖНО?
Слепнуть-то слепну, но смысла теперь никакого.
Где «Илиада» и где мой «Потерянный рай»?
Видимо, зря на дороге попалась подкова –
Сдув с неё пыль, легкомысленно бросил в сарай.
Нет и элегии вроде «Вечернего звона»,
Памятник скромный, а всё-таки он на века.
Это Россия. В оградке часовня, икона.
Рядом просёлок и благовест издалека.
Видно, случайно. Возможна и воля Господня.
Есть, кто считает, что случай – Его псевдоним.
Мне же задворки: то Химки с общагой, то Сходня
Как квартиранту, когда из столицы гоним.
Было давно. Улеглось, обошлось, рассосалось.
Выжить бы только, спроворив какой-нибудь кров
Да пересилить от чёрной работы усталость.
Не до сонетов и прочих кастальских даров.
Смолоду гениев лиры златые звучали.
Редко иначе. Дряхлели и слепли потом.
Я заурядный. Особенно в самом начале.
Еле очнулся, навёрстывать начал бегом.
Взять хоть числом, если рифмы сплетаю умело.
– Ишь, насобачился! – диву даётся жена.
Но никому нет уже до затейника дела,
И слепота для грядущих легенд не нужна.
ПОНЫНЕ ВМЕСТЕ
Если бы Вселенная была основана на милосердии,
она позволила бы человеку и его собаке
остаться вместе.
Курт Воннегут
У меня овчарка была,
Охраняла семью от бед.
А потом она умерла,
Прослужив нам тринадцать лет.
Возрыдал я и возопил
Некрасиво, не по-мужски.
Бог сочувствие проявил,
Подселил мне её в мозги.
Вновь тринадцать лет пронеслось
Быстро, будто тринадцать дней.
Я и псина моя не врозь,
В сновиденьях гуляю с ней.
Сон есть жизнь или жизнь есть сон,
По-любому решать не нам –
Мнимый, временный, но заслон
От жестоких утрат и драм.
И бальзам для душевных ран,
Рубцеваться им не дано.
Из туманов и грёз экран,
Утешительное кино –
То на фоне седой зимы,
То в июне, когда рассвет…
А на равных сойдёмся мы
Там, где смерти и плача нет.