Игорь ДЖЕНДЖЕРА 
Игорь ДЖЕНДЖЕРА
Повесть
Люди тиграми не рождаются.
Старинная эвенкийская мудрость
Посвящается манулу Тимофею
из московского зоопарка
и ещё одному его соплеменнику.
Вы – лучшие!
В должности судья Дмитрий Евгеньевич находился уже почти сорок лет, он помнил и застой в его убогом излёте, и лихую перестройку с горящими глазами якобы якобинцев, раскатавших державу с самыми добрыми намерениями; за ними пришли любители денег больших и поменьше, однозначно причислявшие себя к лихой братии, чудесным образом вылупившейся из первомайских колонн строителей коммунизма. Появление Путина было нежданным и ожидаемым – серьёзный капитал, в битвах прикопив золотишко, уже не желал бояться за своё кровное и за свою жизнь, серая масса в пёстрых китайских пуховиках, почти оскотинясь, упивалась водкой и ностальгией, рыдая в Новый год под «старые песни о главном» – одним требовался привычный поводырь с харизмой богатыря, а прочим – неангажированный арбитр. Вот только для появления такой личности никто видимых усилий не приложил, а потому даже сейчас Владимир Владимирович выглядит как чудо или как посланник господа.
И если бандиты на своих сходках понимали, где враг, где брат, а где должник, если первые секретари обкомов в своё время противостояли известной демократической тусовке, если нынешние мздоимцы с тугими мешками наличности, выловленные как бы случайно, принадлежали структуре, проигравшей в некой административной баталии, то вот Дмитрию Евгеньевичу при любой формации приходилось туго! Представляя по закону исключительно сторону права, помимо прочего судья обязан был учитывать и благополучие своего семейства, и личную безопасности во всех смыслах, и он умел делать правильный выбор, звериным чутьём потомственного охотника вычисляя нужного в данный момент победителя… или ему, как водится на Руси, подсказывали старшие товарищи, а после господа, которые не столько находились над схваткой, сколько писали её правила, нарушенные безответственно теми, кто и должен стать и обвиняемым, и виноватым.
Его славный путь и безупречное служение отчизне подходили к концу, судье исполнилось шестьдесят восемь, а значит уже скоро на покой. Каких-то уж очень серьёзных дел ему не поручали, храня увядающий интеллект престарелого мастера, чей опыт и чьи воспоминания безусловно относились к золотому фонду хабаровской судебной системы, а это – к счастью или к сожалению! – не заменит даже самый пронырливый ИИ.
Год назад его кабинет отремонтировали, насытив вещами и надлежащими, и бесполезными, такими как компьютер, в коем удобно читать привычные газеты, а вот готовить постановления и прочие документы на этом чуде человеческой мысли, как того желало начальство и предписывали новейшие процедуры, он не мог… вернее, ему бы это удалось, но с чудовищной тратой времени, мусоля клавиши одним пальцем. Поэтому в канцелярии к старику прикрепили бойкую девочку-практикантку, строчившую на клавиатуре со скоростью, завидной для пулемёта Калашникова. Кресло же на роликах, с удобной спинкой и подлокотниками судья уважал и где-то в душе почитал – это была вещь невероятно практичная, особенно в сравнении со стульями, даже с самыми роскошными, от постоянного движения которыми на полу, за годы, возникали борозды. А ещё ему постелили ламинат, потрескивавший при ходьбе и под колёсиками, что вкупе с вертикальными жалюзи от потолка до плинтуса вызывало и ежедневно поддерживало в душе, неизбалованной в СССР удобствами хотя бы в сортире, ощущение собственной значимости, присущее некогда духу кабинета самого прокурора Хабаровского края, светлого, просторного, пахнущего кожей, интерьеры которого, увы, не сохранились, а жаль…
И вот уже долгое время Дмитрий Евгеньевич не участвовал в судебных заседаниях, а занимался ордерами на обыск или арест наркоманов или их барыг, или при бытовой поножовщине, или же постановлениями о содержании в СИЗО – работа не особенно квалифицированная, но всё же полезная и необходимая. Однако и в череде подобной мелочёвки попадались сложные случаи, к одному из которых судья возвращался уже не первый раз. Уникальность его оказалось столь велика, что допросы задержанного, в конце концов, превратились в выступления артиста разговорного жанра, послушать которого стекались все свободные дознаватели, и чьи рассказы не только запротоколировали, но и сделали их аудиозапись, длившуюся много часов. Кроме того болезный ещё и собственноручное объяснение написал, невероятно длинное, пространное, но вполне грамотное, хоть и в целом фантастического содержания. Начальство дело предлагало передать другому сотруднику, как они сказали, с иным таймингом, намекая, видимо, на старость седовласого правоведа, который от помощи отказался, пытаясь разобраться в сути, что было ой как непросто. И теперь заслуженному юристу РФ предстояло, изучив материалы, принять решение о продлении или непродлении срока предварительного содержания странного субъекта, уже отсидевшего в казённом доме почти год. Дальнейшая пролонгация требовала исключительных обстоятельств, которые, при всём уважении к органам следствия, представлены не были.
Вроде бы мелочь – выпусти ты человека и спи спокойно, дежурно обняв свою бабку, но нет… Сиделец же, очевидно, относился к людям развитым, грамотным, имел высшее филологическое образование, что наложило отпечаток на его речь, звучавшую правильно, без намёков на злословье, чего хватало у прочих заключённых, уважавших и босяцкий фольклор. Однако это хоть и удивительно, но всё ещё встречается в мешанине пластов русского народа… вот только не у разнорабочих некой геологической партии, препарировавшей недра родины во славу её и благополучие хозяев – это по статусу чуть выше бомжа из соседней теплотрассы. Но и оно ещё не самое странное… он не пил, не курил, не говоря уже о наркотиках, был опрятен даже в камере и совсем не напоминал ноющего интеллигента, под тяжестью перипетий оседавшего в молох забвения.
Его никто не искал и не отлавливал, он сам явился в полицейский участок и заявил о загадочной пропаже в тайге своего спутника, который был настоящим охотником, да ещё и природным – из национальных меньшинств Дальнего востока, что выглядело странно и подозрительно, но стражей порядка это хоть и насторожило, но с профессиональной точки зрения особо не заинтересовало, однако положенный документ составили. А чрез некоторое время дивным образом туда же пришёл престарелый эвенк, который сообщил о пропаже того самого Сорокина, коего потерял предыдущий заявитель. Но, главное, канувший в сопках охотник незадолго до своего ухода поведал, что направится в чащобу ради встречи с каким-то особенным тигром, коих в тех местах и быть-то не должно, кроме того, судя по всему, взять с собой промысловик собирался дядьку, который впоследствии первым и забил тревогу о его пропаже. Ну, тут уж ничего не оставалось, как открыть расследование…
Дмитрий Евгеньевич в который уже раз запустил запись то ли опроса, то ли допроса, закурив с наслаждением прям в кабинете, что являлось ещё одной из его небольших привилегий… Сигарета в положенной срок сотлела, голос из динамика стал раздражать невозмутимостью, вопросы дознавателя мешали сосредоточиться, и судья, отключив звук, открыл записки подследственного, мало походившие на банальную объяснительную как по объёму, так и по содержанию.
* * *
Не верю я в приведения, не верю в пришельцев – нам и без этой всей шушеры тесновато. А ещё совсем нет никакого желания встречаться с необъяснимыми и загадочными явлениями, дабы ум свой заострённый не смущать и плоть резвую не сбивать с ритма размашистого! И если из глубины жутких, убийственных и беспощадных обстоятельств безразлично-чёрного космоса окинуть взором нашу голубую планету, то она-то и будет именно тем крохотным пузырьком, который заполнен до предела самыми что ни на есть чудесами! И вот ведь какая штука: мы все – все, включая Путина, Трампа, Навального, Скрипалей с их котом, бродячих собак, моих бывших подруг, накопившихся на добрый гарем, а ещё микробов, вирусов и прочих гадёнышей, – мы все, дрейфуя вместе с Землёй сквозь неприветливые просторы, являемся составной частью упомянутого дива дивного, с которым, с точки зрения бездушной вселенной, мы-то и есть инопланетяне! Кому-то этого мало?
Тем не менее изредка, но всем приходится встречаться с малообъяснимым или становиться свидетелем неких странностей, невозможных в рамках действующей версии законов природы… То всплывает в памяти пластиковая коробочка с подтёртыми цифрами на десятке кнопочек, найденная в детстве на чердаке дедовского дома, как-то уж сильно напоминавшая простенький сотовый. А то вдруг бабулька, деловито катившая сумку на колёсиках, выйдя из вагона метро, исчезнет после закрытия дверей и начала движения – её не окажется ни на платформе, ни за колонной или хотя бы у лавочек, за которыми шаловливая бабулька могла б спрятаться, что вводило в замешательство десяток попутчиков. Однако всё это или подобное можно отнести на игры разума, который любит подзадорить сознание, якобы владеющее им. Между тем будучи людьми практическими и до будничности прозаичными, а также без внутренних и внешних излишеств, однажды мы попадаем всё же в ситуации как минимум странные, а то и вовсе таинственные! Конечно, последнее определение применимо к моему опыту с изрядной долей преувеличения, но… как говорится, вопросов осталось достаточно!
История сия состоит как бы из двух актов, первый из которых разыгрался на юге Приморского края в летнюю пору одного из нулевых годов нашего века. В тот день рейсовый автобус, следовавший из Владивостока, сломался, и водитель на попутке укатил в ближайший населённый пункт за помощью, бросив на произвол изменчивой погоды своих пассажиров. Сообщество путешественников возмущалось, конечно, сетуя на якобы типичную безалаберность, присущую всякой организации наших дел. Особенно кипятилась бойкая пенсионерка, оставившая аж на сутки любимого котика ради внуков, проживавших в большом городе… Легкомысленный полосатый пушистик, повеса и известный сорванец как-то вдруг превратился в несчастную животинку с тоской и печалью в глазах! Её поддержало ещё несколько женщин и примкнувший к ним дядька, у коих дел было невпроворот, включая, видимо, и семерых по лавкам у каждого! При отсутствии хоть каких-то должностных лиц ропот и недовольство сограждан походили на упрёк вседержителю, который, во-первых, не удосужился должным образом позаботиться о транспорте, во-вторых, допустил к власти всех этих ротозеев, засевших повсюду, включая, естественно, и кремлёвские стены. В любом случае народ не безмолвствовал! И лишь юная пара влюблённых в паутине проводов от наушников тихонько отошла к обочине и, обнявшись, присела на мшистый валун.
Ехать до пункта назначения оставалась совсем немного, а учитывая скомканный ландшафт прибрежных сопок, то до моей любимой Славянки по прямой было и вовсе не более трёх километров. А так как места сии в поисках грибов и свободы с детских лет исхожены вдоль и поперек, то не стали мы с дочуркой ждать ни ремонта, ни буксировки, что растянулось бы на часы, а, имея лишь заплечную сумку с бутылкой воды, отправились по долинам и по взгорьям. Предупреждённые попутчики, кто с удивление, а кто и с завистью проводили нас взглядами к одной из тропинок, скользнувшей в сторону того самого синего моря.
Худосочна растительность придомовых рекреаций и нечастые братья наши меньшие, рассеяно шныряющие на поводках, конечно, сигнализируют жителям агломераций о том, что мир не ограничен глянцем автомобилей и осмысленной строгостью уличных линий. Суррогатные растительность и животные городов больше относятся к вынужденной демоверсии того, что поджидает любого в ста метрах от асфальта междугородных трасс, особенно если это дебри русского Дальнего востока. И вот уже ради экстраординарной экзотики вам не нужно лететь в Таиланд или, пронзив время цифровой игрушкой, посещать угрюмый замок средневекового феодала, или мысленно знакомиться с запахами парижских улиц того же периода – одна прогулка, и более позитивная новизна родных лесов и просёлочных дорог запечатлеется в сознание любого и непременно приживётся в нём на многие годы!
Пока взгляд привыкает к разнообразию палитры растений, обоняние уже озадачено чудными ароматами, где есть и прелость листвы, и очарование увядающих трав, и свежесть чистой воды, и пьянящий колорит цветения, не обузданный чопорной селекцией. И вот глаз научился различать оттенки зелёного, и мы понимаем, как выглядят изумрудный, салатовый, фисташковый или малахитовый цвета, которые, вместе с прочими, насыщенностью и каким-то внутренним светом выгодно отличаются от искусственного буйства нарядов любимой женщины или от окраса ногтей отъявленных красавиц! И это неистовство форм – тут клубы хаоса флоры, если присмотреться, всё же иерархичны, но по своему закону – закону естества, где иные каноны, позволяющие параллельным тростника и пырея не только пересекаться, а и складываться чудесным образом, перерождаясь в лианы лент Мёбиуса, ввинченные в пространство до состояния, на фоне которого расплавленные часы Дали выглядят детской карикатурой…
Однако на прогулке, если мы захотим ощутить себя частью природы и встретиться сердцем с родимой матушкой, придётся не только узреть, но и осмыслить, принять реальность, где мы не её венец, а одно из замысловатых творений – вот шмель, который где-то на душистый хмель грузным полётом пофланировал у лица, и почти сразу за ним, возомнив себя вершиной пищевой пирамиды, на вас покусились слепень с массовкой из гнуса разного калибра, но, как говорится: «ветер подул, и тебя уже нет», а это свойственно для сквозняков макушек приморских холмов. Зато никуда не денется расписной фазан со своей невзрачной жёнушкой, испуганно вынырнувшие из-под ног, а на ветке берёзы, почти потерявшей белизну, зазнавшаяся кукушка безвозмездно и точно выдаст прогноз на долгую и обязательно счастливую жизнь. Сдружившись с необычностью обстоятельств, научившись различать детали, взор без труда уловит движение серой змейки, сбежавшей под кочку, к лягушке, которая со страху выскочит к луже. А тут наглый бурундук с неохотой уступит тропку гуманоидному существу с неправильным в сопках запахом… и будьте спокойны, за вами почти с самого начала присматривает барсук с врождёнными шпионскими наклонностями, а скорее он не один пытается издали понять, мол, что, человек, ты тут делаешь и чего ждать от твоих капризов?
Так мы и шли по спускам и подъёмам, подчиняясь извилистой, но почти заросшей дорожке, которую покинул человечий мир, сузившийся однажды до экранов и мониторов, где свобода перестала означать простор и пространства. Вырвавшись нежданно-нагадано из урбанистической духоты, созерцая плавность перехода тех самых долин и взгорий, наслаждаясь ароматом тайги и спокойствием зеленого владычества, чью гегемонию не нарушили даже самые яркие соцветья, отдавшись неистовому звону, щебетанию, жужжанию, шелесту трав и листвы, мы как-то внезапно набрели на порог к своей цивилизации, на контрасте показавшийся удручающим. Зверьё вдруг не то чтобы замолкло, но точно притихло, за ним и насекомые приуныли, пропали деревья, кусты и прочая безобидные поросль, словно кто-то исполинский взмахом отсёк первозданное благолепие, установив невидимую границу между матушкой-природой и якобы непревзойдённым итогом её эволюции. На нас пахнуло зловоньем, исходившим от хаотичных куч серо-белого мусора, по которым деловито ползал замызганный бульдозер. Трактор, безбожно гудя и лязгая, то и дело спугивал стайки чаек, заменивших на побережье ворон и галок. Птицы, взлетая, своими хоровым стенанием пытались заглушить разухабистый русский реп с нотками «калинки-малинки» – безобразие отечественных речитативов, имитируя негров далёкого Гарлема, лилось и хрипело из колонки, подвешенной на столбе у хибары, сделанной из старинного кунга, снятого некогда с армейского ГАЗ-66.
В тот день мы с дочкой оказались на вполне санкционированной свалке, на что указывали шлагбаум на въезде в процветающее учреждение и аляповатый плакат со схемой движения автотранспорта. После непринуждённого великолепия приморской натуры увиденное напомнило цветную картинку из медицинского справочника, где на безгрешном челе младенца, прям посреди лба, зияла уродливая сифилитическая язва.
Ну и этот отвратительный запах, на флюиды которого дочь, прикрыв нос ладошкой, резонно заметила: «Значит мы правильно идём». Да, шли мы в нужном направлении, что нам подтвердил и водитель КАМАЗа-мусоровоза, куривший, сидя на пенёчке, и ждавший, когда появится руководитель всей этой прелести и поднимет закрытый на замок шлагбаум.
– Давно ждёшь? – поинтересовался я.
Дядька, зевнув, сообщил, что времени прошло немало, а ему ещё один рейс делать.
– Так там же забора нет, свободно можно объехать. На обратном пути нас бы в Славянку забросил. Пачка сигарет с меня или бутылка пива.
На что рассудительный шофёр заметил, мол, а зачем? Мол, сигареты и пиво, это хорошо, и от них грех отказываться, но после разгрузки придётся ехать на ближние дачи, однако лучше стоять тут три часа, ожидая начальника свалки. Далее он добавил, что вот когда до конца работы останется около часа, тогда можно и самому вывалить мусор и уж точно отправиться в посёлок. Кстати, любезно предложил подождать…
Разумеется, долгое нахождение среди последствий человеческого бытия нас не прельщало, поэтому от заманчивой оферты мы вежливо отказались и проследовали своим путём, придерживаясь опушки леса, где воздух ещё оставался относительно чистым. Однако всё оказалось не так просто с уходом от зловонья помойки, которая всё попавшее в её пределы, похоже, стремилась ассимилировать в себя навечно…
Дело в том, что кроме нас, водителя мусоровоза, тракториста, а также утерянного распорядителя площадей и шлагбаума, горы мусора облюбовали ещё и собаки числом немалым! Свора сразу обратила на нас внимание, но интереса особого не проявила, продолжая деловито промышлять объедками, обилие которых превращала жизнь животин в непрерывное благоденствие. Надо думать, они б и с нами поделились достатком, что выражалось в дружелюбных отмашках хвостов и в смиренных взорах первых друзей человечества. Всё так и продолжалось, пока мы не спустились в образованный рельефом широкий овраг, засыпанный по южному склону аляповатым мусором, туда же осадки, обильные в этих местах, смывали жидкие фракции потребительского разгула земляков, что воздух превращало в редкостный смрад, от коего и горло першило, и резало глаз. Однако сие удручающее обстоятельство, казалось, никоем образом не досаждало братьям нашим меньшим, которые к традиционному поиску пропитания устроили ещё и собачью свадьбу, вернее, свадеб было две, и гостей на обоих собралось по полсотни. Течные сучки метались по неудобью и кучам отходов, а за ними вереницами следовали озабоченные кобели, которые то и дело пытали счастье, по большей части без особых успехов. Стаи то и дело объединялись, пересекались, тасую одних приверженцев дам сердца с прочими любителями публичного размножения, после чего сообщество опять распадалось на пару неравных частей. Разумеется, толчея, типичная для продолжения рода, сопровождалась традиционными для самцов лаем и стычками, где всяческим потомкам пинчеров, замешанных на болонках, ничего не светило в принципе, оттого те демонстрировали редкостную энергию, а также злобу ко всему, что выше их хотя бы на голову.
Самое неприятное и стыдное в сложившейся ситуации заключалось в том, что находился я в зловонной клоаке не один, а с дочуркой, не достигшей ещё даже возраста девушки, но понимавшей, очевидное, значение и принцип происходившего. Мы оба, потупив взоры, попытались быстренько покинуть пределы жанровой сценки, символизировавшей, видимо, торжество жизни на планете земля.
И всё бы прошло гладко и незаметно для свадебных процессий, однако среди гостей нашлись те самые недомерки, игравшие незавидную роль в глазах даже простушек, не говоря уж о бойцовых мастифах или охотничьих лайках. Числом до десятка они колобками и бесформенными шариками скатились к нам и, правда, не пытаясь укусить, устроили форменный гвалт, пытаясь лаем не столько напугать путников, сколько заглушить собрата по фронту борьбы с чужаками. Разумеется, мы делали вид, что вся эта суета и свора нисколько нас не интересуют, и что мы намерены проследовать своей дорогой, что, разумеется, не устраивало несостоявшихся альфа-самцов. Их было много, как стран членов НАТО, где каждая особь, останься один на один с человеком, и хвостиком бы виляла, и к ступням бы лоснилась… а тут такое дело – по весу нечёсаный сброд превышал легендарную собаку Баскервилей, что не только позволяло им вести себя заносчиво, но даже обязывало к этому!
В какой-то момент мелкий замызганный пёсик, охамев, схватил за штанину дочь, но тут же отпустил, поразившись своей смелости, что не избавило его от моего сочного пинка… и лай сменился на истошный визг наказанного. Приземлившись метрах в четырёх от нас, у ручья, жертва возмездия рванула вниз по распадку с бешенной скоростью и не оглядываясь. Массовка, опешив от неожиданного отпора, притихла, даже замерла, а кто-то, изобразив непричастность, вообще сбежал к своим повседневным делам. Однако зубастый народ безмолвствовал недолго, и следующий акт начался уже под лозунгом «наших бьют», что свято для коллективного бессознательного! Но что может сделать меньше десятка шавок против здорового мужика, к коим я себя относил? Ещё паре досталось от души, и поле скоротечного боя осталось за нами – противника удалось рассеять, не беря пленных! Мы могли продолжить свой путь, хотя сверху отвлеклось ещё несколько животных, габаритами покрупнее, но в свару зубастые не вступали, лениво что-то бреша и бурча, возможно, кстати, даже не в наш адрес.
Обстановка разрядилась было, однако одной из невест вдруг захотелось проведать, что у нас тут за дым коромыслом. И дама, деловито спустившись, буквально ринулась в бой, оглашая округу лаем, переходящим в истошный вой. И, как водится в приличном обществе, все сукины воздыхатели, озабоченные первенством в производстве потомства, последовали за своей милашкой… и это уже было серьёзно, причём серьёзно не менее, чем засадный полк в Куликовскую битву. Вторая свадебная кавалькада ожидаемо воссоединилась с первой, выпады собравшихся носили уже откровенно агрессивный характер, процесс мгновеньем обратился в самоподдерживающуюся реакцию со свойственными ей нестабильностью и нарастанием, по типу деления ядер радиоактивных веществ, – да, стая жаждала крови! Мои пинки особого ущерба нападавшим не приносили, правда, пара увесистых камней, выпущенных по наиболее наглым, достигла своей цели, и раненные – один серьёзно в голову – сбежали, что никак не повлияло на расклад сил. Разумеется, отбиваться приходилось под истошный крик дочурки, которую я прикрывал собой, как только атака переключалась на неё. Теперь уже мы сбегали к ручью, отступая куда-то к подножью сопки, за нами же по пятам следовала разъярённая свора, пытавшаяся в мельтешении замкнуть свой враждебный полумесяц. И тут за изгибом холма появился наш вездесущий маньчжурский орех – раскидистый и с мощными ветвями – туда удалось бы закинуть своё сокровище и быстро забраться самому, пытаясь впоследствии докричаться до местных тружеников, которые не реагировали на гвалт, казавшийся нам вселенским.
Нас моментом взбодрил открывшийся на выживание шанс, а оно было совсем неочевидно в сложившейся ситуации! До надёжного дерева оставались метров пятнадцать-двадцать, и пятясь, отбиваясь ногами, камнями, палками минут за пять мы б точно добрались. Кроме того, с нашей стороны потерь ни в одежде, ни в конечностях не наблюдалось – все яростные атаки купировались, а уж совсем очертя голову псы бросаться не отваживались. Они как-то странно метались, делая это именно перед нашими лицами и с боков, не забегая за спины, хотя может и не успевали. Кроме того, у глупых животных напрочь отсутствовала координация с табелем о рангах и последовательностью совместных действий, чему не грех поучиться у волков, которые бы точно у ног добычи не суетились и не мешали бы друг другу. В целом же ситуация напоминала беснование нечести вокруг бурсака Хомы Брута, молившегося в известном произведении над известной панночкой. Однако и в нашей истории появился Вий, которого, правда, не призывала ведьма и которому веки поднимать не потребовалось, хотя они и нависали над глазницами у нового персонажа драмы… Навстречу движения нашей шумной разборки сначала медленно, затем ускоряясь, по склону двигался алабай роста запредельного – где-то около метра в холке, со всеми прочими причитающимися габаритами.
Я тут же, не раздумывая, заорал дочери:
– Быстро на дерево! – услышав в ответ, мол, а ты, папочка?
Между тем девчушка всё же рванула вниз по ручью и – о, ужас! – не добегая до спасительного ствола буквально пары метров, она падает, растянувшись вперёд руками, и замирает.
Распинав вмиг туповатую массовку совсем не охотничьих собак, я ринулся к своему ребёнку, надеясь хоть что-то предпринять до момента, как к ней подскочит неизвестно откуда взявшийся чудовищный кобель, а он резко изменил траекторию, мчась уже к лежавшей ниц девочке. В оставшиеся мгновенья я понял, что не смогу закинуть на дерево свою милую красавицу… не хватит пары-тройки секунд. Пришлось бы только накрыть собою маленькое тельце, надеясь, что тварь из ада и её тщедушные приспешники не доберутся хотя бы до него.
И вот тут и началась та самая история, которая закончилась через многие годы в сотнях километров от южного побережья Приморского края!
Развернувшись лицом к безумному алабаю, летя к дочурке и не видя происходившего за спиной, я вдруг услышал множественный визг и скулёж. Часть звуков как-то вдруг переросла в вой… в отчаянный, предсмертный вой. И тут огромная псина, очевидно, решившая разорвать нас обоих, вдруг остановилась как вкопанная, а в полуметре от меня в каком-то немыслимо длинным прыжке на жуткую тварь набросился тигр. Но отдадим должное овчарке – она не уподобилась своим соплеменникам, опозорившим звание волчьих потомков, она не сбежала и честно приняв бой. На миг показалось, что силы двух гигантов равны, и исход битвы не особенно-то предрешён, но равновесие длилось не более десятка секунд… За время, подаренное полосатым, ребёночка удалось привести в чувство, стерев кровь с повреждённого лба, а дальше…
Любой житель таёжных мест знает три правила, относящихся к встрече с самой большой кошкой на планете земля! Во-первых, никакое дерево не спасёт, во-вторых, нельзя смотреть хищнику в глаза и, в-третьих, ни в коем случае не поворачивайся спиной к животному, если не хочешь перейти в разряд спонтанной добычи. Короче говоря, непонятно, что делать, но знания, полученные на каком-то уроке ОБЖ или со слов опытного охотника, всё же всплыли… и правильно, ведь в честной схватке жутковатая псина ожидаемо проиграла! А вот тигр, расправившись с соперником, почему-то не спешил закусить свежей плотью на месте или утащить тушу подальше от людских обиталищ, поближе к проточной воде. Поверженное существо с разорванной глоткой перестало его интересовать, как только замерло окончательно.
Если свора отъевшихся на помойке собак относилась к силе, противостоять которой как-то возможно, то полосатая зверюга при желании не оставила бы ни единого шанса на спасение, и животное, облизывая морду, испачканную плотью алабая, направилась к нам. Известно, что хотя бы домашние псовые замечены в какой-никакой сентиментальности, однако любых кошачьих обвинить в этом никак невозможно… оставалось только молиться пред встречей с создателем! Хищник перемещался уверенно и грациозно, как в замедленном кино, или же это мозг ускорил работу, пытаясь найти выход, но тщетно… тогда-то вот и вспомнились непреложные правила по общению с тигром. Не пытаясь залезть на маньчжурский орех, дочку я тут же прижал спиной к дереву, обхватив рукой, и опустил глаза. В последний перед неизбежным миг мне странным образом не то чтобы совсем не пришлось испугаться, я удивился тому, как лапы зверюги, сопоставимые с лицом взрослого человека, поднимались, выпрямляясь, а затем пружинно опускались на траву и мелкий сор, не производя ни единого звука: казалось, хищник не ступал на бренную землю, а скользил над ней, левитировал, несмотря на величину и свой вес.
Когда он неспешно подошёл к нам и стал обнюхивать, обдавая тёплым дыханием, моя голова естественным образом вжалась в плечи, девочка же совсем притихла, казалось, даже не дышала. Говорят, перед казнью самурайской катаной даже самый строптивый смертник замирал, как только холодный металл касался шеи перед последним ударом – в этом было смирение обречённого, а ещё и признание своего поражения, и покорность, и ожидание неминуемого… нечто похожее творилось и в наших замерших душах… да, что угодно, только не страх. Вселенная остановила энтропию, время перестало существовать… в его ткань меня вернул ребёнок, тряся легонько за руку и шепча: «Папа, папа, он уходит», что поразило до невозможности! Да, мы были живы и практически не пострадали, несмотря на все перипетии!
К моменту, когда я распрямился и открыл глаза, тигр отошёл на десяток шагов по направлению к своей тайге. Смелой и непримиримой своры собак, разумеется, уже не было, кроме пары замерших навечно, да ещё одна из виновниц свадеб, с перебитым позвоночником пыталась уползти на передних лапах в сторону родимой помойки, вот только она повернулась спиной к хищнику, и шансов ей никто не дал. Красавиц подошёл к подранку, взял его поперёк тела и немного сжал пасть, добив незадачливую невесту, и уже с растерзанной тушкой зашёл в кустарник и волшебным образом растворился, исчез из поля зрения, пользуясь эффектом полосатой окраски. Однако перед последним актом трагедии великодушный гигант обернулся и как-то очень внимательно глянул на нас – так не смотрят злобные твари и так не смотрят ни на врагов, ни на добычу.
А ещё у тигра оказалось разорванным левое ухо – луч солнца, пробившись сквозь заросли, осветил рану в подтёках крови, похоже, у алабая верными были и прикус, и нрав.
Этот момент нашей семейной биографии, описанный дочкой в сочинении о летних каникулах, вызвал лишь кривую улыбку у опытного педагога, да и я не особо распространялся о произошедшем… разве что во второй фазе хорошего застолья в сауне, чем веселил добродушных собутыльников.
В тот день мы не рискнули продолжать поход по живописным долинам и затейливым взгорьям, а дождались всё же разгрузки мусоровоза, водитель коего, в конце концов, честно заработал на пиво и, между прочим, на хорошие сигареты.
Года через два, в момент перехода детского рассудка от потока вопросов к осознанию сил, движущих реальностью, ребёнок мой как-то поинтересовался, а почему это, мол, доблестный тигр оставил нас в списках живых, почему не убил, как свирепого алабая? Пришлось, вспомнив далёкие уроки зоологии и современный контент, долго и витиевато объяснять, дескать, мы не входим в их рацион, дескать, ту собаку тащить удобнее, а здоровый пёс мог оспорить первенство сильнейшего… хотя и сам понимал, что хищники эти промышляют и большую добычу, что нет у них достойных соперников, и они, очевидно, знают о том, а не попробовав человечины, животное не может правильно расставлять пищевые приоритеты, однако нападения на наш вид у полосатой кошки редки до крайности.
Дочка очень внимательно слушала, не споря, а потом вдруг сказала:
– Нет, папа, ты всё неправильно понял. Он просто хотел нас спасти, а собачку прихватил, чтоб не возвращаться к тигрятам с пустыми зубами, – и так по-взрослому развела руками.
А затем, понизим голос, добавила заговорщицки:
– Он и сейчас нас охраняет, – и судя по уверенной интонации и широко раскрытым глаза, в это она не сомневалась ни капли! После чего оставалось лишь улыбнуться и потрепать своё сокровище по волосам.
К моменту нашего разговора произошедшее ещё причислялось ко второму рождению, а далее, несмотря на яркость события, странный эпизод постепенно затёрся унылой повседневностью, что логично. Продолжилась старая добрая рутина, отравившая навсегда душу счастьем. Мы взяли ипотеку, которую успешно и досрочно гасили, купили и поменяли престижный автомобиль. А ещё объездили, облетали множество стран, расположившихся в относительной близости от Владивостока. Таиланд с его неугомонной Волкин-стрит в Паттайе, Вьетнам с невероятной бухтой Халонг, грандиозный Ангкор-Ват в Камбодже и, естественно, вездесущий-вездесущий Китай, чьи изюминки невозможно и перечислить. Да, отпуска и каникулы зря у нас не пропадали – удалось многое увидеть, послушать, попробовать, а прибавив к сему экзотику обычаев, природы, климата, даже и тогда не опишешь насыщенность впечатлений, полученных в путешествиях, на которые не жалелось ни времени, ни сил, ни средств. Но была одна странность, коей, не сговариваясь, следовало наше семейство… Как в Поднебесной, так в полюбившихся всем странах Юго-Восточной Азии всегда присутствуют зверинцы, шоу, сафари-парки, где главные роли отведены именно тиграм. Видимо, нашему виду приятно наблюдать за решётками тех, от кого люди бегали тысячелетиями.
В связи с чем интересно, а почему это до сих пор не организованы зоопарки с современными маньяками и душегубами? Уважаемой публике, конечно, за деньги, разрешалось бы подкармливать их, например, живыми кроликами; любезные с наслаждением и высочайшим чувством собственного превосходства созерцали б кровавые сцены – воспитательного эффекта было бы больше, чем при гонках крокодилов за обалдевшими, обречёнными курицами.
Так вот все эти тигриные тюрьмы мы молча, а главное, дружно обходили, несмотря на изысканные увещевания зазывал. Сей странный феномен нами никогда не обсуждался, однако лично я считал предательством наблюдение за униженным положением сородичей той самой полосатой кошки, хозяина Уссурийской тайги, которая совершенно бескорыстно однажды спасла нас. Это всё, что я мог для тигра сделать… тогда!
Между тем чадушко наше совсем повзрослело, дополнив миловидное личико формами, присущими возрасту, что не осталось незамеченным и сыграло с уже оформившейся девушкой злую шутку… она влюбилась до беспамятства! Избранник её учился в параллельном выпускном классе и был человеком достойным – он не стал отпираться от своего отцовства, когда беременность проявилась во всей своей очевидности. Родители молодого человека последовали его примеру и пришли к нам в дом для спокойного обсуждения сложившейся ситуации – это была пара совсем предпенсионного возраста, которая о следующем ребёнке, очевидно, и мечтать не могла, а вот внуки бы их вполне устроили. Мы с женой понимали, что перипетия, возникшая у дочери, однажды и уже вполне описана классиком:
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Две-три бессонные ночи наших с супругой непростых обсуждений выдали, наконец-то, консенсус, гласивший, что у каждого должно быть право на ошибку, что в будущем мы не станем мишенью для возможных упрёков со стороны дочери, однако посоветуем прервать беременность – дать человеку выбор, значит признать его взрослым, а дальше уже сам, сам, сам… но мы примем всё и обязательно поможем.
Молодые напрочь отказывались от аборта, а мы с женой, как и свекровь со свёкром, договорившись, не настаивали – чего в жизни не бывает, да и родине необходимо решать демографическую проблему, в данном случае не за счёт братьев наших из Средней Азии. Всё ничего, но животик дочурки рос с положенной скоростью, а роды, по убеждению врачей, практически совпадали с грядущими выпускными экзаменами, что вызывало напряжение и, в конце концов, их перенос на неопределённое будущее… ну и наших деток пришлось срочно поженить, дабы успокоить возбуждённую бдительность правоохранительной системы. Возникла даже идея, снять ребятам квартиру, чему моя половина категорически воспротивилась, помня, видимо, и свою беременность на последнем отрезке, и первый год с младенчиком на руках…
А в это время где-то в дебрях и перелескам тайги бродил тот самый загадочный тигр, пощадивший или спасший – так получилось, а может намерено? – не только нас, но и ещё одну жизнь, только готовившуюся к своему пути. Однако, как выяснилось, и чёрный дух свирепого алабая с его подлой сворой не признали поражение, не успокоились…
Ребёночек родился без проблем в отведённое природой время, это была девочка с удивлёнными голубыми глазёнками, готовыми впитать каждый миг, каждый жест, каждую улыбку молоденькой матушки и прочих близких, с умилением смотревших на чудо-ангелочка. Пухлые ручонки и ноженьки постоянно что-то загребали, куда-то спешили, пытаясь, видимо, довести до сведения взрослых, что кроха на свет появилась вовсе не для лежания на спинке и готова уже прям сейчас к радостной беготне и преодоления детских препятствий. Казалось, что под пелёнками и распашонками непременно должны быть маленькие, ещё не оформившиеся крылышки, на коих она, повзрослев, будет порхать беззаботно, как это делают бабочки тропиков, расцвеченные фантастическим образом. Две зрелые семьи как-то вдруг проросли в едва народившейся – день начинался с новостей о прошедшей ночи, о коликах, о первых зубках, мы постоянно перезванивались, переписывались со сватами, а процесс мытья и кормление – молока, слава богу, хватало – в глазах окружающих вызывали радость на уровне гимна бытию и жизни на планете земля…
Если при виде младенчика, сосущего грудь, у вас не замирает сердце, то зря вы народили, что понимали великие живописцы прошлого! Увы, такое изредка встречается, что печально… недостойно всё же быть рабочим муравьём, способным лишь трудиться на благо социума, рефлексируя, набираясь силёнок по необходимости и осуществляя нехитрый обмен веществ. Женщина с ребёнком на руках всегда Мадонна.
У каждого в жизни, у каждой страны и у каждой семьи есть где-то тигр-хранитель, в единстве и противоположности с которым находится свирепый беспощадный пёс, чей оскал мы вскорости и увидели!
Ковид на всех обрушился ледяным душем, вернув зазнавшееся человечество в общий ряд тварей господних. Одни из нас болели, вторые умирали, а прочие с растерянностью смотрели на происходившее, на собственную беспомощность, мечтая проснуться, наконец-то, очнуться от навязчивого морока! Хотелось утром, открыв глаза, увидеть солнечные лучики, пробивающиеся сквозь шторы, и после неспешного завтрака отправиться с детворой в цирк или на прогулку по шумной набережной. Но нет, зона комфорта почти каждого сжалась до размеров квартиры, покидать которую не рекомендовалось. Мой дом – моя крепость, это как раз про те времена!
Грязный снежный ком проблем нарастал постепенно, впрочем, как и у всей страны, как у всего мира… Незадолго до самоизоляции, года через полтора после выпускного, дочкино семейство на моменте закладки фундамента, по самой низкой цене взяло в ипотеку квартиру, разумеется, при нашей со сватами помощи на первоначальный взнос. Зять ответственно отнёсся к обустройству своей ячейки общества – по окончанию школы отучился на сварщика полиэтиленовых труб, нашёл приличное место с достойным заработком, брал шабашку, а в выходные, получив водительское удостоверение, таксовал. А дома – в нашей квартире – его ждала любящая, молодая, красивая жена с очаровательным младенчиком. Так и длилось их, а с ними и наше незамысловатое счастье. Но вот после уютного Нового года, после санок, снежных баб и феерии ледяных скульптур всё и началось…
Первым у парня пропал дополнительный заработок – народ перестал делать ремонты, народ как-то вдруг замер, народ притаился. А через пару месяцев на его основном месте ввели сокращённый рабочий день, убрав премиальные, составлявшие до половины дохода. Такси же побольше части простаивало – трудяги всех национальностей побежали и оттуда. Конечно, внучка-ангелочек радовалась папиному почти постоянному присутствию, но вопрос с ипотекой подвис в воздухе… взносы сначала удавалось гасить общими усилиями, но до определённого момента. Отец парня достиг пенсионного возраста, и ему досточтимое руководство настоятельно рекомендовало уволиться, что и было сделано, наши же жёны, прикипев душой, работали в государственных медучреждениях, где зарплаты, как известно, оставляли желать лучшего, – мы все попали в западню, а ребята буквально в кредитную кабалу. Конечно, с апреля 2020 года были введены кредитные каникулы для ипотечных заёмщиков, для назначения которых требовалось или болеть ковидом, или принести справку о значительном снижении доходов, которые банки в отличии от момента получения кредита рассматривали под микроскопом, да и время требовалось для всего этого, чего у нас не было. Молодым как-то ещё удавалось держаться за счёт моего заработка, заработка фрилансера в рекламной области, – первые полгода ситуация несильно отличалась от времени благополучия, а вот после и мои дела объяснимо пошли на спад, и существенно.
И, увы, настал тяжёлый момент, когда пришлось принимать непростое решение, дабы нашим детям окончательно не вляпаться в долговую яму… банк с пониманием отнёсся к ситуации, платежи притормозил и даже нашёл инвестора, готового выкупить новостройку… по цене оставшейся ипотеки. Сами же мы ничего лучшего сыскать не смогли. То есть получилось, что около полутора лет зять наш совершенно бесплатно лез из кожи, а с учётом подорожания жилья по мере строительства несправедливость казалась вопиющей.
После совершения грабительской сделки с улыбчивым сыном Кавказа дочкин супруг неожиданно для всех напился, доведя себя до совсем уж неприличного состояния. Они закрылись в своей комнате, и начался форменный скандал с безуспешным поиском виновных, среди коих оказались все, начиная от тёщи с тестем и заканчивая китайцами, а также господом богом, наславшим на нас все эти пакости. Мы с женой сидели молча, смотря, не отрываясь, каждый в свою сторону, мы не вмешивались, и дело не в страхе перед разбушевавшемся молодцем: мы внезапно, до глубины души осознали, что мир меняется бесповоротно, а нам в нём отведена лишь роль статистов или питательной среды истории – мы не влияли ни на что, кроме своих ближайших часов, и то при добром расположении вышних сил.
В конце концов, не успокоившись, незрелый отец семейства хлопнул дверью и отправился к своим престарелым родителям, у которых прожил с неделю, а потом вернулся, но опять ненадолго, и опять, опять, опять… Причин ухода было много, это и покупка импортного корма для кошки при тотальном недостатки средств, и неправильно выглаженные женой брюки, женой, которая всё равно сидит с ребёнком и не работает; да и сама дочурка, любившая отца до безумия, но такая шумная. Ситуация уже переходила все разумные границы, и я решил серьёзно переговорить с зарвавшимся молодым человеком…
Мы вышли в подъезд, и наступила та самая идиотская театральная пауза, тянуть которую было бессмысленно и сил не хватало, слова как-то застряли где-то, да и были ли они… И тут внезапно, повинуясь неосознанной программе, руки, как не мои, будто выстрелили – ладошки отхлестали по щекам горе-мужа и горе-родителя. Но, видимо, мы с ним настолько оказались на одной волне, что никакого ответа не последовало, и я знал, что его не будет. Парень вдруг обмяк, помрачнев, и расплакался, буквально разрыдался на детский манер. Так и стояли мы друг перед другом, согнутые обстоятельствами, хотя ещё и готовые к какому-то сопротивлению. Общение всех со всеми в результате наладилось, однако в радужном виде не восстановилось. Разумеется, о квартире никто не вспоминал – в этом смысле рана была зияющей и кровоточащей! – для её рубцевания требовались покой и время, чего нам никто не оставил! Мы все пытались продержаться, пережить пандемию, надеясь увидеть тот самый утренний лучик солнышка в прорехе штор. Но это уже было не то… в нашем доме, нашей крепости образовался пролом, брешь, трещина, через которую чудесным образом благополучие покидало семейство, тихая обыденность с предсказуемостью улетучились совершенно. Периодически мы всё же ссорились, а ещё теряли работы, болели, сидели без средств, молясь всевышним силам.
Тигр ушёл куда-то в глубину тайги, остался лишь мстительный алабай.
Как там у поэта: «если боль твоя стихает, значит будет новая беда»… или как в анекдоте: «то была белая полоса». Эти и им подобные слова воспринимаются обычно как некие округлые фразы – многозначительные, но отстранённые, а то и вовсе с улыбкой, и их неумолимая глубина становится понятна, когда в твоей квартире появляется некий ящик – маленький… безумно нарядный и аккуратный гробик. Цвета он был розового, как одна из любимых игрушечных пони нашего ангелочка, с боков заботливый мастер расположил белые рюшечки, а в углах золотистые кисточки. Коробка как-то неровно стояла, у самого края разложенного стола-книжки, и если бы девочка, открыв голубые глазёнки и улыбнувшись, выскочила из неё, то непременно упала бы на пол, получила б синяк и расплакалась. Её спокойное, загримированное под жизнь лицо сообщало лишь о неизменном баловстве, весёлом смехе и о мордочке, испачканной клубникой… однако закрытые зеркала, чёрный наряд и постаревшее лицо матери с выплаканными глазами говорили о тяжёлом и бесповоротном. Ковид усмехнулся и забрал, и поглотил… Нет безысходнее слов, чем всегда и никогда – она никогда уже не подымется из чудовищного вместилища, походящего на упаковку для дорогой куклы, и ты всегда будешь помнить это жуткое ведение.
Страшно, когда родители хоронят своих ребятишек, какого бы возраста они ни были, но ещё страшнее, если деды скорбят над могилою внука. Мы непросто души не чаем в детках наших детей, балуем их и холим – они наш шанс на исправление ошибок, допущенных при воспитании собственных чад и не оглашённое извинение перед ними, которое, естественно, принимается с радостью и в качестве примирения.
Во всём был виноват подлый ковид, как джин, вылетевший из бутылки с неплотно закрытой крышкой, и если в этом действительно виноват человек, то он – разрушитель тепла и света на планете Земля – обязан добровольно уйти из жизни и сделать это с покаянием, которое принято людьми не будет!
Где-то через месяц после кончины внучки, началась СВО, и когда мы пару недель не увидели зятя, выяснилось, что он добровольцем ушёл на войну… и погиб через полгода, проявив и героизм, и самоотверженность, понятые нами как изощрённый способ самоубийства – мы похоронили и парня. После сорока дней дочка засобиралась, продала свой скудный скарб и уехала то ли в Москву, то ли в Санкт-Петербург, а мы и не отговаривали, понимая, что жизнь во Владивостоке стала ей невыносима. А что в таких случаях можно сказать? Банальщину про время, которое лечит или нечто из того же круга, в церковь, например, направить? Периодически она звонила, но нечасто и механическим голосом перечисляла набор факторов, с которыми у неё всё хорошо.
Нам с супругой тоже досталось – мы стали скромны в желаниях и немногословны, однако как-то держались, а вот с бывшим свёкром нашей несчастной девочки дела обстояли совсем плохо… после гибели сына вскорости скончалась и его жена. Через какое-то время дедок попытался общаться с нами по-свойски, используя телефон, но всё получалось как-то неказисто с обоих сторон, а ещё он часто разговор заканчивал отталкивающей фразой, мол, вы не думайте, я помню, что все они умерли.
К нашим персональным бедствиям стоит прибавить и боевые действия на Украине, мобилизацию, с первыми могилками молодых людей, помеченных маленькими флажочками у изголовий – народ, обалдев, замер. Но после какой-то растерянности от потерь и масштабных отступлений на большинстве направлений у граждан необъяснимым чудом случился переворот в сознании, повлёкший взрыв небывалого патриотизма, несопоставимый и близко с настроениями времён афганской войны. Ситуация в точности копировала происходившее в 1914 году: в одном районном центре много лет стояла труба у котельной, без всякого умысла раскрашенная в жёлто-голубой цвет, так молодые предприниматели за свой счёт расписали её в цвета флага Российской Федерации; стихийно собиралась гуманитарная помощь бойцам и пострадавшим гражданским на Донбассе, а ещё в военкоматах образовались очереди из желающих встать на защиту родины, что совсем уж сбило спесь и с украинцев, и с их зарубежных помощников-воздыхателей.
Но всё это не трогало нас с женой, события проходили стороной, не вызывая никаких откликов в наших замерших от боли сущностях. Мы занимались работой, ходили по магазинам, стараясь делать это вместе, убирались в квартире, мылись, стриглись и так далее – мы не ругались, потеряв семейное волшебство эмпатии… мы не умирали. После ковида и после санкций, наложенных на Россию, коммерция наша стала развиваться энергичнее, рекламный бизнес ожил, и у меня появились приличные заказы, от части которых я отказывался – творческие моменты уже не зажигали, хотелось лишь добывать достаточно средств, всего лишь функционировать, производить как общественный обмен, так и физиологический.
И вот, когда утренний сон стал в тягость, а сексуальная активность из области влечений перекочевала в разряд банальных разрядок, стимулируемых лишь гормональным фоном, встретился мне одноклассник. Ровный ёжик на его голове был совершенно бел, не в пример буйной растительности каштановых волос крепкого парня из выпускного класса, когда его впервые отправили за решётку. Кажется, он защищал свою девушку от братков в адидасах, и кто-то из побитых при этом оказался отпрыском кого-то «серьёзного» в одной из республик Северного Кавказа; разумеется, диаспора за своего замолвила нужное слово в нужном месте. После отсидки появился ещё срок и ещё, после чего на нечастых встречах выпускников о нём даже и не вспоминали. И вот он меня окликнул, узнав, видимо, по росту и вечным очкам. Пришлось пообщаться с сомнительным типом, да и домой не хотелось… как там у Фёдора Михайловича: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!». Вот в этот самый неутешительный монет товарищ меня и застал.
Он непросто светился искренней радостью, что редко в нашем возрасте, он её разбрызгивал, пытаясь зацеловать насмерть весь белый свет. Мы зашли в ближайшее кафе, где я заказал себе кофе с чизкейком – с некоторых пор сладкое укрепляло дух и восстанавливало равновесие! – он же попросил бархатного пива на розлив с пластом сушёной икры минтая. После дежурных банальностей каждый поведал свою историю бытия, где мои деяния смотрелись блёкло на фоне его перипетий. Человек – как у нас про таких говорят: «без жены, без детей, без родины, без флага» – с приступным прошлым завязал-таки давно и окончательно, а так как жизнь изначально скомкалась, то и голову приткнуть уже было негде и не у кого. Оставалось или опять в бандиты, или на вахту, где как в тюрьме примут, оденут и накормят. Разумеется, во Владивостоке было выбрано море, на просторах коего мой собеседник и обретался последние лет десять, перейдя в неявную категорию относительно приличных бродяг и кочуя с одного рыболовецкого судна на другое, в процессе чего нас и свела судьбина.
Человек далёкий от монотонности физического труда я как-то вдруг заинтересовался рассказами о жизни на гражданском флоте, о нехитрой доле матросов обработки, которые как черти пашут и также пьют или занимаются этим более содержательно, но опять же бесхитростно проводят своё скудное свободное время на борту. Светился же он оттого, что с помощью неких маклеров, не имея постоянной прописки, ему удалось оформить комплект документов, необходимых для легального пересечения рубежей великой родины, включая заграничный паспорт, что с точки зрения доходов продвигало бывшего зека на относительно приличную высоту. Через какое-то время позвонили ему, потом мне, и, закончив с трапезой, мы обменялись телефонами, расходясь уже, видимо, навечно.
Как это водится, встреча со старинным знакомым к вечеру уже была забыта, однако во время очередных бесцельных выходных, между новостями и соткой коньяку, она вдруг всплыла в глубинном отделе сознания – от назойливых мыслей пришлось отмахнуться, но где-то внутри что-то уже шевелилось, пробуждая интерес хоть к чему-то. Подспудно это шаткое чувство захотелось укрепить, захотелось выпестовать его в виде опоры, хотя бы даже хлипкой, неустойчивой, схватившись за которую удастся вернуть себя «радугу прошедших дней...». С другой стороны, для вечно офисного дядечки переход на столь диковинное поле деятельности казался экзотическим до сумасшествия – зона комфорта нашёптывала о трудностях и опасностях, забывая, правда, о собственной унылой бесцельности. В конце концов, на пару недель всё замерло в точки равновесия, в которой шансы не оцениваются, а ты лишь ждёшь решительного импульса, который тебя – бедного и несчастного – швырнёт в ту или иную сторону.
И таким толчком стали слова жены, когда она, выслушав мои чаяния и сомнения, холодно, но с некоторой иронией заметила:
– Ну, ты у нас взрослый мальчик и во всём сам разберёшься, – и с безразличным видом продолжила наглаживать свежевыстиранный пододеяльник. Кое-кто умеет инициировать процессы в ближайших окрестностях своего социума… так старший брат говорит младшему с усмешкой, мол, и тебе когда-нибудь удастся поцеловать понравившуюся девочку – и у того уже нет выбора, и дело вовсе не только гормонах.
В РФ при должной энергии можно сделать любые документы на почти любую гражданскую деятельность. Однако, как говорят завсегдатаи океанских просторов, для посадки на хороший пароход даже натужная пронырливость не поможет – необходимы или надёжные связи, или личный авторитет среди моряков и их руководства. А так как с рыболовецким флотом ни я, ни мои деловые партнёры и знакомые не контактировали, а также не имели в той среде должников или близких, то судно пришлось выбирать доступное… и им оказалась БМРТ «Контайка».
Начнём с его предназначения, которое заключалось главным образом в отлове биоресурсов родины и в их заморозке, из чего получалась продукция. Выловленная траловой командой рыба или кальмар по конвейеру подавалась в цех, громко именуемый фабрикой. Полученный сырец требовалось очень быстро буквально залить вместе с остатками морской воды в алюминиевые блок-формы длиной около одного, а шириной около четверти метра, затем их загружали в стальную телегу, подвешенную на рельсовой направляюще к потолку, а после полного заполнения её загоняли в достаточно большой холодильник посредством пневматического привода. По окончании заморозки рефрижератор с обратной стороны открывал другой матрос, доставал поддоны, и начиналась выбивка брикетов с ледяной как камень рыбой. Полученная продукция фасовалась в бумажные мешки и отправлялась в трюм, где средняя температура держалась в районе минус двадцати пяти градусов. По мере заполнения траулера приходило судно-перегрузчик, привозило нам необходимое снабжение и забирало товар, который подлежал реализации ещё до его возвращения в порт.
Команда складывалась прежде всего из звена управления и обеспечения жизнедеятельности, куда входили настоящие профессионал, имевшие верифицированное образование и достаточный опыт – это и помощники капитана разного уровня, и боцман, и камбуз, и машинное отделение. Следующей в табеле о рангах числилась траловая команда, состоявшая из настоящих морских волков, знавших перипетии океанских просторов не понаслышке и носивших на поясах острейшие ножи в надёжных ножнах, необходимые для спасения при попадании в верёвочные петли или ячейки. И в самом низу, во всех его смыслах, располагались матросы обработки, к коем я и относился, – фабрика и каюты наши находились под всеми прочими помещениями судна, практически на самом дне. С кадровой точки зрения всех нас в том или ином смысле можно было назвать контингентом, треть из коего не имела даже паспорта, а уж четверть могла и в федеральном розыске находиться или скрывалась от следственных органов разных уровней. Для портовых властей подобные субъекты отсутствовали… все понимали, что проверка тружеников моря в рамках судна невозможна, а работодателю чистый профит – такие в суды не ходят, кляузы не пишут, сунешь ему в зубы пачку мелких купюр, и гуляй рванина от рубля и выше.
Кроме прочего каждого из команды, но в своём смысле, стоило бы причислить к неудачникам, очевидно, включая капитана, который по выходу из Владивостока приступил к общению со змеем известного цвета, уйдя в лёгкий запой, как это принято у личностей, обделённых подлой судьбиной… процесс ликвидации спиртного длился всего-то три дня, после чего непререкаемый авторитет и начальник словно трёхголовый Горыныч неделю опалял перегаром тверёзую команду. Со временем из разговоров скучающих без телевизора и компьютерных игр людей выяснилось, что кто-то всё пропил в своей жизни, а некоторые умудрились это сделать неоднократно; а ещё к нам затесалась пара коммерсантов, брызжущих фонтаном идей, судя по ним, приводящих к банкротству! Некто пытался переломаться и завязать с наркотиками, у кого-то мошенники выцыганили жильё, естественно, единственное, естественно, незаработанное, а доставшееся от Советской власти через усопших родителей, ну и про явный криминал упоминалось выше. Почти сразу выяснилось, что все женщины – понятно кто, примерно в тот же разряд отнесли и своих отпрысков, не помнящих добра, безвозмездно сотворённого с ними, а уж о руководстве всех уровней, заканчивая кремлёвским, и говорить нечего, ну и опять же все знали, кто такие хохлы и каким миром они мазаны.
Так бывает, господь вдруг соберёт человеческий материал, озадаченный свалившейся на него жизнью, распорядится которой от неожиданности получилось плохо, соберёт и покачает головой с досадой – зачем это творцу, непонятно… то ли для того, чтобы, зажмурясь, утопить скопом неудавшиеся экземпляры, то ли чтоб те в кручине своей не особо завидовали друг другу, тратя на глупости рабочее время, выделенное для производства продукта, предназначенного процветающей части социума. И если в заурядном бытие каждый из нас в той или иной форме пытается демонстративным потреблением перещеголять ближнего, то на «Контайке» дела обстояли прямо противоположно… здесь всякий из вынужденного сообщества старался выглядеть более несчастным, нежели собратья по лихости судеб. И даже про капитана вполголоса говорили: «Ему тоже досталось»… и неважно, чего такого с ним случилось запредельного, да и случилось ли – этой фразой и периодическими запоями он до конца рейса был причислен к своим в доску.
Вообще, наш пароход, сооружённый на унылом закате красного проекта, представлял из себя совершенное корыто, отремонтировать которое не получилось бы никогда – всё сгнило и покрылось въевшейся ржавчиной, проводка постоянно искрила то тут, то там, вода из крана могла сама собой отключиться, чтобы без видимого вмешательства появиться, естественно, среди ночи, завывая и дребезжа изношенным краном. Конкретно в нашей каюте, под полом, постоянно хлюпала некая жидкость, природу и источник которой установить не удалось ни мотористу, ни одному из вызванных механиков, она так и болталась тихо весь рейс – попытки осушения успехом не увенчались, влага упрямо появлялась опять. Да, и именно на нашем судне я осознал всю глубину фразы из американской песни: «На честном слове и на одном крыле…». С крыльями «Контайке» не повезло изначально, а вот остального хватало с избытком, порукой тому были вездесущий скотч, применяемый в качестве крепления, подвесы из непонятных и замызганных проволочек с верёвочками, а также дрожащие стрелки за разбитым стеклом усталых манометров. Но больше всего озадачивали и пугали трубы, метрами висевшие без всякой опоры и поминутно входившие в резонанс чёрт знает с чем – считалось незазорным и перекреститься, проходя возле них или под ними. Зато специальной одежды хватало всем, её выдавали сразу по два комплекта, обещая третий при необходимости… видимо, менеджер, ответственный за закуп сего безусловно необходимого аксессуара, благосостояние своё повысил вплоть до путешествия на Паттайи – однозначно, не меньше!
И вот после первой оторопи от экзотики пропахшего рыбой и металлом парохода, после вхождение в выверенный, неизменный режим, а также после оклеивания обшарпанных кают бесстыжими красотками из журналов для онанистов, бытие как-то само обернулось в зону комфорта, комфорта чудного, но всё же комфорта. И наступила новая жизнь, спокойная жизнь, где прошлое начиналось и заканчивалось лишь вчера, а будущее могло продлиться только до завтра, в крайнем случае до после завтра, – измученная психика успокоилась и совсем размякла, по достоинству оценив текущий момент вечности.
И всё бы ничего, но на втором месяце физического труда, укрепившего мускулатуру и члены, после не самого вкусного, однако достойного и сбалансированного питания, достаточного сна по расписанию, а также при нечастых прогулках на свежем морском воздухе организм таки вспомнил о своей половой принадлежности, а с женщинами на этих типах судов совсем беда. Нет, они были, разумеется, правда, в совершенно диком соотношении – где-то по пятнадцать-двадцать здоровых мужиков на одну барышню, и они, пользуясь своей дефицитностью, выбрали тех, кто не жил в каютах с булькающей под полом жидкостью, а имел персональный санузел и – о чудо! – свой собственный душ с горячей водой. А тут ещё бдительное отечество подсадило к нам некоего инспектора по вылову рыбы, обязанного приглядывать за законностью промысла, что всех удивляло, ведь кроме визуального осмотра того же минтая, он ничего выведать не мог, не говоря уже о предвзятости болезного из-за дружеских отношений с руководством нашего, так сказать, коллектива. Ну и ему досталась вторая по очарованию буфетчица, первая, разумеется, числилась за капитаном.
Ситуация быстро дошла до действ, которым нас на суше никто не обучал, а также до эротических снов, и тут один особенно запомнился… Якобы я после объятий-поцелуев, практически полностью раздев на сеновале одну аппетитную соседку из прошлой жизни, вдруг сквозь грёзы услышал, как наяву тяжело, натужно заработала ваерная лебёдка, тянувшая трал с солидным по всему уловом. По опыту матросы обработки знали, что вскорости зайдёт бригадир и кого разбудит, кого отвлечёт от дел повседневных, чтобы мы дружно отправились в цех, на встречу потокам рыбы. Ситуация стандартная до банальности, если не считать, что в моём сне барышня, полностью обнажившись, улыбалась очаровательно и призывно… Но я ж не промах, я нашёлся, разглядывая с тоской прелести здоровой женщины, и предложил красавице на полном серьёзе:
– Слушай, у нас тут производственная суета намечается, и мне необходимо потрудиться часа два-три, давай, ты тут подремлешь, а я вернусь, как только закончу смену.
И она не расстроилась, и она согласилась, сразу же свернувшись в самый эротический калачик. Жаль, что не вернулся к милашке в последующих снах, обманул, а она ведь ждала, а может и сейчас ждёт где-то в переплетении синапсов моего мозга…
Рейс длился семь месяцев, и если не считать редкие переходы и непогоду, то всё сводилось к почти постоянной и отупляющей работе в режиме приставки к конвейеру, в режиме восемь часов через восемь. Самый изнуряющий график среди возможных. Представь, ты треть суток впахиваешь как проклятый, ещё треть спишь, а выспавшись опять отправляешься в цех и уже, отстояв ещё одну смену, не хочешь даже дремать – нельзя укладываться через каждые восемь часов. А потом опять трудовая деятельность в грязной, вонючей фабрике, среди рыбьих кишок, рёва рефрижераторов и обилия забортной воды, и вот только после двадцати четырёх часов бодрствования ты буквально отключаешься, проваливаешься в мир беспредельной пустоты, черноты и безмолвия.
Но именно это лечит вкупе с предсказуемостью бытия, кстати, в отличии от времени, которое, как известно, предательски тянется, бесстыдно ухмыляясь и как бы подчёркивая свою значимость во всяких там горестях и несчастьях. Мир матроса обработки сжимался до каюты, цеха и столовой – и он совершенно однообразный, оттого понятный и без сюрпризов… Поэтому я не любил выходить на палубу, не любил обозревать красоты океана, а также вдыхать свежесть солёного бриза мне тоже не нравилось, как и любоваться горизонтом, который что-то не манил – наоборот, после узости судовых проходов и скромности помещений в камерном свете замызганных ламп, пространство внезапно расширялось, порой до звёзд необъятной вселенной, буквально обрушая на расслабленный мозг большой и совершенно лишний объём информации, отчего сознание бунтовало, отрекаясь от очарования морей и неба, и срочно хотелось вниз. Большинство из нас не восторгалось внешней средой, нам хотелось туда, где «тепло и сыро…», а ещё где контроль параметров сужался до предела – рыбаки на «Контайке» не были соколами.
С женой мы связывались исключительно по моей инициативе, но крайне редко… на стороне нашего «далёко» событий, достойных хоть какого-то внимания, не случалось, не рассказывать же, как отрывал при разделке голову кальмару или ел живьём огромных креветок из прилова. У неё, по её словам, всё было, слава богу, хорошо – каждый раз голос звучал ровно, без раздражения, но и без особого энтузиазма. Да и, если честно, на судне всё это общение со стороны товарищей по путине не особо приветствовалось, народ тут позиционировал себя в качестве отрезанного ломтя – позабытого, позаброшенного. И если б кто-то зачистил к спутниковому телефону, то с кривой усмешкой у него могли поинтересоваться: «Ну что, твоя уже дала соседу?».
Рейс закончился как-то вдруг – сломалась та самая ваерная лебёдка, заработавшая как-то в неудачный момент. Находились мы в Охотском море, где минтай буквально кишел, только что на палубу не выпрыгивал. Народ с досады покусал локти, но у БМРТ преклонного возраста то был последний рейс, ремонту он не подлежал, а потому мы отправились во Владивосток, о чём все и сообщили имеющимся близким и жёнам, дабы не застать самые пошлые сцены.
Капитаном за пару дней до прибытия в порт приписки в честь окончания путины была разрешена попойка или торжество, правда, неизвестно чего – рыба ловилась так себе, судно сломалось в самый неподходящий момент, а значит ожидаемого заработка не предвиделось. Тем не менее из трюма достали и разморозили хряка, украденного у местных в одном из нечастых заходов к причалам. Тушку осмолили, разделали и самые лакомые части некогда убиенного животного обжарили, включая сало, звучно шкворчавшее на камбузе и разносившее по «Контайке» невыносимый аромат весенних шашлыков. Кроме того, из загашника извлекли всё спиртное, которое неизменно имеется у отечественных мореходов, и начался пир горой! Головы команды закружились – много толкотни, много суеты, непрерывный галдёж и причмокивание при поедании мяса, аппетитными кучами наваленного на нескольких противнях, а особые гурманы макали в ещё незастывший жир куски хлеба и, зажмурясь, наслаждались нехитрым блюдом – между прочим, от свинины не отказались и мусульмане, включая истовых приверженцев намаза, вызывавшего улыбки просоленных, видавших виды атеистов! И всё это под здравницы в честь всего на свете!
Первый тост, естественно, был за капитана, а вот второй, к слову, за меня, что удивило несказанно, однако в ходе возлияний выяснилось, что, во-первых, средь опытных моряков возник спор на тему выдержки некоего офисного дядечки, пропахшего брутальным одеколоном, к тому же с ухоженными ногтями – через сколько дней или недель я сбегу… максимум, что давалось, это полтора месяца, но, чёрт возьми, всё пошло по совершенно непредвидимому пути. Во-вторых, команду удивлял и вызывал уважение тот факт, что в получасовых перерывах смен, предназначенных для приёма пищи, мне удавалось уйти в каюту, переодеться в чистое, поесть и обратным порядком облачиться в рыбацкую робу, измазанную чешуёй и внутренностями морских обитателей. Авторитет в нашей стране дело большое, что вылилось на берегу в стремлении занять у меня денег, видимо, считалось, что такой человек более рачительно относится к средствам, заработанным, без преувеличения, тяжким трудом.
И вот всё закончилось… Нельзя сказать, что домой я прям летел на крыльях чего-то там, однако ванна с чистой тёплой водой, широкая кровать с доступной, и не во сне, женщиной манили… но всё оказалось совсем непросто. Удивительно, но штатные ключи не подошли к замкам очевидно моей квартиры, кроме того, после стуков в дверь на пороге появилась та, на которую рассчитывал в самом прозаическом, в физиологическом смысле. Лицо её было настолько каменным, что ему бы позавидовали истуканы с острова Пасхи. Она, не впуская меня на родные квадратные метры, вышла в подъезд и взяла быка за рога… как выяснилось, меня, заявив:
– Слушай, давай только без разборок и скандалов. – Далее шёл краткий экскурс к тяжести женского одиночества, к нашему уже очевидно несостоявшемуся совместному бытию, которое без сомнения разрушили вышние силы или провидение, дабы дать нам ещё один шанс на счастье, чем жёнушка моя и воспользовалась.
Резюме выглядело как четыре больших чемодана с моим пожитками, которые вынес, потупив взор, некий моложавый дядечка, бить коего, позорясь на весь подъезд, не хотелось и не было смысла, да и обещал я супруге не бушевать, ну и она встала гранитной стеной между нами, только что руки не расставила, закрывая от морского волка свою надежду на уют и на когда-нибудь лучезарную жизнь. А ещё бывшая половинка протянула связку ключей от другого помещения – двухуровневого гаража, который достался нам от отца, построившего его в советскую эпоху. То есть нельзя сказать, что меня выкинули совсем уж на улицу. Квартира, купленная много лет назад в ипотеку, числилась на ней. Дело в том, что при оформлении кредита мой доход не мог быть учтён, так как почти полностью состоял из неофициальных поступлений, которых всё же было достаточно. Мы даже развелись, дабы снизить сумму, приходящуюся на одного члена семьи, что позволяло увеличить заимствование, поэтому всё, включая новое четырёхкомнатное жильё, оформили на супругу. Долг перед банком уже давно был погашен, но как-то мы откладывали очередное узаконивание нашего брака. Чего ж спешить, кто-то в рядовой семье задумывается о подобном?
Я вглядывался в лицо своей, как выяснилось, бывшей, пытаясь распознать хоть тень волшебной поволоки глаз, некогда смущавшей меня… вот только искры от былого не мелькнуло – и не конфуза, не стыда. Предо мной стоял неумолимый гранит крепостной стены. Однако барышня со всё ещё аппетитными формами снизошла-таки до милосердия и предложила вызвать такси, но только чтоб я ждал в подъезде… Злости не было, как не было и горечи – вдруг стало противно, как если бы вернулся из госпиталя после боевого ранения и увидел родных на кладбище, в плясках с гармошкой поминающих меня.
Гараж представлял из себя кирпичное строение в двух уровнях, где на первом располагались стояночные места для машины и катера, с подходившими к воротам рельсам, направленным в море. Второй этаж я любил… в далёком детстве мы с батюшкой поднимались сюда во время бурь и слушали завывание ветров и грохот волн – было жутко, но уютно в защищённом пространстве без окон, под присмотром родного и самого сильного человека. Современные владельцы маломерных судов периодически пытались выкупить моё наследство, однако я не желал расставаться с теплой частичкой своего детства. До всех наших несчастий, как чувствуя, сделал в строении приличный ремонт, провёл воду, оптику, неподалёку обустроил септик, электричество в гараже было всегда. Где находился наш кроссовер, жена предусмотрительно не рассказала, а я и не спросил – пусть захлебнутся сворованным достатком и отвратительным счастьем! В любом случае сюда мы автомобили не ставили, слишком далеко от череды скромных квартир, сменяемых при расширении семейного благополучия. Пару первых дней провёл тихо и бездумно лежа на диване, уставившись в бессмысленное мельтешение картинок на экране телевизора, удивляясь поминутно отсутствию качки. Потом шанежки и газировка закончились, высокомерные курьеры Владивостока ехать в гараж отказывались, а поисковик такси не мог определить моё местоположение, поэтому пришлось собраться с мыслями и отправиться пешком за продовольствием и чистой водой, и, естественно, среди аляповатых прилавков взор как бы случайно упал на коньяк.
Этот запой не был классическим, да и выпил я в соответствии с ситуацией не так уж и много. Просто наступило безвременье, с которым непонятно, что было делать, да и стоило ли, – потянулись дни одинокого пьянства, когда, проснувшись в сумерках, не знаешь утро это или вечер. Конечно, жизнь социума и природы не останавливается в твоё отсутствие, вот только её типичные раздражители кажутся и странными, и недостаточными – ты замираешь. Чрез какое-то время, где-то среди ночи, я проснулся в похмелье и с ужасом обнаружил, что кроме пары бутылок пива у меня не было ни еды, ни даже обычного питья, после чего камерный кутёж затравленного самца был остановлен. Спустя пару дней выяснилось, что, как и в детстве восхищает полёт чайки, парящей в потоках ветра, что золотой шар солнца совсем не в муках рождается каждое утро, а главное, морю, в отличии от суровой бездны, из которой буквально выдираешь добычу во время путины, случается быть ласковым и нежным, дающим после купания лёгкость и приятное возбуждение!
Окончательно в реальность меня вернула стайка совсем молодых девушек, приехавших на закате к диковатому пляжу… они задорно бегали, что-то кричали, даже напевали, нечто похожее на детскую считалочку. Подурачившись с полчаса, барышни вдруг затаились у скал и, бесстыдно обнажившись, со смехом кинулись в волны прибоя, демонстрируя вселенной гармонию своей прелести. Вот тогда мой организм и воскрес – появилось влечение, захотелось украдкой понаблюдать за молодками… плотское желание потянуло за собой и всё остальное, а именно то, что делает жизнь нужной самому себе.
В соседнем боксе периодический появлялся престарелый сосед на скромной японке, который за сотни две-три и за бесконечный анализ текущей политики с удовольствием отвозил меня в ближайшей супермаркет и с полными пакетами возвращал назад. Также вдруг выяснилось, что в отличии от продуктовых курьеров, сети бытовой электроники с радостью готовы продать и доставить мне холодильник и прочую бытовуху хоть в центр тайги, что и свершилось за мои деньги и к моей радости. А ещё я приобрёл постельные принадлежности, кастрюли и сковороду, а к ним разные тарелки, кружки, вилки, ложки – жизнь налаживалась!
Картина прелестных созданий, нахально выносивших из моря свои лоснящиеся тела с зовущими бедрами и настырными сосками, периодически всплывала и в подсознании, и в сознании, побуждая к поиску партнёрши. И она таки нашлась, правда, не столь юная, нежели откровенные гостьи заброшенного пляжа, но с вполне приличной фигурой, опытная, к тому же неглупая. Мы не ходили по паркам и кинотеатрам, мы не посещали саун и ресторанов – мы всего лишь встречались раз или два в неделю, не сговариваясь получали друг от друга лишь природное естество. Барышня где-то работала фельдшером, и у неё была дочка, закончившая школу в текущем году и мечтавшая пойти по стопам матери, но на более высоком уровне. Однако слабые знания или недостаточное прилежание не позволили ей сдать ЕГЭ с нужными баллами, и впереди замаячил местный медицинский колледж, что уже не устраивало мать, которая задумалась о платном обучении. Разумеется, средств на этот план у них точно не было и быть не могло, отец несостоявшейся студентки давно погряз в необъятных просторах нашей родины, ко мне не обращались, да я бы и отказал, естественно… совместная кровать, как научила горькая судьбина, не повод для совместных финансов.
Моя же девочка всё также не шла на контакт, правда, к каждому престольному празднику на телефон отправляла хорошую открытку, но на звонки отвечала короткими фразами, обещала перезвонить, чего никогда не случалось. Лишь однажды она прислал посылку на моё имя, на некогда наш общий адрес. В небольшом ящичке оказалась курага хорошего качества, а также пакет с сушёными яблоками и две упаковки вьетнамского кофе, продажа которого у нас не практиковалась. В подобной мелочи сейчас никто не нуждается, и дочь это понимала – поступок походил на искорку заботы, залетевшую из совсем-совсем иных времён, появилась надежда на возвращение или хотя бы на продолжение. Однако ничего не случилось… адрес её, чтобы ответить гостинцем, нам был неизвестен, а телефонные разговоры оставались сухи и немногословны. Где-то под вздохом сплелись досада, горечь и чувство вины – их подпитывали воспоминания о собственных действиях, бездействиях, запретах, ругани, которые могли вызвать у подчинённого тебе ребёнка и вызывали обиду, спасало лишь понимание того, что мы не только учим своих детей, но и сами учимся воспитывать… коль учимся.
Однако я ещё раз, в последний, – попытался наладить общение и позвонил своему некогда ласковому детёнышу, трубку она не бросила, сославшись на занятость, до конца дослушала мои воспоминания об её отрочестве, о тигре, который нас отбил от своры собак и который за нами, по её мнению, присматривал. В конце моего повествования дочь как-то с досадой хмыкнула и ответила:
– Пап, брось! Спаситель наш, как ты его называешь, всего лишь животное, которое нам предпочло псину, так как любит их мясо… и никто нас не охраняет, а если, когда и охранял, то уже давно ушёл глубоко в тайгу. А если кто и есть рядом, то это очередной отвратительный алабай. Что должно случиться, чтоб ты это понял? И да, я уже давно выросла, у меня куча всего и нет дела до зверюшек из детства. Про вас с матерью мне известно, она «обрадовала».
После такого никто разговоры не продолжает, и телефон в тот раз отключил уже я, подумав рассеянно, что вот и летопись моего предыдущего бытия разом убили, остался лишь «миг между прошлым и будущим…», который почему-то принято называть жизнью.
Но время двигалось-таки по своему обыкновению, нанизывая на себя коллекцию всяких событий. Где-то к середине осени моя подруга без предупреждения заявилась в гаражно-скромное бунгало в военной форме и заявила, что выбора нет, и она отправляется на СВО. Пару последних дней перед отъездом мы провели вместе, затем какое-то время она ещё отвечала на мои звонки и СМС, сама что-то писала, а потом наступила тишина, которая не тяготила – мы, слава богу, не дошли до состояния, когда исчезновение одного сопоставимо с ампутацией. Кроме того, с приходом холодов возникла серьёзная проблема, связанная с обогревом, который основывался лишь на двух тепловых пушках, а они поглощали столько энергии, что гудели и плавились не только провода внутренней разводки, но и подводящий кабель, нерассчитанный для зимовки. Разумеется, печки, работавшие, скажем, на солярке, продавались, но и это был выход так себе – двое больших железных ворот со щелями и отверстиями не оставляли шансов.
Впрочем, и сама судьба всё активнее подталкивала меня к деятельной жизни, отличной от потребительского рая бездельника… В конце ноября к моему жилищу подъехали автомобили с гражданскими и военными номерами, оттуда вышли хорошо выбритые официальные лица в однотонных галстуках, у которых – кто б сомневался! – имелась невероятная куча документов, согласно коей моё строение, как и расположенные рядом, являлось преступным самозахватом и самостроем на землях министерства обороны, и всё следует удалить в течение полугода, согласно постановлению суда. Последний гвоздь бывает не только в крышку гроба, но и в крест, что меня уже не удивило, а знакомый юрист из совсем прошлой жизни пояснил, что место, выделенное моему отцу родиной за доблестный труд, в качестве яхт-клуба приглянулось федеральной компании, и спорить с ней, тем более на поприще Фемиды не рекомендовалось. Но перспективные молодые люди, озабоченные чужой собственностью, оказались людьми с твёрдыми принципами, что внушает надежду за будущность государства. Они, видимо, наведя справки о моих обстоятельствах, предложили жилую площадь, чего, кстати, не случилось с возмущёнными соседями. Правда, местом этим являлась комната в коммуналке с общими туалетом и кухней, чьей главной ценностью считалось расположение в аварийном бараке, предназначенном к сносу и расселению за государев счёт в срок, очевидно, ещё до моей пенсии, о чём мечтательно заявляли собственники собственных углов.
Конечно, можно было бы опять отправиться на рыбалку или, сняв квартиру, ежедневно таскаться в замызганных автобусах на работу и обратно ради банального пропитания, доживая свои годы без планов и надежд. Но тут мне повезло, и «я на начальника попал, который бойко вербовал…», правда, не машины перегонять, а нанял он и отправил несколько бродяг в геологическую партию где-то между отрогами Сихотэ-Алиня и Буреинским хребтом в точку с координатами вместо названия, именуемую в документах как Лицензионный участок недр на рудное и россыпное золото Верховье Сукпая. Нас прилично кормили, прилежно одевали, обували, алкоголь отсутствовал, как и противоположный пол, хотя руководство и не возражало против женщин – они, появляясь всё же, как-то быстро уезжали. Где-то в сопках работали лесорубы, своим тяжеловесным транспортом прокладывая дороги, – никаких более окультуренных путей на обозримых площадях не наблюдалось. Мобильная связь или отсутствовала напрочь, или включалась через спутник, сигнал от которого перманентно нестабилен и дорог, а в распадках это капризное удовольствие и вовсе терялось.
Что случилось с гаражом, я не знаю, возможно, на его месте уже красуются яхты должностных лиц, умудрённых производственным опытом и им же измученных. В комнату меня прописали, держава совершенно бесплатно перевезла скудный скарб своего гражданина, после чего вход в выделенное помещение при свидетелях был забит горбылём крест-накрест, так как замка в двери не оказалось, и опломбирован в присутствии свидетелей, о чём составили акт, коей мне в геологическую партию выслал тот самый сосед по лодочному кооперативу. Уверен, там всё разграбили сразу же, порукой чему являлись первый этаж и оконный проём без стекла и даже рамы. Да и не жалко это чёртово барахло, которое бог дал, а после умыкнул, посвистывая.
И вот как-то отправили меня с геологом в Сукпай – ближайший посёлок, по производственной необходимости, и тут случилась незадача… Народная мудрость гласит, мол, нет ничего более утомительного, чем ждать или догонять! И вот наш уазик, повидавший многое на своём веку, взял и остановился где-то на половине пути, сломалось в нём что-то предельно важное и настолько, что даже его невинные фары-глазёнки не желали вспыхивать приветливым огоньком. Водитель – мужик опытный и небритый – уже через пять минут обречённо хлопнул капотом, поводил по сторонам телефоном и, не найдя сети, сбегал на ближайший пригорок, однако и эта затея не удалась – замечательное произведение цивилизации не смогло с ней связаться. Закончив свои нехитрые манипуляции, дядька огласил вердикт, который сводился к пешему путешествию или обратно по дороге, или через тайгу вот по этой тропке, которая должна вывести к лесорубам, они-то уж не бросят, приютят. Или всё-таки ждать случайную машину, правда, без особой надежды на быстрое вызволение… ну хоть догонять не пришлось!
Геолог же, глядя на мою скудную одежонку, с сомнение спросил:
– А он дойдёт в таком прикиде? Что ж ты так оделся?
Вопрос не застал меня врасплох, пришлось поведать товарищам по несчастью, что не собирался я зимовать посреди дороги, и, мол, вообще-то, за машинами нужно следить. Мы препирались пару минут, после чего водитель махнул рукой с наигранным раздражением. Было принято промежуточное решение: меня оставляют в уазике, а сами они короткой дорогой добираются до ближайшего обиталища, чтобы найти помощь или хотя бы связаться со своими. Идея тоже была так себе, учитывая скорые сумерки с неизбежным понижением температуры, но деваться было некуда, я б гарантировано не дошёл. Через минуту парни скрылись за деревьями, о чём-то громко разговаривая. Морозный воздух хорошо проводит звуки, отчего в таёжной тишине казалось, будто они бродят где-то рядом, но вскорости и их голоса пропали, и наступило то самое проклятое ожидание!
В сложившейся ситуации маета от безделия была вполне объяснима. Как-то меня поставили на ночь дежурным у трапа «Контайки» – во всех смыслах доблестной и до конца жизни незабвенной… и не уйдёшь, и спать на железе невозможно, и поговорить не с кем. Ты просто следишь за издевательской стрелкой часов, а вокруг тебя ничего не меняется, кроме стонов-вздохов трущихся частей парохода и звёздного неба, неспешно ползущего к рассвету. Хождение из стороны в сторону помогало мало, чуть слышные напевы выручали в первое время, но как-то без желаемого успокоения. Вот даже не представлял, насколько безделье может быть утомительным и угнетающим.
Хорошо утеплённая и ещё неостывшая машина расслабляла, да и одежда как-никак, но тепло сохраняла – я задремал или даже заснул. Мне привиделась дочка, но не одна, а с живой внучкой, сидящей на материнских коленях… они улыбались, о чём-то шутили и выглядели вполне счастливыми, вот только не повзрослевшими. Время для них в моём сознании замерло самым жутким образом... Если бы я проснулся от тягостных грёз, то впал бы в уныние на пару дней, и никакой коньяк не помог бы, однако слева от меня раздался треск, который и разбудил. Что-то выпрыгнуло на дорогу, но не задержалось на ней, а проскочило в тайгу через другую обочину. Уже настали сумерки, да и спросонья не очень-то сориентируешься, но вот ещё одна фигура промелькнула перед машиной, в ней удалось распознать небольшого оленя или то была косуля. Всё быстро замерло – животные проскакали по своим делам, и наступила тишина… но она оказалась всё же не мёртвой.
Не желая терять драгоценное тепло, я натянул до носа ворот и дышал себе под куртку, моё сопение через капюшон достигало ушей, уверенно сообщая, что жив ещё курилка, что ещё поборется! Однако вдруг что-то не то случилось со звуком – он как-то подрос и стал заметно сильнее, словно кто-то пыхтел вне моего кокона – и у нежданного эффекта, определённо, был источник, и он находился слева. В остывающей машине окошки изнутри быстро покрылись инеем, оставались лишь небольшие прогалины в середине стёкол, чрез которые хорошо различались белизна снега и темень тайги. И вот со стороны водителя в подобной прорехе что-то зашевелилось, и это что-то незамёрзшую часть обдавало паром, который в такт дыхания существа то появлялся, то пропадал. Счастливая мысль промелькнула в мозгу: «Спасение, меня нашли». Однако, как водится, жизнь оказалась и сложнее, и удивительнее… Левая рука автоматически схватилась за рукоятку опускания стекла, она после усилий поддалась и, заскрипев, впустила в уазик морозный воздух, в то время как правой – я достал телефон и включил фонарик, коим осветил не лицо избавителя, а огромную тигриную морду, и зверюга, раздувая ноздри, обдал меня теплым, но показавшимся совсем неуютным.
Назвать ситуацию шоком, это невероятное приуменьшение её! Царь зверей русских и их же император клыков не оголял, стремясь испугать, не рычал, он всего лишь смотрел, но смотрел с достоинством всесильного властелина, который если и избегает людей, то исключительно ради их блага. Но именно это спокойствие с уверенностью в своих силах всегда вселяют ужас и не только бандерлогам! В мгновение меня прошиб пот, и непонятно было, холодный он или тёплый и липкий от страха. Сработал какой-то рефлекс, и подсознание приняло, как оказалось, единственно правильное решение. Метаться на территории полосатого гиганта было бессмысленно… я крутанул ключ зажигания, и машина мгновенно завелась самым чудесным образом! И непонятно, кто больше был озадачен отеческим урчанием двигателя – я, помнящий причину остановки, или хищник, который, оторопев, продвинул голову немного вперёд и чуть вбок, как бы вникая в странность, что характерно для всякой кошки. Машина начала движение, а тигр ещё пару секунд переступал за автомобилем на задних лапах, но вскорости убрался из проёма, его морда недовольно рыкнула, показав желтоватый клык и мелькнув левым ухом, разодранным как-то странно.
Я нажал на газ, включил фары и помчался в сторону желанной цивилизации, молясь и прославляя своих ангелов-хранителей. Какое-то время всё шло штатно – шины шуршали по накатанному снегу, при закрытом окне температура в салоне поднималась, стёкла оттаяли, появилось нечто похожее на энтузиазм, вроде как опять жизнь налаживалась. Возможно, всё бы так и сложилось, и я бы без дальнейших приключений добрался до жилья и связи, позвонил бы коллегам, которые по времени уже должны были дойти до пункта назначения. Мы бы встретились, нашли б бутылку самогона и распили бы её в гостиничном номере без услуг, но в хорошем настроении, потешаясь над незадачливым и посрамлённым провидением… однако оно, предвидя, видимо, грядущее глумление, оказалось хитрее!
В сложившейся реальности дела мои обстояли неплохо и даже вдохновляюще, это пока путь, освещённый фарами, шёл чётко по прямой – луч за многие метры выхватывал пространство, похожее на тоннель, где под колёса неслась белеющая полоса, сдавленная с боков непроглядной чернотой леса. И вот когда я про себя провозгласил первый тост, разумеется, за дивное спасение, милуя мысленно свою удачу, впереди возникла тёмная стена из вездесущих деревьев, снежный тракт как будто пропал, подчиняясь резкому повороту, направление которого было неочевидно. В таёжных дислокация понятие дорожных знаков кажется смешным, и не понимая своего манёвра, я решил остановиться, дабы осмотреться и принять взвешенное решение.
И тут вездесущее провидение, усмехнувшись, подставило ножку, не позволив бегущему от тигра автомобилю остановиться при торможении! Машину по накатанному в лёд насту резко крутануло и выбросило на обочину и, чёрт возьми, именно в то место, где ручей, повинуясь силам гравитации, промыл небольшой овражек, образовав у дороги резкий склон. Перед глазами всё завертелось, меня бросало по кабине то вверх, то вниз, больно ударяя… и тут всё пропало, пришли тишина и гробовой покой без лишних обещаний. Но ДТП не убило глупышку-шофёра, и статистическая единица родины чрез некий срок возвратилась в душевные объятья мира и отечества. То ли боль вернула меня в сознание, то ли явь решила наказать водителя-недотёпу, но всё тело ныло как от побоев, на губах ощущалась кровь, правый глаз заплыл, свободным осталась лишь узкая щёлка, от чего дрожащее изображение как-то странно сместилось влево. Видимо, прошло достаточно времени – покорёженный металл уазика не издавал уже ни звука, и природа молчала, лишь мороз в тиши заставлял мерцать звёзды, светившие безразлично через разбитое окно левой двери. Неизвестно, сколько раз автомобиль перевернулся, но улёгся он набок, окончив свой путь в качестве слаженного механизма, полезного для смертных!
Надо было что-то предпринимать, выбираться, куда-то идти, как-то согреваться, хотя бы развести костёр, что в зимнем лесу было задачей нетривиальной, однако погибать никто и не собирался, да и мороз не позволил бы спокойно отойти к создателю – он больно щипал щёки, нос, дрожь тела поминутно переходила в резкие толчки. И вот, когда я очухался и решил делать хоть что-то, недалеко от места аварии раздался неясный шорох, за ним треск, послышалось тяжёлое дыхание. Через минуту звёзды пропали, обзор мне закрыло пятно величиной с колесо, очевидно, оно было живым, оно двигалось, обдавая меня теплом и странным запахом, и оно ничего не делало, видимо, любопытствуя… и это, определённо, был не человек! Зрение, несмотря на увечья, напряглось, луна вынырнула то ли из-за туч, то ли из-за стволов деревьев, и тут я похолодел – на меня смотрел тигр, причём тот самый, судя по разодранному левому уху.
В детстве меня часто избивал мой свирепый батюшка, имитируя процесс воспитания, при этом он как-то мастерски загонял своего отпрыска в пространство, откуда не было спасенья и оставалось лишь ждать экзекуцию, мечтая застать старость родителя, дабы отыграться за все свои страдания. И вот на размахе рука с ремнём замирала, видимо, чтобы шкодливое отродье отчётливей прочувствовало обречённость… которая и вернулась при виде хищника во всей своей садистской наготе.
Мышцы напряглись перед неизбежной и последней схваткой, адреналин потоком хлынул в кровь, сердце зашлось в истерике… и тут пространство у морды зверюги дрогнуло и сжалось, в моих глазах появилась рябь, а в сознании туман, который мгновенно рассеялся, вернув рассудок в нескучную реальность. И, блин, на меня, отстранившись назад, смотрела не морда самой большой кошки на планете земля, а приятное лицо взрослой женщины, правда со множеством глубоких морщин на лбу, у глаз и у складок рта, что совсем не портило её. Барышня улыбнулась и протянула руку со словами:
– Давай, бродяга, выбирайся, а то к утру замёрзнешь насмерть, – её тёплая ладонь прошлась по моему лицу, видимо, вытирая кровь, взялась за шею и потянула наружу помятое тело незадачливого мужичка. Да, это точно был и не тигр, и не предсмертная галлюцинация.
Вытащив наружу, она совершенно беспардонно ощупала меня, велев присесть-встать, пошевелить в суставах верхние конечности и согнуться в пояснице, после чего опять же с улыбкой заключила:
– Кости целы, жить будешь, пошли греться. И, наверное, голоден?
Не знаю сколько времени я был в отключке, но тигр у машины совершенно точно был, о чём говорили следы на снегу, отчётливо проявившиеся в свете полной луны. Их было много, больше, чем отпечатков обуви моей спасительницы, видимо, она как-то спугнула безжалостную зверюгу.
На дорогу мы выходить не стали, а отправились хитрыми зигзагами в самую чащу тайги – разумеется, я не спорил. Испуганный возможным присутствием хищника, порождённого, видимо, нестойким сознанием, я ещё долго озирался и прислушивался. Барышня же шла уверенно, быстро и легко, несмотря на, очевидно, тяжёлый, хоть и кургузый тулуп неясно-коричневого цвета. Женщина не обращала внимание ни на меня, ни на окружающую обстановку. Вокруг же стояли упрямо-прямые стволы деревьев, чье очертание снизу скрадывал вездесущий кустарник, а белеющие тут и там сугробы подчёркивали их черноту. Небо же сквозь кроны проблёскивало крупинками звёзд невероятной яркости, как если бы космос готовился лопнуть, в надежде залить пространство голубоватым светом. Где-то через час, когда моё дыхание окончательно сбилось и появился пот, мы поднялись на хребет из цепочки сопок, после чего темп движения снизился, да и снега на вершинах было не так уж и много или он совершенно отсутствовал, что позволило передохнуть, не останавливаясь. Через какое-то время мы спустились в долину речки и опять стали петлять, используя, видимо, звериные тропы – люди не ходят так уж замысловато, всё стараются спрямлять свои пути-дорожки из-за вечной проблемы со временем. Однажды по приметному пню мне показалось, что мы вышли на место, по которому уже проходили, и тут, к своему ужасу, я увидел чёткие, ясные следы очень большой кошки, о чём сообщил спутнице. Она на ходу обернулась и, не глядя в направление, указанное мной, непринуждённо сказала:
– Ещё немного, потерпи, бродяга.
И действительно минут через десять мы вышли то ли к сторожке, то ли к землянке, приткнувшейся к пригорку, что напомнило жилище маленьких человечков из бессмертного «Хоббита», только дверца там была традиционная для нашей популяции. Прежде мы, согнувшись, вошли в какую-то совершенно тёмную прихожую, а затем в основное помещение, где было тепло и немного светло от небольшой печурки, напоминавшей костровище, небрежно заваленное плоскими камнями, сложенными без видимого порядка и накрытыми сверху железным листом. Однако при всей нескладности конструкции дым в помещении не скапливался, он видимой струйкой уходили в какую-то щель на задней стене.
Убежище спасительницы выглядело совсем убого, а из признаков цивилизации, правившей действительностью сотни лет, были лишь две сапёрные лопатки, лежавшие на большой куче хвороста. Незнакомка сбросила тулуп на какой-то помост из дерева, туда же полетела и меховая шапка из шкуры, видимо, зайца, освободившая густые волосы совершенно рыжего цвета, прихотливо рассыпавшиеся по плечам. Оставшаяся на неё одежда состояла из унтов, очевидно, местной выделки и комбинезона оранжевого цвета, какие выдают рабочим для защиты от пониженных температур, – он был, как и положено, мешковат, но ладной фигуры женщины не скрывал. Красотка, перехватив мой заинтересованный взгляд, совершенно равнодушно сказала, чуть склонив голову:
– Пялишься? – вопрос вызвал замешательство, и я отвел глаза в сторону печурки, где радостно метался огонь, расточая тепло, а с ним и надежду на благополучный исход приключений. Лихорадка от моего спасения и нашего бега вскорости прошла, очевидно, стоило познакомиться. Узнать имя барышни не удалось, на мой вопрос она как-то странно ответила:
– А вот интересно, когда зверьё в тайге встречается, оно тоже пытается выяснить прозвища друг друга?
– Нет, – с досадой сказал я, – они пожирают друг дружку.
– Так уж и пожирают? Барсуки не едят собратьев, – и барышня улыбнулась, не назвав всё же своё имя.
Мы уселись у печурки и молча грелись минут тридцать, хотя после нашей пробежки по долинам и по взгорьям мне бы наоборот стоило охладиться. Затем женщина заявила, что пора готовить еду, и, взяв ту самую сапёрную лопатку, вышла наружу, и почту сразу послышались звуки, словно что-то рубили, вскорости удары ускорились, очевидно, кромсали нечто, и вот всё стихло. Время шло, но ничего не происходило, лишь ветер лениво шуршал кронами ближайших сосен. Справа от печурки находилось оконце, прорубленное сквозь брёвна, оно было неровным и маленьким, чуть больше человеческой головы, но всё же сообщалось с внешним миром: откуда поблёскивала большая звезда, пытавшаяся, видимо, прояснить что тут у нас и как.
Конечно, огонь всегда создаёт уют, даже такой как в сторожке, а ещё вызывает чувство защищённости, которое в ту ночь, при отсутствии спасительницы, стало всё же перерастать в тревогу. Меж тем в сторожку всё также никто не спешил, появилось неясное подозрение, а с ним и желание выяснить причину затянувшейся паузы. Заглянув в потрескавшееся стекло, сначала я ничего не увидел, но вскорости глаза привыкли к темноте, и в неясном свете ночных светил почти под стеной проявилась фигура живого существа, которая как-то беззвучно двигала, видимо, головой. Я хлопнул в ладоши, желая привлечь внимание, и силуэт за окном откликнулся, мгновенно распрямившись и приблизившись, и тут он вошёл в освещённое пространство…
Конечно, можно рассуждать и об оторопи, и о потрясении, охватившем меня, но этому нет ни слова в русском языке, ни описания! Прямо на меня смотрела тигриная морда, и, судя по разорванному левому уху, это был тот самый жуткий хищник, который заглянул ко мне в целый ещё уазик и который появился в проёме разбитого окна после аварии. Что характерно, страх если и появился в этот раз, то был лишь незначительным фоном на задворках сознания, в основном всё сводилось к желанию выжить, как к процедуре и к способам её реализации! Мозг, залитый адреналином, работал чётко, изобретая разом с десяток возможных схем, однако они все тут же отметались, как глупые фантазии, – выход всё больше казался иллюзорным. Перебор шёл в бешеном ритме, и тут в голову молнией вонзился вопрос: «А что с ней?». Мгновеньем перед глазами возникла картина растерзанного женского тела, над которым тяжело дыша, беспощадное существо облизывало окровавленную пасть. Дальше все мысли пропали, начались действия! Я схватил вторую сапёрную лопатку, выдернул из огня пылающую головню и ринулся к выходу, презрев последствия…
Но дверь из старых досок вдруг, скрипнув, открылась, и на пороге появилась моя гостеприимная хозяйка, она с недоумением посмотрела на догорающую ветку и озадачено спросила:
– Что?
– Там тигр, тигр на улице, у окна, – ответ в режиме бормотания мне самому показался нелепым…
Барышня, улыбнувшись, нагнулась и прошептала:
– Да, это Шерхан, а ещё тут где-то бегает Маугли в зимних трусах и с десяток бандерлогов. Вот на что он тебе сдался? Они ж, насколько я знаю, так далеко на север не заходят.
Спорить было глупо, она оказалась живой и совершенно невредимой. А ещё барышня подошла к печурке и на железный лист высыпал килограмма полтора нарубленного мяса, которое тут же принялось шкворчать, наполняя избушку запахом жаркого, от чего голод, забытый прежде, проснулся, а в желудке начались форменные спазмы. Незнакомка взяла какую-то щепку и стала ею помешивать подмороженную нарезку, не давая кусочкам ни подгореть, ни слипнуться. Прошло ещё какое-то время, для ЖКТ показавшееся вечностью, и мы приступили к трапезе, снимая с печки подрумяненные ломтики мяса обломками веток. Лишне говорить, что получившееся блюдо ни в пример не шло даже с самым изысканным меню из самого пафосного ресторана, а опыт в этих заведениях у меня имелся.
Пытаясь во время еды проанализировать видения, связанные с полосатой кошкой, другими словами, с императором тайги, я вспомнил случай, произошедший с дочкой и мной, когда тигр, видимо, сам того не желая, спас нас от своры собак, о чём и поведал барышне, рассказав всё в подробностях, включая и разорванное левое ухо хищника. Помолчав, она сказала, мол, тоже не любит псовых, и у неё с ними свои счёты. То ли моя откровенность, то ли обстановка располагала, но безымянная спутница рассказала и свою, более моей трагическую историю:
– Когда в России появились богатые люди, они принялись резвиться что ли, вкладывая шальной заработок в вещи и увлечения, о которых не имели ни малейшего представления, в их числе была и охота. Им были доступны не только первоклассное оружие, но и собаки, которые даже к любительскому промыслу зверя не имели отношения, очевидно, то был очередной предмет престижа. Странно называть домашними животными или братьями нашими меньшими монстров, готовых перегрызть глотку каждой доступной особи, неважно какого происхождения, – почему-то именно подобные твари находились в приоритете у наших состоятельных зазнаек.
Прогуливаясь летом по сопкам южного Приморья, они с сыном и встретились с подобной компанией псевдоохотников, а по сути, с браконьерами, которые, разодевшись в прикиды спецназа, блестя оптикой дорогих винтовок, шли цепью по зарослям, мечтая, видимо, встретить зазевавшуюся животинку и разделаться с ней мощным залпом. Кругом хозяев шныряли псы, также жаждущие крови, которой не предвиделось аж до Хабаровска. Очевидно, даже белки и бурундуки, покрутив у виска лапками, спокойно удалялись с пути шумной идиотской ватаги. Компашка, как из бессмертных «Особенностей национальной охоты», с оживлением проходила чуть в стороне от молодки с ребёнком, которые не скрывались и однозначно находились на виду, кто-то из мужиков даже приветливо помахал рукой… И всё бы закончилось хорошо, вот только собаки, озабоченные отсутствием дичи, думали иначе. Их было пятеро, сначала одна, а за ней и другие бросились на гулявших. Подскочив к мамочке с сыном, в первую минуту свора не выказывала особой агрессии, всё сводилось к деловитому, демонстративному лаю.
– Но я всё же загородила собой сына и стала пятиться, отмахиваясь от собак сумочкой. При этом охотники со смехом заявляли, мол, животных бояться не нужно, мол, они дружелюбны и на людей не нападают. Не нападали до этого дня… Первая псина, видимо, обученная на замах руки, вцепилась в кисть, за ней и прочие принялись рвать мне джинсы, курточку, повалили на землю. Хозяева, остолбенев в первый момент, пытались командами отогнать, отозвать своих тупых питомцев, но те, найдя-таки себе добычу, почуяв кровь, на крики внимание не обращали. Дело бы для меня закончилось плохо, охотники, бросившиеся к нам, бежали вверх по крутому склону и точно бы не успели… но рядом был мой сынок, на которого свора почему-то не обратила внимание, а вот он, пятилетний мужичок, вступился за маманьку, пытаясь оттащить злобных псов то за лапы, то за хвосты, что им, разумеется, не понравилось. Я и сама отбивалась, как могла, колотя озверевших якобы братьев наших меньших руками, пиная ногами, естественно, орала во всё горло. И это было каким-никаким отпором, видимо, ещё и поэтому разозлённые твари переключились на моего мальчика, которого уже я защищала, но тщетно, как выяснилось. Подбежали браконьеры, но раззадоренные собаки их не слушали, животных оттащить не получалось, и тогда хозяева, также покусанные в ходе борьбы, застрелили сначала одного, а потом и второго пса, в результате чего схватка прекратилась, оставшиеся твари убежали… Вот только мой сынок был уже мёртв. Не стоит описывать его раны, видеть такое на своей кровиночке невозможно.
– Слушайте, но это же уголовщина! – я сидел потрясённый.
– Да, конечно! – она пожала плечами. – Вот только следствие с судом имели на этот счёт своё мнение, назвав убийство несчастным случаем. А разве такого мало по стране? В конце концов, они даже пытались нас защитить, меня защитили… Правда, кто-то совестливый из них сунул мне конверт с деньгами на следующий день после трагедии, на них я мальчика своего и похоронила. По их словам, оставшихся собак они умертвили, что уже ничего, конечно, не меняло.
Разумеется, я выразил своё соболезнование несчастной женщине, ещё что-то пробормотал бессмысленное, а потом спросил:
– А ваш папа где был, он что-нибудь сделал? – моё сознание уже рисовало сцены расправы с очевидно виноватыми охотниками-браконьерами.
– Папа? А наш папа не знал, что он папа. Вернее, мог догадываться, но точно не вдавался в подробности жизни одной из своих партнёрш. Всё банально… после школы выучилась на офис-менеджера, в посёлке работы не было совсем, уехала в большой город, устроилась в компанию по специальности, где руководителем был стареющий сатир, с щедростью матери Терезы разбрасывавший свои гены, засевая ими всех доступных женщин, за что был неоднократно бит, в том числе и своими сотрудниками, за чьими жёнами уродец приударял. Это у них Me Too, а у нас настоящий мужчина, мачо! Когда всё прояснилось с моим положением, я быстренько уволилась, уехала к себе, но аборт делать не стала – всегда мечтала о детях… Да и мать меня поддержала, отец не ругался. И всё у нас наладилось.
Ветер снаружи раскачал кроны сосен, они что-то шептали в ответ, где-то что-то скрипнуло, щёлкнуло, и наступила тишина, лишь огонь в печурке тихонько потрескивал потухающими угольками, заполняя землянку приятным дымком и уютом далёких времён, времён пещерной зари человечества.
– А ухо вам тогда повредили? Извините, – надо было что-то сказать, а оно не казалось уродливым…
– Нет, но тоже собака. Я их возненавидела и стала истреблять при каждом удобном случае, а потом и при неудобном. Меня тянуло на место гибели сына, в эту чахлую траву на худой каменистой почве. Ходила туда часто, будто встречалась с духом моего бесстрашного мужичка, плакала, конечно, почти постоянно, слёзы душили. Где-то рядом и разделалась с первой тварью, камнями забила – полегчало, но ненадолго. Даже не представляете, сколько бродит этой погани в окрестностях наших селений! Они из банальных животных в моём сознании превратились во врагов, а врагов не убивают, их уничтожают.
Её профиль, освещённый тусклым светом, вдруг из приветливого превратился во что-то решительное, женственность пропала, появилась заострённость форм с совершенной непреклонностью. Люди, как утверждают, делятся на кошатников и собачников – я принадлежу к первым, но это не значит, что мог бы оправдать бойню несчастных псов, тем более бродячих, которым и так несладко приходится. Меня передёрнуло. Барышня продолжила:
– У каждого в подобном горе появляются планы мести, хотя бы гипотетические, разумеется, я не исключение. Как-то даже подобралась к одному из оправданных судом охотников с ножом, но в последний момент вспомнилась дёргающаяся головка сыночка и струйка алой крови, вытекающей из его разодранной шейки, и я не смогла. Стоявший предо мной и понявший мои намерения растерявшийся дядька всё же был человеком, а это не то, чтобы убить собаку. Время всё шло и шло, но лечить мою рану отказывалось, да и медицина в таких случаях бессильна. Я всё чаще и чаще ходила в сопки, бродила до полного изнеможения, а потом садилась на землю или даже ложилась и выла в голос. Однажды заночевала в лесу, чем сильно испугала родителей, которые уже хотели объявлять о пропаже дочери, но не успели, обошлось… Потом они привыкли, просили только приходить хоть изредка, хоть как-то питаться дома, припасы брать, но еда мне их была не нужна, у меня ж почти всегда было свежее мясо – собачье.
Видимо, понимая неадекватность своих слов, а ещё и происходившего с ней, незнакомка смотрела выжидающий, как если бы ждала вердикта, смысл которого не тронул бы её надорванное сердце… очевидно, порог реакций на собственную боль и сторонние раздражители после гибели ребёнка растёт до небес, до ставки того самого господа, чьи пути, как известно, и неисповедимы, и порой сомнительны. Лицо женщины не выражало ни горя, ни неизбывной тоски, в нём было торжество и ещё что-то, совсем не похожее на пресыщенность местью графа Монте-Кристо, – несчастная наслаждалась своими деяниями.
– Ровно через год после происшествия я совсем ушла из дома, в смысле не вернулась в домашний уют родителей… Где они, что с ними – не знаю, да и не интересно, хотя умом понимаю, что стала для них почти такой же потерей, как для меня мой мальчик. Разумеется, промысел свой не прекратила, вот только доступной добычи почти не осталось, благодаря моим стараниям и аппетиту, который, кстати как-то уж сильно вырос, – барышня заулыбалась, довольная собой. – Пришлось переключаться на окружающие деревни, а после и на пригороды. И вот тогда-то уже на меня местные устроили настоящую охоту, это когда с ружьями! Но всё у них как-то бестолково выходило с их превосходной экипировкой… какие-то мужики ходили, бродили в лесу, по сопкам, следы мои, видимо, выискивали. Мы даже пару раз встречались, что удивляло крутых звероловов… женщина в чаще и одна? Это было выше человеческого понимания. Кстати, как и тебе, им мерещился какой-то тигр, повадившийся якобы поедать дворовых псов селян.
Тайга продолжала жить своей жизнью, она не молчала, она двигалась где-то снаружи, гудела, подчиняясь порывам ветра. Сгибаясь, опять застонали, зашумели деревья, сообщив о стуже в наш уют, сотворённый огненной искоркой цивилизации – в такие минуты природа не кажется совсем уж приветливой матерью, в чья объятья хотелось бы попасть здесь и сейчас! Вдруг что-то щёлкнуло совсем недалеко, как если бы сломалась толстая ветвь… я дежурно повернулся на звук, а вот реакция барышни показалась совсем уж избыточной, словно это дикий зверь насторожился, собрался, готовый к мгновенному прыжку. То ли как-то загадочно тени заиграли на сосредоточенной физиономии женщины, то ли горестные морщины резко проявились, но на её лбу и у глаз полукружьями опять обозначились чёткие линии. Однако видение мгновенно пропало, как только красавица расслабилась и заулыбалась, смутившись, видимо, после чего продолжила свой рассказ, походивший больше на бред психически нездорового человека.
– Так вот почему я здесь… Однажды эти охотники, завидев меня метрах в двухстах, открыли огонь, спутав, видимо, с тигром, воровавшим собак, как и я. Крики и возгласы должного действия не возымели, а лишь раззадорили мужиков. Слава богу, в меня они не попали, хотя оружейная трескотня длилась ещё долго. Конечно, после такого следовало покинуть местность, ставшую опасной, что я и сделала, отправившись севернее. Кстати, вы совершенно правы, именно на городских и сельских свалках собак больше всего, чем я и пользовалась, получая и мясо, и нужное удовлетворение. Но где-то через год ситуация повторилась и в другой локации – опять охотники, опять поиски мифического тигра, а после и выстрелы в мою сторону. Южнее уходить нельзя, там граница, а за ней Китай, где и без меня хватает любителей пёсьего мяса, да и арестуют. Поэтому, постепенно мигрируя вверх по карте, здесь и оказалась. Разумеется, в этом районе тоже пыталась заняться привычным промыслом, но есть проблема – совсем мало жилья, зато много дичи, которая весьма доступна и на которую пришлось переключиться. Кстати, сегодня мы ели вырезку из кабаньей ляжки. Кроме того, собаки у местных, особенно на приисках, гораздо умнее тех, с кем сталкивалась от Славянки и почти до Хабаровска! Во-первых, их не сажают на цепь, это свободные животные, во-вторых, даже принадлежа определённому собственнику, так сказать, не заискивают пред хозяином, демонстрируя вечную лояльность за объедки, а сбиваются в дружелюбные для людей стаи, а поодиночке ходят редко. Нет, можно подкараулить кого-то, но с большей вероятность попадёшь в зубы основной шайки, а это опытные охотники, действующие наподобие волчьей стаи. Я видела однажды, как эти твари скопом напали на мишку, зашедшего с голодухи в одну из деревень, – то ещё зрелище! Из них никто не пострадал, а вот медведь, бессмысленно отбиваясь, даже убежать не смог, там его и пристрелили подоспевшие мужики.
И вот что странно, я с самого начала взглядом обшаривал все углы землянки, пытаясь найти ружьё, карабин, что-то иное из серии оружия, даже заглянул под кучу хвороста, якобы подбрасывая дровишки в печурку, – нигде ничего не было, точно, даже банального охотничьего ножа не заметил, а это вечный атрибут любого таёжника.
Очевидно, жизнеописание своё барышня закончила, замолчала на минуту, а потом, отвернувшись к стене, вздохнула с тяжестью. Стоило б, как водится, сказать нечто традиционно ободряющее, вот только в голову ничего не шло после столь жёсткого и фантастического повествования. И правда ли всё услышанное? Однако и после сомнений желание проявить человечность не пропало, мы находились друг от друга в полуметре, можно было, например, взять её за руку, приобнять за плечи, разумеется, без всякого сексуального подтекста – она, как ни крути, женщина, красивая даже, вот только глубоко несчастная, с напрочь расстроенной психикой. Моё неуверенное движение не осталось без внимания, засим в голосе прозвучал чеканный металл предельно сильного человека:
– Даже и не думай! – А дальше: – Огонь будем поддерживать по очереди – ты первый. Захочешь спать, толкни меня. С рассветом пойдём к ближайшей дороге, выведу тебя. И не бойся никаких тигров, они так далеко на север не заходят…
Наутро, когда из полумрака землянки мы выбрались в ослепительней свет, входная дверь, а скорее заслонка как-то неуклюже упала – не было у неё ни петель, ни иных креплений, что удивило. Изнутри жильё выглядело более надёжным, а тут стояла чистая развалюха из чёрных досок, жести и горбыля, держащихся на честном слове, и лишь травянистый дёрн в верхней части бунгало не вызывал сомнений.
За ночь ветер стих совершенно, и нас окружило камерное безмолвие, накопленное меж невидимых стен, не пропускавших звук из какой-то другой – из суетной и шумной жизни. Похоже, температура к утру поднялась из совсем уж беспросветного минуса, породив легкое парение, которое недолго продержалось в воздухе, осев изморосью на ветвях и хвое, превратив вчерашних угрюмых стражей в лёгкую хрустальную вязь, где лучики солнышка, распадаясь на цвета, кололи глаз радугой бриллиантовых переливов. Всё завораживало, всё походило на сказку из далёкого детства, сочинённую хмурым, но добрым дедушкой Морозом, и лишь два неестественно больших валуна, поросшие зелёным мхом, остались верны естеству и не пожелали облачаться в белый наряд.
Мы сразу спустились вниз и в этот раз шли по распадкам, а не по вершинам сопок, как было вчера, – барышня зачем-то выбрала иной путь, который часа через полтора всё же вывел нас к моему аварийному уазику, уныло лежащему на боку.
– Будем прощаться, у меня ещё дела, а тут машины ходят часто, подберут. На всякий случай к вечеру проверю, а то замёрзнешь… без меня, – последние слова прозвучали или мне этого захотелось? В любом случае она посмотрела тем женским взглядом, который знаком любому мужчине, с кем хотя бы раз расставалась неравнодушная подруга.
А ещё незнакомка, улыбнувшись и покачав указательным пальцем, сказала, мол, нечего бояться того, кого быть не может, и сунула мне в руку пару фальшфейеров, добавив: «А вот медведи-шатуны вполне реальны. Как это работает, думаю, знаешь, отобьёшься». Кроме спасибо сказать было нечего, хоть на языке и вертелось что-то доброе, да и стоило б по традиции обнять спасительницу, но тут вспомнилась ночная неудобная ситуация, и в замешательстве я отвернулся и не услышал, как она уходит. Посмотрев через минуту назад, никого, увы, уже не увидел, лишь где-то за частоколом деревьев мелькнул оранжевый комбинезон, а может и не комбинезон…
В течение часа к месту расставания подъехала попутная вахтовка, на ней я и добрался в гостиницу, к моим спутникам, которые уже объявили меня в розыск, не чая увидеть живым. Гибель уазика мужиков не тронула, а вот дальнейшие события заинтересовали живо и несказанно удивили, хоть я и не вдавался в жизненные перипетии своей спасительницы, а лишь сообщил о её существовании и проживании в таёжной чащобе. По распоряжению начальства мы пару суток поджидали подходящий транспорт, ну и лакомились самогоном – в геологической партии был жёсткий сухой режим. К удовольствию, алкоголь закусывали квашенной капустой и правильно прожаренным мясом, которые по звонку в местную столовку приносила улыбчивая девчушка… такая вот доставка у них на краю света, правда, без особого выбора и только за наличные. Разумеется, раз за разом собутыльники вспоминали и о моём спасении, не обошлось и без скабрёзностей, которые я пресекал, да и не было нечего на эту тему, ну и обида какая-то появлялась за несчастную женщину, кстати, готовившую в сторожке жаркое, очень похожее на блюдо местного общепита…
А далее, уже на объекте, благодатная рутина пошла своим чередом – двенадцать часов работа, двенадцать часов отдых, баня, сытное питание и вечно свежий воздух. Но история на сим не закончилась! Как оказалось, страховая компания от выплат за разбитый уазик отказалась, они желали видеть автомобиль своими глазами, однако ехать к нему не собирались. Нередко бывали случаи, когда утерянные по документам машины продавались кому-то, естественно, за бесценок и без регистрации, которая не особо важна в тех дремучих местах. Чтобы тему закрыть и доказать свою невиновность, наше руководство договорилось с соседями, которые согласились помочь, выделив для транспортировки пострадавшего автомобиля кран и подходящий грузовик. Доставка планировалась в место, удобное для менеджеров-страховщиков. Разумеется, в качестве ответственного был назначен виновник аварии, то есть я.
Двигались мы неспешно, как и положено в локациях, где осторожность зимой означает выживание – наст либо укатан до состояния стекла, политого маслом, либо его покрывала пороша, что гораздо опасней для окаменевших покрышек. Да и куда спешить водителю, если зарплата идёт при любом раскладе? Я же в дремоте созерцал студёные красоты русских дорог Дальнего востока, в холода похожих на белые тоннели, сводчатые крыши которых образуют кроны деревьев, отяжелевшие под снегом. Возможно, Великий Устюг и является родиной и вечной ставкой Деда Мороза, но среди отрогов Сихотэ-Алиня у него точно есть секретный пункт управления ветрами, метелями, весёлой кутерьмой колючих снежинок и розовыми лучами закатного солнца, отражёнными от ледяных гладей великих рек благодатной России.
К месту аварии мы прибыли засветло и, к своему удивлению, возле разбитого автомобиля обнаружили престарелого, но бодрого мужичка, происходящего из местных народностей. Это был некто Сорокин или дедушка Сорокин – персона, всем известная в радиусе двухстах километров… есть в сельских местностях Руси такая категория странных личностей. Был ли он удэгейцем или нанайцем, или орочем – никто не знал, да и не интересовался. А зачем, коль детей с ним не крестить? Зато ходили легенды о его невероятной меткости, и даже были свидетели, а ещё он, не используя космических карт, безошибочно прокладывал удобные маршруты в любое время года, учитывая природные особенности округи. Казалось, что выражение про места, где не ступала нога человека, было не про его ботинки. А ещё у дядьки, очевидно, имелись какие-то личные счёты к западной разновидности русского народа, с которой родину вынудили вести войну. Местные, близкие к военкому, рассказывали, а впоследствии и товарищ майор и сам подтвердил факт о том, что в самом начале СВО дед Сорокин пытался стать добровольцем, правда, неудачно – его даже не допустили до медицинской комиссии, в связи с отсутствием паспорта или хоть каких-то документов! Не нашлось даже разрешение на оружие, что совсем уж дико – просто его знали все, включая участковых, которые изредка использовали мужика в качестве проводника. Где он родился, когда это произошло, где его дом, дядька сказать затруднялся – помнил родителей, живших в глуши, на фанзе, которой давно уже нет, как ходил в школу от интерната, сгоревшую ещё при Брежневе, ночевал у знакомых или жил у них – никто никогда не выгонял таёжника. Однако после выяснения всей этой прелести, к бродяге, по сути дела, не применили никаких санкций, оставив даже винтовку, кстати, со слов знающих людей весьма неплохую и совсем недешёвую, ну и на ЛБС он, естественно, не попал.
– Твоя работа? – Сорокин как-то безошибочно во мне увидел виновника аварии несчастного уазика. Я кивнул, и мы приступили к погрузке, предварительно поставив автомобиль на колёса. Процедура времени заняла немного, дядька же стоял рядом и почти непрерывно курил, не пытаясь, слава богу, подсобить добрым советом.
Закончив, мы уселись перекусить в кабине грузовика, достав каждый свои припасы. Однако лопать бутерброды с ветчиной и пирожки с творогом, когда на морозе стоял живой человек, было неудобно, и крановщик предложил таёжнику присоединиться к нам, на что тот подошёл к машине и, указав на меня пальцем, сказал безапелляционно, с лёгким акцентом малых народов:
– Доедай, надо поговорить. Отойдём потом, – про наше угощение в тепле и в компании дед не проронил ни слова, будто и не услышал.
Парни, пообедав, растянулись в креслах, намереваясь вздремнуть и завязать жирок под негромкое ворчание работавшего автомобиля, я же спустился к охотнику. Он, призвав меня рукой, подошёл к месту, где несколько дней назад мы прощались с загадочной спасительницей. Его вопрос меня обескуражил:
– Что видишь? – А когда я удивлённо пожал плечами, добавил: – Ничего вы не видите! Пошли дальше.
Конечно, можно было и отказаться, ссылаясь на холод, но мужик вдруг стал описывать мою историю про аварию и последовавших за ней событий, словно был свидетелем произошедшего. Сорокин рассказал, что какая-то женщина вытащила меня из перевернувшейся машины и, так как было совсем поздно, отвела в тайгу, где приютила на ночь и после вернула сюда же. А потом спросил:
– Ты спал с нею? – Когда же я резко и раздражённо сказал, что, во-первых, конечно, нет, а, во-вторых, это не его дело, он задал следующий вопрос: – Где видел её последний раз?
Мы как раз подошли к месту, где после ухода барышни, как бы на прощанье мелькнул её оранжевый комбинезон, о чём я и сказал мужику. И тогда случилось невероятное! Таёжник ткнул пальцем на чёткую цепочку следов, однако они были не от обуви человека, их оставило большое животное, видимо, кошка.
– Других тут нет. Ты же помнишь, за эти дни снег не шёл? Ты с кем ночь провёл, уважаемый?
Я не потерял сознание, я даже не опешил ни от слов деда Сорокина, ни от видения отпечатков лап, очевидно, тигрицы, а вот нейроны в мозгу, внезапно получив критически недостающие связи, выстроились в контрастную, но совершенно фантастическую картину одной из странностей бытия, о которых говорил вначале. Можно ли осознать чудо в качестве реальности, данной нам в ощущениях? У жильцов палаты №6 ответ будет утвердительным, но у каждого он окажется своим и, видимо, неповторимым, а тут два взрослых трезвых человека созерцаю одно и то же, понимая, что объяснение может быть лишь одним, и оно исключает Homo sapiens.
Не мигая, мы около минуты смотрели в глаза друг другу, и тут уже настал мой черёд задавать вопросы:
– А почему тогда я жив? – хотелось спросить о многом, но почему-то не о том, как вообще такое возможно.
Однако дядька не был настроен на разрешение ребусов или же знал ответы, он указал в сторону техники и сказал:
– Отпусти машины, что им тут морозиться, я по пути расскажу всё, если тебе это нужно. Про страх спрашивать не буду, решай сам, но если остаёшься, хотя бы примерно объясни, где находится ваша ночная лёжка. Может, есть там что-то приметное.
– Да всё у вас как везде – сопки, бурелом, холода и камни! Хотя нет, там «лапы у елей дрожат на весу…». Подожди здесь. – Парни вопросов не задали и совсем не огорчились, пожав безразлично плечами. Они справили малую нужду и отправились в обратный путь.
Когда я вернулся, спутник мой нежданный в очередной раз закурил сигарету, заявив, что никотином лучше здесь пропитаться, чтобы не выдать себя табачным дымом при розысках. Потом заметил:
– Ничего, говоришь, нет примечательного. Но где-то ж вы находились, не лежали же в обнимку на мёрзлой земле.
– Нет, конечно, там была какая-то то ли землянка, то ли сторожка… полуразвалившаяся, но достаточно просторная, припёртая к скальному склону, – вдруг – что удивило! – сердце неестественно дёрнулось, замерло на миг, а память оживилась, – Да, ещё! Там рядом как бы вросли в землю два больших валуна, поросших мхом. И мы жарили мясо, было вкусно. Она жарила…
Монголоидное лицо деда, застывшее однажды невозмутимой маской, оживилось, на нём даже появилось подобие улыбки или, лучше сказать, торжество хищника, взявшего след подранка.
– Всё, я знаю, где это, только зимовье там давно заброшенно, просто развалина – куча досок, брёвен. Неужели она отремонтировала? Ещё и рукастая… Пошли.
Дальше Сорокин поведал историю, больше похожую на легенду, былину, коих всегда множество у аборигенов.
– Она появилась тут около года назад, может чуть раньше. Всех бродячих собак подъела, но в деревни не лезла, знала, думаю, что такое оружие. Потом её долго никто не видел, а несколько месяцев назад я пошёл за лещиной, ружьё не брал, а вот псина моя старая увязалась за мной. Тогда-то мы с ней и столкнулись лицом к лицу! Разумеется, бочком, бочком, не глядя в глаза, стал уходить в сторону, как бы признавая её старшинство и освобождая дорогу. Они на людей редко нападают, почти никогда, и тогда тигрицу я не заинтересовал, она прошла метрах в пяти от меня. И запомни, спиной к ним стоять нельзя – для них это признак добычи. Жучка моя, поджав хвост, тихонько так скулила у ноги – куда охотничья прыть делась. Прошло, наверное, часа два, уже рюкзак орехом забил почти до конца, и тут эта ведьма совсем рядом так зарычала, что и мороз по коже и уши заложило, но, главное, непонятно было, с какой стороны идёт звук – такой вот эффект для большего впечатления, чтобы ты от ужаса не знал, что делать, куда бежать. Повидавшая на своём веку псина даже не попыталась спастись, а обречённо легла на траву пузом вверх, показывая полную подчинённость, как делают волки перед вожаком. Но тут стаи, конечно же, не было – кошка выпрыгнула откуда-то сбоку, схватила взвывшую собаку и одним махом лапы порвала её пополам. Но, что странно, тушку не забрала, а просто бросила и ушла. То есть это не от голода, понимаешь, но что? Не может быть у тигра личных счётов ни с кем. Рассказал о случившемся нашим старикам, стал их расспрашивать, но те всё путались или говорить не хотели…
Мой народ живет в сопках много столетий, только гораздо южнее, мы хлеб не сеем, картошку не садим, а питаемся тайгой – охота, рыбалка, дикоросы. И вот что удивительно, никто никогда не находил мёртвого тигра! Вернее, его можно увидеть убитым, например, человеком, или раньше водились большие медведи – свирепые были, мощные как бульдозер, не в пример нынешним бесстыдникам, – мужик презрительно сплюнул, – они измельчали, кроме ягод, травы и рыбы ничего не едят, бурундука не обидят. Вот эти на дух не переносили кошку, убивали её, если сил хватало. Кстати, на павших от старости топтыгиных мне натыкаться приходилось, но не на тигра, а ведь он в лесу самый главный, его некому победить, некому сожрать, но даже костей не встречал. Это сейчас винтовки, карабины, а раньше гладкоствол был и то на деревню один-два, с ним на серьёзного зверя не пойдёшь – мы тут ни при чём, он для нас не добыча! Людям всё нужно объяснить, и они придумали историю про большую сопку или гору, куда к концу жизни полосатые умирать уходят, а чтобы байка не разрушилась, место это назвали священным, где проход заказан, если не хочешь стать добычей духов хозяина тайги.
Я никогда не верил во всю эту глупость, тем более что расположение этой высотки менялось от рассказчика к рассказчику и в зависимости от событий, которых в последние годы поприбавилось… то антенну связи на одной установят, то шурфы геологи на другой полгода роют, и все живы, и костей зверя опять же не находят – такая вот незадача. Однако есть кое-что другое… иногда, нечасто, но всё же, в тайге встречаются бесхозные, некриминальные трупы людей. В основном, незнакомых, неместных, однако другой раз это кто-то из тутошних, но давно пропавших. Как правило, кто не успел разложиться, кажутся совершенными стариками и старухами. И вот какая штука, народ вспоминает, как после исчезновения много лет назад известных покойников, в места, где они жили, долгое время наведывался тигр, которого отпугивали, разумеется, и он уходил, но не сразу.
– Да я уже понял, что ты их считаешь людьми, – наверное, стоило рассмеяться над услышанным, отнеся рассуждения старика в область сказок, возникающих во всё ещё мифологическом сознании народов Дальнего востока, в данном случае с уверенной поправкой на возраст рассказчика. Но были нюансы, во-первых, человек с деменцией в тайге не протянул бы и дня, а он в ней жил фактически, а во-вторых, кроме моих следов, мы никаких других не находили, а вот отпечатков лап большой кошки было множество, и, судя по всему, это я шёл по ним, а не меня преследовали. С другой стороны, если принять за правду версию, высказанную Сорокиным, то как мне удалось пообщаться с тигром, как с живым человеком, зачем зверюге меня оберегать и кормить и не проще было бы сожрать?
Охотник как-то насупился, стушевался и ответил почти шёпотом на мой выпад и на мои мысли: «В стародавние времена шаманы говорили, что люди тиграми не рождаются… это большая мудрость. Поймёшь ли?».
Углубившись от дороги в лесной массив, мы попали в лабиринт из абсолютно прямых, без сучьев стволов вековых сосен, чьи кроны вверху смыкались до состояния крыши, живые, но мёрзлые арки которой шуршали, шептали, подчиняясь лёгкому ветру. Непонятно, как в таком однообразии могут ориентироваться хоть зверь, хоть человек! Будь я один и ступи чуть в сторону, то уже бы не сообразил, откуда пришёл, не говоря уже о векторе дальнейшего движения, тем более что снег был не везде, и следов не найдёшь. Одно было понятно – мы двигались вверх, иной раз очень круто вверх. И вот в какой-то момент древесная стена, что называется, расступилась и мы оказались на совершенно лысой вершине какой-то уж совсем величавой сопки, которая доминировала над окружающей местностью, но не только высотой, а и своим исполинским размером… в голове мелькнула мысль, что если бы легенда о месте упокоения стареющих тигров была верна, то это было бы оно! На миг и я ощутил себя императором тайги, который, осознав превосходство своего положения, надменно смотрит на подвластную ему территорию, расползшуюся чередой возвышенностей и заснеженных долин с тёмно-зелёными пятнами хвойника, ещё не добытого цивилизацией, с хмурыми скалами на ближайших вершинах, с белой лентой извилистой речки, змейкой ускользающей меж холмов в даль, укутанную в наш непостижимый зимний туман.
Но спутник мой не желал наслаждаться открыточными видами взгорья Сихотэ-Алиня, он что-то вычислял, всматриваясь то в одну, то в другую сторону, пытаясь, видимо, сориентироваться и дальше продолжить наш путь.
– До этого места мы шли по вашим следам, а дальше она будет петлять, несколько раз пересечёт свою же тропу, это чтобы её логово сразу не нашли. Но мы-то знаем, куда нам идти, и срежем путь. Тут спустимся, будь осторожен – склон крутой и каменистый, можно улететь, костей не соберёшь. Старайся идти возле кустов, чтобы схватиться за них, если что.
Но всё прошло благополучно, и по старому снегу мы достаточно быстро вышли к той самой сторожке, которая ничуть не изменилась – беспорядочное нагромождение досок, ветвей и прочего мусора. Сорокин подошёл ближе и показал на множественные следы большой кошки, очевидно, тигра. Мы, тихо ступая, начали обходить неказистое строение и за одним из углов обнаружили поеденную тушу, скорее всего кабана, рядом валялась сапёрная лопатка.
– Вот оно! И она прям сейчас может быть здесь, – дедок скинул с плеча карабин и прикладом стукнул в щит, прикрывающий вход в импровизированное бунгало. Внутри послышалась возня и то ли недовольное бурчание, то ли негромкое рычание. Таёжник жестом показал, чтоб я отошёл дальше, за его спину, и прицелился в сторону двери, заслав патрон в патронник. Шансов у животного, казалось, не было никаких, хоть выйди оно, хоть останься в логове, – и всё из-за какой-то собаки, которая и сама б померла вскорости. Прятаться почему-то не захотелось…
И тут случилось совсем уж невероятное! Тигр или тигрица таки появилась, но совсем не там, где её поджидала пуля, замершая в стволе… и она не сбежала, не бросилась в чащу, петляя между деревьев, – такие не позволяют себе становиться добычей и сами решают, кто здесь охотник. Зверюга выскочила сбоку сторожки, за углом которой хранилось или, лучше сказать, валялось дикое мясо непонятного происхождения. Сорокин со своим дорогим карабином точно бы не успел развернуться, да и не увидел он её сразу, скрытую в первый момент за выступом бунгало – время и движенье, сжатые в пружину звериной волей, выстрелили так, что теперь старик лишился шансов, но… Но нападавшая увидела меня и словно сбилась с темпа и уже не неслась, а, припав к земле, на полусогнутых всего лишь двигалась к пришедшим за её жизнью, и она смотрела только в моё лицо, не обращая внимание ни на деда, ни на воронённый ствол… и мы узнали друг друга!
И так получалось, что именно я привёл к ней человека с ружьём. Говорят, мол, у братьев наших меньших и таких же сестёр морды совершенно безэмоциональны, если не считать очевидную радость собаки при встрече с загулявшим хозяином, однако не в тот раз и не с моей тигрицей. А взгляд её, как показалось, выражал то же, что и моё лицо, когда бывшая супруга, снизошедшая до предыдущего мужа, с помощью следующего вынесла ему какие-то пожитки. Предательство в первый момент редко вызывает гневливую реакцию, это больше про недоумение и про глупую фразу: «Да как же так».
В железе карабина что-то лязгнуло, ехидно сообщая, что убивает совсем не оружие, однако я успел схватиться за ствол и отвернуть его в сторону, совершенно не готовясь и не помышляя о подвигах… Выстрела, тем не менее, не последовало, зато мне, в область груди, достался такой удар, что на миг пропало дыхание. Не ожидая от престарелого Сорокина такой прыти, захотелось не только высказать своё возмущение, используя самый отборный фольклор, но и как следует пощупать его морщинистую рожу! Но вот беда, повернувшись с негодованием к деду, никакого нацмена, ни даже славянина я не увидел – возле меня на задних лапах, растопырив передние, стоял мохнатый медведь впечатляющего роста, где-то на пару голов выше любого человека. К счастью, лесное чудовище стойку сделало не на меня, а на большую полосатую кошку, которая, справившись с первоначальным недоумением, летела на нежданного гостя, на смертельную угрозу… и вдруг мы с ней стали командой, бьющейся за свою жизнь и за что-то ещё, что у осведомлённых интеллектуалов державы вызывает кривую усмешку.
Мне приходилось принимать участие в драках и не только в детстве-юности! Однажды без шуток схлестнулся с двумя уголовниками, которые на досточтимой и заслуженной «Контайке» пытались насадить свои зоновские понятия, что мало кого устраивало. Тогда, если честно, схватка закончилась, не начавшись, хватило одного удара алюминиевым поддоном на горбу первому нападавшему и пинка в живот второму. Разумеется, последовала тирада о ножах, на которые меня подымут, и о прочих страшных карах на мою голову, ставшую мгновенно несчастной. И, разумеется, ничего не последовало – они, отстранившись от команды, как-то окуклились с парой таких же недоносков в свой замкнутый убогий мирок, патетично мусоля байки о прелестях тюремной жизни.
Но на пароходе, да и раньше, всё было очень по-человечески – про величину пипеток, а также про распушённые альфа-хвосты и про первенство в их красоте и размерах. Однако в нашей точке таёжной чащобы столкнулись силы, каждая из которых ни об отступлении, ни о переговорах не мыслила… совместное существование бога и дьявола возможно, и длится оно тысячелетия, находясь в странном равновесии, здесь же речь шла об убийстве, на альтернативу стороны не рассчитывали. Тигрица размером казалась меньше медведя вдвое, что не помешало ей выступить в роли агрессора. В прыжке она, сравнявшись ростом со стоявшим на задних лапах соперником, попыталась вцепиться в горло, но тщетно. Топтыгин, с детства нам известный как добродушный и неспешный увалень, в схватке выглядел не менее проворным и энергичным, нежели дикая кошка. Первую атаку он отбил взмахом увесистой длани с огромными когтями, однако ущерба противнице они не нанесли – её премиальная для любого шейха шкура была не столько украшением, сколько непробиваемой бронёй. Кроме того тигрица, без сомнения, гибкостью превосходила медведя, чьи удары скользили по её подвижному телу, она же больше орудовала пастью, нанося дуэлянту множество укусов, которые его не калечили, но, проходя местами сквозь шерсть, достигли плоти, вызывая хоть небольшое, но кровотечение. Бой в бешенном темпе завертелся буквально – два организма слились во внушительный шар аморфного состояния, в хаосе движений то распадавшийся надвое, то вновь сплетавшийся в невероятный клубок, круживший по грязному насту, сбивая его и пачкая кровью и клочками шерсти.
Топтыгин очевидно проигрывал, ведь он уставал и уже не вставал на задние лапы, а лишь метался, размахивая когтями, без всякой надежды хоть как-то существенно уязвить соперницу. Конечно, косолапый мог бы и сбежать, но что-то личное всё же останавливало хищника, который не рычал свирепо, как любят показывать кинематографисты, а лишь издавал звуки, странным образом походившие и на урчание, и на женские стоны в первой четверти родовых схваток. А вот большая кошка билась совершенно молча, не собираясь, видимо, тратить силы на глупые возгласы, которые не пугают достойных противников. Но бой, это часто удача, и что-то для неё пошло не так… медведь как-то исхитрился зацепить и мотануть обидчицу, уже почти забившую его, да так, что она, отлетев недалеко, звучно ударилась о дерево черепом и не смогла сразу подняться, обалдело покачиваясь на полусогнутых лапах. Лохматый же духом воспрял, видя замешательство противника, но он почему-то не бросился сломя голову к тигрице, а пошёл нарочито медленно, раскачивая мордой, желая, казалось, чтоб та хорошо разглядела и ужаснулась надвигающейся смерти.
Наступил критический момент в схватке… и время отдавать долги! Когда-то барышня, терзавшая собак, презентовала мне пару фальшфейеров, которые потом валялись по разным углам, а вот перед нынешней поездкой один из них я сунул зачем-то в карман куртки, что спасло нас в тот миг, слава богу. Колпачок, закрывавший пусковой шнурок, скользил в толстых перчатках, но помогли зубы, а дальше всё прошло штатно – столб алого пламени со свистом вырвался из трубки, внезапно окрасив округу красным. Уверен, что пара белок, пробегавших неподалёку, потеряла сознание от зрелища рукотворной феерии, а вот косолапый, глянув в мою сторону очевидно не впечатлился, и, отвернувшись, с усмешкой, как показалось, почти вплотную приблизился к оглушённой кошке. Совершенно точно рядом был даже не цирковой медведь, а некое разумное исчадье, умевшее расставлять приоритеты… но и мы не лыком шиты, чего от себя совсем не ожидал! Я подскочил к бурому и с размаху сунул шипевший фонтан пламени ему в глаз. А вот дальше раздались уже не урчанье и не женские стоны, а прозвучал тот самый яростный рёв, от которого, как принято говорить, стынет кровь в жилах… но у меня она в лёд не превратилась, а хлынула потоком в глаза, чудом оставшиеся целыми – это взбешённый зверь всего лишь полосонул когтями по моему лицу, отправив, как выяснилось, в длительный нокаут.
Очнулся я оттого, что чья-то тёплая рука заматывала мою голову тканью… и это была она, прежняя спасительница. Лицо её в странных, не по возрасту глубоких полосках морщин обрадовало.
– Что случилось, где медведь? Убежал? – картина невероятной схватки в ярчайших красках вспыхнула в голове… кстати, в совершенно несчастной, болевшей и даже как бы звеневшей.
– Нет, он умер, – и она кивнула в сторону кучи бурой шерсти, бесформенно громоздившейся так, как если бы кто-то накинул лохматое одеяло на груду камней, – ты его сильно испугал.
– От страха умер? – очевидная контузия не позволяла сосредоточиться… Барышня улыбнулась, и это было впервые с момента нашего знакомства.
– Нет, конечно, дальше уже я! Это была большая угроза, выбора не было, сам понимаешь.
– Слушай, так ты и есть тигр, вернее, тигрица? – и удивившись своей наглости, добавил: – Мы уже и в драке вместе поучаствовали, а как тебя зовут, я не знаю. Это секрет?
– Опять ты про тигров, господи. Значит так, раны твои я затянула тряпками, извини, всё что было, тут не госпиталь! В холоде они кровоточить перестанут быстро, и ты уйдёшь. И больше не приходи сюда ни сам, ни с друзьями, – она, помолчав, добавила: – Меня никто не зовет, и тебе меня звать не надо. Закончили, вставай. Отведу тебя к дороге – это последний раз.
Шли опять долго и, видимо, опять новым путём. Голова продолжала гудет, а раны на лице саднить – тут не до разговоров, да и барышня дала понять, что беседы со мной её не интересуют и даже раздражают. Однако уже ближе к трассе я всё же спросил её про судьбу Сорокина, который как-то удивительно исчез, что у женщины вызвало раздражение с примесью удивления, мол, ты припёрся к моему дому с медведем, а меня выспрашиваешь про какого-то старика. На этом всё и закончилась.
Мы добрались до дороги уже в густых сумерках, незнакомка безэмоционально сказала: «здесь», после чего, не глядя на меня, развернулась и заспешила в сторону подлеска… Сил не хватало, так хотелось посмотреть ей вслед, но и мужская гордость, внезапно воспалившись, не позволила обернуться. Надо было выждать, надо было замереть, чтобы время текло своим чередом, но оно, как это и бывает в подобных ситуациях, почти застыло, со скрежетом и неудовольствием перетаскивая в прошлое секунду за секундой…
Женщина стояла к трассе вполоборота, словно и ей неведомая сила предписала не уходить без прощанья, хотя бы и молчаливого. «Поезд тронул, а я вслед лишь рукой помахал ей в ответ…», но паровоза в нашем случае не появилось, а лишь машина где-то вблизи сверкнула светом фар, призывая заблудшего сына в мир сверкающей цивилизации, и кивнула мне она, как бы подталкивая от себя, как показалось, с грустью, но и ещё с чем-то добрым, тёплым и уютным.
Вахтовка уже подъезжала, луч от неё скользнул по ближним кустам, за которыми двигалось что-то живое, но едва уловимое, блеснувшее глазами, как это у людей не бывает.
Ну вот, собственно, мой рассказ и заканчивается, он-то и есть о той самой странности, о которой говорил в начале, на фоне чего жизнь любого среднего человека выглядит как заметка мелким шрифтом в конце толстой газеты.
* * *
Дмитрий Евгеньевич опять закурил, в очередной раз дивясь прочитанному. Конечно, будучи юристом до мозга костей он однозначно отпустит дивного сидельца, ведь следователи и в тайгу выезжали, и останки медведя нашли после многочасовых блужданий, и сторожку, похожую на хибару бомжей у летней помойки, и даже – о чудо! – самые настоящие следы тигра, что засвидетельствовали проводники из местных охотников. Где-то в стороне валялся карабин, изуродованный до состояния металлолома, а бурые пятна на нём оказались женской кровью, что было совсем уж удивительно. Сорокин же как в воду канул, как будто и не родился! Подследственного дважды показывали психиатрам – причём разным специалистам, докам в экспертизах вменяемости, и оба безапелляционно заявили, что, несмотря на всю экстравагантность рассказов сидельца, продукцию он всё же не гнал и ментально был абсолютно здоров… с точки зрения права.
Кто-то из молодых дознавателей то ли для полноты картины, то ли ради смеха нашёл шамана, промышлявшего невесть чем среди скудеющей общины своего народа. Правда, бубна у него не нашлось, однако погоду и цены на бензин он предсказывал мастерски, а ещё умел заговаривать больные зубы и изгонять буйных духов из подгулявших соплеменников, веривших ему безусловно, ведь и его отец промышлял тем же, и дед, и далее по генеалогическому древу. Так вот этот таёжный чародей и знахарь знал потерявшегося Сорокина и, очевидно, не любил его, а может даже и боялся, замыкаясь всякий раз, как речь об этой личности заходила. По поводу тигров, в обличии которых жили люди, он развёл руками и заявил, мол, ну вот и вы об этом знаете! То есть легенды о чём-то похожем средь его окружения похаживали, впрочем, как и о многом другом, чего не коснулась вездесущая длань РЕН ТВ. Словоохотливого шамана отпустили, протокол опроса не оформляли.
Разумеется, заслуженный юрист подпишет правильное постановление, и дядька отправится восвояси, если оно у него было, но вот ведь какая штука… судье совсем не хотелось прощаться с подследственным, с коим вопреки сложившейся практики и помимо дознавателей общался около года и коему или верил, или хотел верить! Налицо был феномен, и феномен именно его личности, с чем стоило разобраться, и он честно пытался, но как-то долго и совсем тщетно… И вот однажды из совсем уж замшелых уголков памяти всплыл невероятный для времён его детства велосипед, который в 70-х в их посёлок, расположенный на берегу моря, привезли отдыхающие – чьи-то друзья или родственники. Аппарат невероятной красоты, щегольски разрисованный надписями на вражеском языке, с широкими дутыми шинами очевидно относился к числу божественно-недоступного импорта. Парнишке, с разрешения хозяев, позволялось седлать чудный образец загнивающего капитализма, сверкавший глянцем в ясную погоду и как-то особенно переливавшийся цветами, кои в советской действительности воспринимались как вызов пролетарскому интернационализму, суверенитету и патриотизму, что возбуждало даже подростков.
То лето на излёте детства будущего юриста стало особенным, а последовавший за отъездом владельцев велосипеда сентябрь пахнул школой, тоской от вида однотипных одноклассников и пошлой обыденностью, растянувшейся аж до новогодних мандаринов. И лишь глаза и фигура одной девочки и смущали, и будоражили – разгар пубертатного возраста объявил о себе, а тут ещё прощание с жаркими днями, велосипедом… чем-то ещё.
Дмитрий Сергеевич, стоя у окна, про себя почему-то заметил, что сейчас уже совсем нехолодно, и несостоявшийся преступник, когда выйдет за ворота СИЗО, точно не замёрзнет на улице, а с работой в крае, как и в стране, всё очень даже неплохо – пристроится.
А солнышко к обеду разошлось, напрочь прогнав остатки ночной промозглости, народ скинул утренние куртки, а кое-кто даже закатал рукава рубашек… кругом один позитив с высоким небом, теплом и светом! Зачем грустить в такие дни? Прогреваясь, почва к удовольствию глаз щетиной выдавила из себя травку, на ветках редкие ещё листочки трепетали под струями лёгкого ветерка, а он – проказник и бездельник – в лихости своей из пылинок закрутил пару циклонов величиной с футбольный мяч, в один из которых попал желторотый воробышек… он раздражённо чирикнул и стремглав умчался по делам, разумеется важности непревзойдённой.
Уважаемый советский профессор в студенческую бытность жреца Фемиды говаривал, что юристы обязаны следовать инструкциям, которые в нашем случае облечены в буквы и строчки законов, и эмпатию, как и антипатию нужно оставлять для повседневной жизни, дабы соблюдался критерий справедливости приговора, и от должной ответственности не ушли виновные и не пострадали непричастные. Предполагалось, что доброе расположение к подсудимому может снизить планку его ответственности, а наказание окажется недостаточным. В сложившейся же ситуации приговором ещё и не пахло, а доброе расположение Дмитрия Евгеньевича и его участие, очевидно, наоборот вылились в отсидку, то есть в несудебное наказание от имени престарелого судьи. Он поморщился и прошептал: «Надо дядьку выпускать».
И тут опять в мозгу возник образ яркого, замечательного и во всём функционального велосипеда. В последний день того лета, перед отъездом, соседские гости позволили ему прокатиться вокруг дома ещё раз, и это у подростка было первым прощанием – слёзы наворачивались. Но в той части его большой жизни выбора не было… Сейчас же он дослужился до завидного положения уважаемого человека, имевшего вес, значение и возможности, а мужика просто так отпускать не следовало! Нужна была идея, и она родилась за секунду до подписания постановлении об освобождении.
Семья заслуженного юриста РФ богатством не кичилась и не стремилась к нему, но кое-что всё же имела, например, небольшую усадьбу в дальних пригородах Хабаровска, разумно расположенную на возвышенности, что избавляло от паводков своенравного Амура. Изначально огороженная крепким забором, территория включала в себя двухуровневый коттедж с гостиной и кухней на первом этаже, двумя спальнями и кабинетом на втором, затем, чуть поодаль расположили баньку – совсем небольшую, но уютную, сложенную из настоящих брёвен, а главное, местные энергетики как бы не замечали подключение её прогрева помимо прибора учёта… некоторые профессии предполагают разумность и предусмотрительность. Кроме того, на участке, не считая плодовых деревьев и ажурной беседки, имелась тепличка под первую редиску и под раннюю клубничку, а в самом углу, вдали от входа, построили отапливаемое помещение, где на постоянной основе проживал смотритель, честно работавший за еду и скромное вознаграждение. Разумеется, он подворовывал, зато не употреблял алкоголь и не привечал бомжеватых личностей. Связывались с ним при необходимости по телефону, который ещё в советскую эпоху установили другие предупредительные специалисты.
И непутёвый подследственный согласился с благодарностью – у него появился постоянный кров, всякое содержание, карманные деньги, телевизор со спутниковой антенной и предсказуемое будущее. Как говорилось в бессмертном произведении: «что ещё надо человеку, чтобы встретить старость?».
Однако при всём при том подобострастия дядька не проявлял, как и собачьей благодарности, даже наигранной, дистанцию он держал уверено, что вызывало уважение, которое странным образом переходило в понимание того, что усадьба для нового смотрителя далеко не конечный пункт в биографии…
Но всё шло благополучно какое-то время, и к концу лета Дмитрий Евгеньевич совсем успокоился – участок всегда был чист, деревья побелены, а в холодильнике стояла початая бутылка водки для хозяев, объём и крепость которой за время их отсутствия не уменьшались. Образ чудного велосипеда потерял цвет и отправился в совсем уж дальний архив возрастной памяти… а ягнята перестали кричать.
Но через год что-то пошло не так! С участка по очереди пропали обе собаки, на что смотритель возбудился до ажиотажа, заявляя о некоем тигре или тигрице, которая и стащила животных… той самой, кстати!
– Я решил было, что всё закончилось, но она пришла. Думаю, она пришла за мной, у неё разодрано как раз то ухо, – при этих словах бывший подследственный не выказал страха, его беспокойство носило иной характер, так переживают нежданную встречу с любовницей, которая годами не переставала сниться…
Хозяин усадьбы обратился к знакомым из Центра «Амурский тигр», которые прислали своих инспекторов, следов большой кошки они не обнаружили, а вот в месте расправы над одной из собак было множество отпечатков человеческих ног, судя по размеру женских, что озадачило уже судью, и уже он начал выдвигать версии одна экзотичнее другой. Добраться до чего-то вменяемого в его рассуждениях не получилось, а в соседних селениях стали пропадать псины, и процесс шёл по нарастающей! Кстати, кто-то тоже, и не один, видел полосатую бестию, что стало общей проблемой обширного района, решать которую предлагалось кардинально, а именно отловить краснокнижное животное – об убийстве речь не могла идти в принципе!
Смотритель же стал замыкаться в себе, к телефону долго не подходил, пропадал на день-два, а при встрече как-то виновато отворачивался, глаза всё больше прятал… а ближе к Новому году он исчез. Теперь уже Дмитрий Евгеньевич написал заявление в полицию, которая отреагировала мгновенно на обращение судьи, прислав на место соответствующих специалистов, которым не пришлось долго разгадывать загадку. Они обнаружили до леса чёткую череду следов, очевидно, нужного персонажа. Однако самое странное, параллельно им от самого забора расположилась другая цепочка, состоящая из отпечатков лап большой кошки, идентифицированных впоследствии как тигриные. Дальнейшие поиски результатов не дали… что ж, похоже, и он присоединился к сгинувшему Сорокину…
* * *
Между отрогами Сихотэ-Алиня и Буреинским хребтом, в точке с координатами вместо названия, несколько лет назад стали замечать тигра, а больше его следы, что было дивом для столь суровых широт русского Дальнего востока. Животное к населённым пунктам не выходило, охотников не трогало, как и домашнюю живность, – места там всё ещё обильные дичью, и незачем одному хищнику встречаться с другим, выигравшим в планетарной битве за право взирать с вершин пищевой пирамиды. После зверюга куда-то вроде как исчез, но в один месяц водители нескольких вахтовок и лесовозов наблюдали уже двух полосатых кошек, то спокойно дефилировавших по насту зимней дороги, то резвящихся в пролесках неподалеку, не обращая внимание ни на машины, ни на людей. Что странно, двигались они не один за одним, как у зверья принято, а шли по-приятельски рядом, буквально плечом к плечу, а ведь тиграм несвойственно общество друг друга – это всегда одиночки. Впоследствии тем же порядком их нечасто, но наблюдали в разных местах округи, включая вершины самых высоких сопок, где те часами сидели молча, как бы в задумчивости взирая на туманные или морозные дали. А прошедшей весной один из местных шаманов заявил, что у пары появился котёнок, и они блуждают по своим угодьям уже втроём, но это неточно…
Что это такое вообще? Нарождается некий новый вид тигров, называть который амурским уже не придётся из-за существенной смены дислокации? А может они и раньше проживали в столь жёстких условиях, а мы и не знали об этом, в своей непреодолимой пассионарности выйдя к их обиталищу только сейчас?
В любом случае полосатые красавцы не мешали людям, они жили своей параллельной жизнью, отличной от людских страстишек. Они знали цену себе и дальше будут её знать, невзирая на наше отношение к их понятиям.
Про Сорокина все забыли, дело о его пропаже перешло в разряд висяков… «Каждому своё», – как-то сказал колонок, пировавший с воронами на гниющей туше злобного медведя.
1 февраля 2026 года, Владивосток