Алексей СМОЛЕНЦЕВ 
Алексей СМОЛЕНЦЕВ
А ВЫ САМИ ПРИХОДИТЕ…
Малая Пасхальная проза
Господи, где же Ты?
Вот скажут нам – здесь Господь или там. Не верьте… Но где же?
Господи, где же Ты? Спрашиваю русскою речью, касаюсь глазами строки, стою поперек потока, вдоль – не прочесть, вдоль – это жить, это стремиться вместе с потоком, совершиться в течении реки, стать совершенным…
Тогдá áще ктó речéтъ вáмъ: сé, здѣ́ Христóсъ, или́ óндѣ: не ими́те вѣ́ры…
…Русская речь стремится поперек моего существа, звучит не в звуке, не в букве; интонация речи и смысл увлекают меня. И я бы и рад увлечься совершенно, да не готов – еще не совершенен, не совершаюсь, поэтому в русской речи стою поперек. Русская речь – это не просто язык, а еще и Богослужебный язык. Русская речь в её звучании есть само Богослужение. Русская речь более Богу служит, чем людям.
Людям что важно – смыслы? А Господу наши смыслы зачем? Он Отец первоначальных смыслов, к которым мы, как ни бьемся, пробиться не можем. Смыслы – нам нужны, человекам. А Господу – что от нас? – Бýдите ýбо вы́ совершéни, я́коже Отéцъ вáшъ небéсный совершéнъ éсть. Прямая речь, прямою речью речет к нам Господь.
Ударения идут по русской речи, как дождинки, не бьют, замирают над буквой, словно перст над клавишей музыкальной, – а под клавишей нотка, звук – парят, согласно с нотным станом. Персты дождя, дождинки – это не удар, не ударение, это стремление, ритм, интонация. И совершенство также. Бýдите ýбо вы́ совершéни… это не переложить, не перевести, это только так и надо читать, как написано, слышать, как сказано, прямою речью, речью Божией, реченькой русской речи. И делать надо, а как делать? Делать надо наоборот, кто хочет большим быть, пусть научится – быть меньшим. Стремишься к совершенству – открой всю бездну своего несовершенства, святость начинается не от «я – святой», а от – «первейший из грешников аз есмь», здесь парит ударение.
Не ими́те вѣ́ры… Но где же Ты, Господи…
Сé, прéжде рѣ́хъ вáмъ. Прежде Ты упредил нас, сказал, рек нам, открыл, наоборот; то есть, если скажут нам здесь или там – Ты, не иметь нам веры в это, не верить. И если скажут нам:
А́ще ýбо рекýтъ вáмъ: сé, въ пусты́ни éсть, не изыди́те: сé, въ сокрóвищихъ, не ими́те вѣ́ры…
Не надо нам ходить в пустыню, а что такое пустыня – предел бедности, высшая степень, совершенство бедности; не надо искать Тебя там, где нет ничего, но и там, где есть всё, в пределе богатства – в «сокрóвищихъ», комнатах потаенных, сокрытых, скрытых от взоров, – не иметь нам веры в том, что Ты там есть.
Но, Господи, где же Ты?.. Стремительна русская речь, мгновенна в миг совершения, осуществления, совершенства:
Якоже бо мóлнiя исхóдитъ от востóкъ и явля́ется до зáпадъ, тáко бýдетъ пришéствiе Сы́на человѣ́ческаго…
Русское Богоискательство не слушает русской речи, отсюда и несовершенство поиска, чем больше ищет, тем дальше отстает и погибает в пустыни безводней, и угасает во тьме ложных сокровищ, потаенных темных комнат. Ищет Богоискательство русское там, где не ищут, там, где нет Его, там, где говорят ему, – ищет, а Его нет там, не было и не будет.
Господи, Ты Слово, но не ищешься в словах; молния бывает от востока до запада, такую молнию нельзя не видеть: даже если глаза закрыты – увидишь, почувствуешь молнию, почувствуешь, какая она – от востока до запада, потому что другой такой не бывает, одно такое чувство будет у тебя, и ты поймешь его, ты узнаешь – так будет пришествие Сына человеческого. Иди, человек, ищи молнию, здесь она или там? Иди – ищи, много найдется желающих рассказать, подсказать тебе, чего сами не знают, не видели. Не ходи, не ищи, вот и предел Богоискательству; молния отыщет тебя, и ты узнаешь, не ошибешься. Да как же не ошибиться, Господи?
Идѣ́же бо áще бýдетъ трýпъ, тáмо соберýтся орли́…
То есть, когда человечество умрет уже во грехе, когда окончательно приобретем мы новое качество, качество тела без души? Но тогда уже нам не к чему будет видеть и слышать…
Но пока не поздно еще, пока еще Любовь долготерпит, как узнать, как отыскать Тебя, Господи, где Ты…
День Победы в Гефсиманском саду…
…Что ми шумить, что ми звенить давечя рано предъ зорями… Рано-рано и, правда, накануне звенело до зари еще заревой, пламенной в солнечной звени её, и взывало колокольчато, рассыпчато, радостно – сквозь тьму-тьмущую шумело, звенело, разливалось взахлеб: Христос Воскресе! Шум, казалось, всполох, бушующий во всю вселенную, а тишина была великая – даже и пламя свечек не угасало, шум и тишина вместе, разве бывает так? – Так и было, давеча, рано пред зорями…
…Шумит и звенит вновь, сей час сего дня, утра раннего… Штанги троллейбусные в черных прочеркнутых проводах, машин шум, города говор – всё празднично, легко, живо. Первым утром уже не правило читаю, а Часы Святой Пасхи: …адову разрушил еси силу и воскресл еси, яко Победитель, Христе Боже…
Понедельник Светлой Седмицы, ранней ранью, свет в полную силу света, солнце животворит, золотит воздух, город муравьится вовсю, транспорты всякие снуют разноцветно, люди легки на ногу, торопливы, женщины затейливы, дети радостны; троллейбус-трудяга, переваливается с боку на бок, дверями «щёлк» – поехали. На работу еду, за огромными окнами город, дома, люди, плакаты на домах – «С Днем Победы!». Вот это – да, наконец-то, проснулся мой город, родной мой, опомнился, разбудил свой народ и поздравил – С Днем Победы! Пасха, Христос Победитель, и мы вместе с Ним, победители – народ мой и город. Зачем и плакат, одна трата денег, пустая и полная; но как камню города возопить среди кварцевой жизни, прозрачной, песочной, текущей, молчащей, о главном напомнить – С Днем Победы! Очнется ли сердце народа, отзовется ли камень души человеческой – Воистину Воскресе Христос!
Седмица Светлая, день светлый и вечер прозрачен, иду на вечернюю службу, в храм с радостью иду, а обычно не ходил никогда. Как же… Пост же был, потрудился я. Пора бы и о себе подумать – новостей начитаться до одурения, читал – и в пост – читал, да все ж раза в два-три меньше, чем обычно, то есть не до одурения, а надо – до одурения. Кино еще посмотреть надо, да не одно за вечер, а два – и тоже до одурения, спать лечь за полночь, а утром еле из постели вылазить, второпях правило читать утреннее, а то и в троллейбусе дочитывать. Батюшка даже исповедь мою перебьет, удивится, брови густые седые шевельнутся недоуменно, а из-под бровей искорки светлые заиграют, как на чистой воде под солнцем ярким. Спросит Батюшка заинтересовано так, с таким интересом живым, прямо с любопытством даже: «А завтракать не пробовал в троллейбусе?». И вопроса этого хватит, чтоб перестать… на время, на некоторое время, перестать; потом – опять всё то же. Был в монастыре: вместо земли – камень, на камне – Церковь; лес вокруг, вершины дерев неба касаются, а вокруг камня – воды многие. Там тоже Батюшка-монах после исповеди моей добро и с любовью сочувственной спрашивает: «Вы же недавно в Православии?». Я отвечаю: «Недавно, Батюшка, лет двадцать…».
И в эту Светлую Седмицу «всё не так пошло» – как в этих самых фильмах говорят. У дочки большой на работе нестроения, премии лишили и несправедливо совсем. И это на Светлой! Лишили её на Страстной, а узнала она на Светлой. Впервые в этом году дочка взяла дни, неделю отпуска, чтоб в Храме все службы Страстной недели пройти. И прошла, со Христом и за Христом; за Плащаницей вместе мы с ней – с горьким трепетом пламя свечек в руках – шли, и ветер присмирел, огоньки наши выжили.
Страстная неделя всегда и горька, и тревожна, страшна мне, вижу её, чувствую – как стол просторный посреди да вдоль всей Земли Русской. Из белых-белых, чуть сжелта, плах, сколоченный без изъяна, зазора; выскоблен стол ножами большими острыми, добела выскоблен, вымыт большой водой, приуготовлен. А я, я всегда хочу быть со Христом, до Креста, и даже… Даже… разбегаюсь я вперед учеников Его, еще с Великого Понедельника бежать начинаю. Святитель Феофан Затворник, Батюшка наш, святитель говорит: «Сделай, что Церковь делает в эти Дни, и хватит с тебя». А меня не хватает на эти Дни. А дочки моей хватило – взяла отгулы и прошла путь вместе с Церковью: утренние службы, вечерние; на вечерних и я после работы вместе с дочкой был, а она со Христом стояла – прямо перед Образом Его. Спас Нерукотворный, два ангела, строгие, смиренные, по вертикали держат Спасителя Образ, на белом полотне запечатленный.
И вот Светлая Седмица, первый из первых – подарок, шлет сообщение дочка: на пятнадцать процентов лишили премии, шлет еще потом сообщение: грозят из служебного жилья выселить. У людей Пасха, а у нас вновь Сад Гефсиманский… Было так и со мной, раньше посещали чувства такие: смерти нет ни в мире вокруг, ни во мне; Пасха, и вдруг обратно всё: Сад Гефсиманский, и ты в Саду, бежать бы, как неделю назад бежал, да не выйдет – за тобой теперь пришли, не за Ним, Его взяли тогда, а ты убежал… И вот берет тебя смерть, лобзает дружески, а ты еще образумить пытаешься – друг-смерть, для чего ты пришла? А колья стучат вокруг, мечи звяцают, да только есть новое среди этого безумия, не так немного всё было в Саду Гефсиманском. Господь один остался, все разбежались, и ты бежал, неделю назад. А Господь не бежит, не бросает тебя, и не один ты окружен смертью, Он – рядом с тобой стоит, стоит спокойно, светло, крепко стоит и легко. Он – рядом стоит… Чтобы чувствовать это и видеть, стоит вернуться на Пасху в Сад Гефсиманский, стоит, если Богу будет угодно…
Дочке так выпало, а мне – больно и страшно – зачем ей так… за что? Даже в голову лезет вопрос. Почему так? Всю Страстную с Тобою была, Господи? И ответ, и сразу – просьба: Господи, будь и Ты с нею, с дочкой моей большой, со мной окаянным, маловерным… С сыном еще моим, с дочкой еще, маленькая которая, с мамой, с Батюшкой, с крестниками. Да ведь зарекался я не просить ничего – хоть в Пасху без просьб. И опять прошу. Мне бы прожить за дочку – вот и одурение родительское: не прожить надо, каждый сам живи, а молиться надо, единственное, что надо, – молиться…
Так значит, всё у дочки именно «так» и пошло; так как надо идёт всё; всё как надо идёт, и надо только молиться.
О Руская земле, О Пасха…
И пошел в Храм, на Службы пошел, на все Вечерние Службы Светлой Седмицы, впервые за двадцать лет «моего православия» пошел. Пришел…
Пасха священная нам днесь показася, Пасха нова, святая, Пасха таинственная, Пасха всечестная, Пасха Христос Избавитель, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха верных, Пасха, двери райския нам отверзающая, Пасха, всех освящающая верных.
…Вошел в Храм во время торжественного этого пения, батюшки и диаконы перед распахнутыми Царскими Вратами стоят, свечи пламенеют, облачения красные реют-рдеют пламенно – ни земли, ни неба, Пасха во всем, везде Пасха; Рай вокруг и двери за спиной моей отверсты… Задумался бы – не дерзнул бы войти. Как это в Рай, будучи сеном да в пламя?.. Не задумываемся мы, в Храм по привычке входим… Отбросит однажды от дверей, как преподобную Марию Египетскую. Один раз преподобная Мати Мария в Храм вошла Милостью Божией и Сорок лет потом Господу долг жизни своей возвращала. И Причастие Святых Христовых Тайн позволила себе только, когда время исполнилось пред Господа предстать… А мы заскочили в Храм – выскочили, захотели – пошли на службу, а нет так и нет: вчера был, каждый день ходить, что ли? А жить-то каждый ли день хочешь, или как? Может, через день попробуешь жить… и в троллейбусе завтракать тоже, может, попробуешь?..
Вошел я в Храм по привычке, привычно вошел… страшно сейчас сказать, но нехотя даже вошел. Всю же Неделю ходил перед этим, и Пасхальную еще службу; сам митрополит служил до рассвета до самого, уже развиднелось, как домой пошли мы с дочкой, – и это только что, и снова – в Храм. Вошел безумно, бездумно вошел, и окатило-охватило – Пасха, бушует Пламя… Зеленый Шум – это на Троицу. Он зеленеет листвой молодой, ветер верховой ровный тянет по кронам высоких дерев, завораживает сердце и душу. Шум… А на Пасху – Пламя идёт-гудёт, торжествует… здесь. Не в Храме даже, а во Вселенной Православия, потому и – Вселенское. Не образы, Образ Храма – Образ Вселенной, а Жизнь, самое твое существование сиюминутное вдруг вовсю и вместе со всей Вселенной пламенеет, не вверху, а вокруг тебя и вместе с тобой, занимает тебя всего самого, обымает…
Пасха красная, Господня Пасха, Пасха всечестная нам возсия. Пасха! радостию друг друга обымем. О Пасха, избавление скорби! ибо из гроба днесь яко от чертога возсияв Христос, жены радости исполни, глаголя: проповедите апостолом
…И я – восхищен, и замер, восхищенный… Ожил, возопил: Господи, да как же я себя обкрадывал, да как же это надо себя ненавидеть, чтобы жить – как я живу… в Светлую Седмицу лишить себя Храма! Господи, как терпишь Ты нас, что же творим мы, люди, русский народ мой, мое население земли моей родной, что же мы с собою и со своей землей делаем, как же мы после этого Господу в глаза смотрим?.. А ведь не смотрим, не выдержать бы всей Его Любви, если бы в глаза прямо… В Храме – Счастие, да Храм – безлюден, словно пуст: вот горечь, беда земли Русской, вся беда наша Светлой Седмицей, Радостью Пасхальной просвечена. Беда наша – Храмы наши безлюдные, не полупустые, не наполовину, а совсем обезлюдевшие. Десять человек прихожан, от силы пятнадцать, да певчие, хор пятеро, может… И всё, на весь Соборный, главный наш Монастырский Храм, в честь Успения Божией Матери, не тысяча, не полтысячи человеков – вместил бы Храм, да человек не вмещает, два неполных десятка – и всё, всё… И сей час, как тогда –
по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть трупиа себе деляче, а галици свою ръчь говоряхуть, хотять полетъти на уедіе… О Руская земле! уже за шеломянемъ еси…
Да не за шеломенем же! Здесь же в Храме Русская земля, и Господь здесь… сего дня, сей час…
А́ще ýбо рекýтъ вáмъ: сé, въ пусты́ни éсть, не изыди́те: сé, въ сокрóвищихъ, не ими́те вѣ́ры: я́коже бо мóлнiя исхóдитъ от востóкъ и явля́ется до зáпадъ, тáко бýдетъ пришéствiе Сы́на человѣ́ческаго: идѣ́же бо áще бýдетъ трýпъ, тáмо соберýтся орли́…
…Народ мой, град мой, земля моя, люди русские, да нам бы хоть бы как воронам собраться, пусть бы по-галочьи на добычу собираясь, уедия ради, да своею речью говорить…
…Радость бушует во всю Вселенную Храма, Пламя пламенеет, Свет животворит. Чудо какое! Где, спрашивают, Чудо сегодня? А мы им, вопрошающим, вот, мол, Благодатный огонь у нас, Православное именно Чудо, на Пасху. Это раз в году? Господи, да ведь каждая служба Твоя в Храме Твоем – Благодатный огонь. Когда и легкий Огонь, а когда и бушует Пламя, а в нём – святися! – святится Новый Иерусалим и Купина неопалимая в нём всегда, и мы с ней, в раю, в Храме. На Пасху только явственней всё: и Свет и Пламя… И Господь, да вот же Он. Здесь, в Храме! Господи, да я же читал – как молния, так и думал, сверкнешь Ты, Господи, воссияешь. И надо углядеть успеть, увидеть, понять, почувствовать… как молния. Да ведь молния оглушит взор, оглоушит, ошарашит душу: мгновение, мановение, просверк, исчезающий без следа. Так ли Господь? Сказано же, не как молния, а как молния исходит и видна бывает, то есть ясно также увидим, почувствуем. И… останемся, время прекратится, а сияние Молнии останется с нами, и мы с Ним. Но здесь же Господь, уже здесь в Храме… Как молния исходит от востока… А Восток распахнут сегодня, сей час Царскими Вратами открыт взору, и Молния неугасимая, благодатная Молния животворит, сияет, живет сиянием от алтаря во весь Храм, во все пространство, даже до запада, до входных и так же распахнутых западу дверей Храма. Только это не молниеносная молния, не ледяная в сиянии, а добрая, теплая, живая радостию во весь простор Вселенной…
И отче диакон выходит с кадилом, реет, зиждется струящийся, малый, едва заметный фимиам ладана, чуть слышно цепочки-колечки кадила текут друг о друга, звонче, звончее, и вот уж клубы, марево трепетное из цветов, ароматов древесных, небесных, не запах вдыхаешь, а простор, пространство вбираешь обонянием…
Кадильница мала, как две птицы малые, что продаются за два ассирия, в двух ладошках затаишь осторожно, утешишь как сердце, а – стремительница, летательница благоговейная весь Храм окружит, весь простор исполнит благоухания, всю вселенную напоит ароматом видимым сизоватым, клубящимся прозрачными облачками… Радуюсь: хорошо, что конечна Вселенная в Пресвятой Троице, хорошо, что человек конечен во Христе… А иначе как и куда расширялись бы мы на Пасху, когда отверсты Царские Врата, и вместо преграды – отрада. Здесь Господь, в Храме. Господи, неужели Ты всегда в Православном Храме? Всегда – здесь, когда ни приди, Ты всегда в Храме, Ты всегда ждешь меня? Ни в Раю, ни в аду, ни на небе – здесь на земле, в Храме Вселенского Православия Ты ждешь меня всегда… А я все молнии жду – Тебя увидеть… Дождусь ведь однажды – не приведи, Господи… Благодарю Тебя, Господи… и другие безумные слова… Обаяние ладана завораживает, не пахнет, а раскрывает благоухание Райского Сада здесь на земле… И вот здесь более Райского Сада Сам Господь здесь, здесь – не где-то здесь в Небе, не где-то здесь на Земле, а рядом, рядышком в твоем городе, в ближайшем к тебе Храме, два шага или десять – и вот он, Дом Божий, Храм Православный. И в Доме, всегда Дома, Господь… А мы, мы зачем же мы свободным своим выбором бездомны?
Сам я не свой… Не помню, как служба истончилась, смирилась, утишилось Пламя, как вышел из Храма – сам не свой я, а может, впервые именно сам в себе самом, в том, которого Господь Любовию Своей взыскует…
Стал отныне вечером на Службу идти, и вновь корысть – хожу за дочку молиться, и молюсь, вроде. Молитва моя… удивил я однажды Батюшку – частенько я его удивляю: на исповеди произнес, молюсь я, мол, так и так; удивился Батюшка, только уже без искорок всяких, а строго удивился: ты – молишься? да ты – на диване больше лежишь! И – молчит Батюшка, и я – молчу, я за это его молчание столько и про себя и про молитву понял, что думал – рухну сейчас, и рухнул на колени – Господи, помилуй… И Батюшка накрыл Епитрахилью, разрешил. Пытаюсь за дочку молиться, а ведь в Храм лечу от радости, ног под собою не чуя, разве честно это? За дочку тревога искренняя, прошу у Иконы Спаса: Господи, будь и Ты с ней, как дочка с тобой была в Страстную Неделю, как и я пытался быть с Тобой, и еще молюсь – отцовскую молитву за материнскую сочти, и еще молюсь: да будет не яко же я хощу, но яко же Ты, Господи, да будет Святая Воля Твоя и Великая Милость Твоя с рабой Божией, дочкой моей…
А вы сами приходите…
Где же Ты, Господи…
Гóсподи, покажи́ нáмъ Отцá, и довлѣ́етъ нáмъ. Глагóла емý Иисýсъ: толи́ко врéмя съ вáми éсмь, и не познáлъ еси́ менé…
Толико время в Православии я, толико время в Храме Православном, и вот открылось вдруг в Храме Господь, всегда в Храме Православном, даже священник не всегда в храме, а Господь – всегда. И не только ведь в Пасху. Самой тихой, самой кроткой вечерней службой – в Храме Господь, здесь на земле, в храме православном. И в Образах, Иконах, и на Кресте, но и Сам Он лично – здесь всегда в Храме. Но ты не только в храм войди, ты в службу войди, войди в речь русскую Богослужебную, не понимаешь её? А состав воды всегда вспоминаешь, когда жажду утоляешь, когда в зной в прохладу реки входишь, всегда ли – нет, но ведь пьешь, окунаешься и – хорошо тебе. А как же формула химическая? Так и без формулы хорошо. Вот так и войди в Богослужебную русскую речь, чтобы хорошо тебе стало и было впредь – хорошо. И вдруг узнаешь: здесь Господь, это Он солнышком подсветил икону Пророка Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, как раз на поминовение имени, это Он руку у Батюшки при помазании чуть придержал и кисточка полиелейная вдруг, словно одним волоском, наитончайшим, прошла по лбу твоему, сверху вниз – сначала, а потом – справа налево, и Дух в тебе захватило, как в самолете, в детстве, при взлете…
Господи, где же Ты? – спрашиваем, все ищем Тебя, с Тебя спрашиваем, а и надо только себя спросить: где же я сам, почему до сих пор я не в храме, служба вечерняя с пяти часов идет, а уже пятнадцать минут шестого, а я до сих пор не в храме, но ведь успею же; рядом храм – должен успеть.
Богоискательство русское, пустыни прошарило и комнаты потаенные обыскало, не обрящет Христа никак, и то ему, Богоискательству русскому, не так, и это не эдак, все считает до десяти, а потом искать идет, а в храм православный заглянуть не удосужилось.
Все по былым временам спрашивал у Батюшки: я, Батюшка, к исповеди собираюсь, так будете ли в пятницу служить? в среду будете ли служить? И вижу – не по сердцу Батюшке вопрос такой, но крепит Батюшка сердце, скрепляет, отвечает.
Но однажды иначе ответил:
– А вы сами приходите…
После этого я спрашивать перестал, понял – за себя надо отвечать, готовишься к исповеди – так и готовься, сам в храм приходи. А если Богу будет угодно, так и Батюшка будет…
Господи, где же Ты? Будешь ли Ты, Господи, на вечерней службе в четверг, в этот четверг, будешь ли?
…А вы сами приходите…
Идѣ́же бо естá двá или́ трié сóбрани во и́мя моé, тý éсмь посредѣ́ и́хъ
…Было, в некоторое время со мной, в самом истоке моего Православия: близ истока Волги городок старорусский, притихший, как старое, забытое русло реки, старица, то есть… Первая Пасха моя прошла, сбылась трудной бесконечной службой, с которой чуть не сбежал я, но – не сбежал; и Первое мое, которого совсем, вовсе недостоин я был, не знал, не понимал, как готовиться надо, сейчас – понимаю, понимаю, что более и более недостоин, чем первый раз, ибо – понимаю, а что творю… И не знал я тогда еще, что Пасха не проходит, не перестает, идет еще Светлая Седмица… Идти было некуда мне в городке этом старорусском, знакомых не было, а храм знаком был, и пришел к вечеру, к службе как раз. Пусто в храме, Батюшка проходит, занят делом, готовит что-то к службе, видимо, а людей нет ни одного, один я, а Батюшка сосредоточен, в движении все, в деле. Спрашиваю: «Батюшка, а людей нет никого, будет ли служба? может, не будет, людей нет ведь?». Отвечает Батюшка: «Мы не людям служим – Богу…».
И уже из алтаря голос его донесся, другой совсем, чем тот, отвечал мне которым. Началось Богу служение… И чуть далее вверх по течению службы – служба вверх всегда течет, по течению службы – это и значит вверх, – девочка в храм вошла, малая девочка, кнопочка такая человеческая, смугленькая, волосики черненькие, глазки чуть в роскось, не славянского роду, я еще подумал крещенная ли? А платьишко у ней с рукавом длинным, но такое, что и смотреть на него зябко, – легонькое, а в храме не прохладно, холодно в храме. Пасха ранняя, весна поздняя, стены – камень древний, а девочка, как вошла, как встала, замерла словно; я – ломоть такой, человеческий, не стою, а с ноги на ногу переминаюсь, по сторонам смотрю, на иконы, на роспись храма, а девочка – столбиком живым, даже не видно, что дышит и – не шелохнется, и не уходит. А служба течет бесконечно. Как я сообразил тогда, а словно и не соображал, само собой, я в куртке стоял, в толстой кожаной куртке, а под курткой и кофта еще шерстяная, ведь не только в храме холодно, на улице – тоже. И вот снял я куртку, за плечи взял и на девочку опустил. Она не шелохнулась – как не заметила, а у меня на сердце теплее стало и служба роднее, что ли, стала, или я службе; время перестало считаться, томиться, вровень словно пошло всё во мне, вровень со службой…
Ничего не знал я тогда про Бога, о Боге, о Православии и не знал и не понимал. Ни о Церкви, ни о том, что христианства нет без Церкви, Православия без Церкви нет – не знал ничего. А оказалось, и не надо было ничего знать, чтобы встретить Христа на вечерней службе, в старорусском городке, в русском православном храме; нет, не увидеть Христа, конечно, не увидеть, но встретить именно Его, почувствовать Его участие здесь в службе, Его Самого почувствовать – неведомым чувством ни разу в жизни до того не испытанным, может лишь в детстве, при взлете самолета. Но там резко, именно резко – захватывало Дух в солнечном сплетении, а на службе не захватывало. На службе словно отпускало там что-то, освобождалось. Я это чувство точно не знаю, у меня еще тогда язва была и болело в правом боку и вверх к солнечному сплетению отдавало; я даже кулак под правое ребро нижнее пихал, зажимал словно боль и чуть легче было. Но чувству боль мешала, и вспомнить сейчас мешает, язвенную боль как сейчас помню, а это чувство, оно как сквозь боль, больше боли, явственней. Хорошее чувство – и тесное, теплое, там где Дух, и безграничное какое-то, больше храма, большее городка, больше снега, нетающего, большее весны, больше целого мира, и мира вселенной больше, больше всего, что ни есть на белом свете, и самого белого света больше, больше и неба и земли, видимых всех и невидимых… И вдруг умещающееся радостно – в храм, в алтарь, в сердце, в Дух, в сплетение солнечное. И начинающее звучать, умещаться в Богослужение, в речь, в реченьку русской речи, стремящуюся светло в крутых берегах Православного Храма…
Не людям мы служим – вместе с людьми служим Богу… должны бы вместе служить…
Где же вы, люди, люди русские? Будете ли завтра на вечерней службе? а в четверг будете ли, а в среду?..