Илья МИРОНОВ. В ГОСТЯХ ХОРОШО, А ДОМА ЛУЧШЕ. Из цикла «Мои путешествия»

 

Илья МИРОНОВ

В ГОСТЯХ ХОРОШО, А ДОМА ЛУЧШЕ

Из цикла «Мои путешествия»

 

ЯБЛОКИ НА СНЕГУ

 

На выпавшем ночью пушистом снежке яблоки казались притихшими бесхвостыми снегирями с клювиками-плодоножками, чуть выглядывающими из-за розовых боков. Они гулко плюхались в белизну первого снега, уже начинающего под первыми лучами солнца темнеть и готового к полудню исчезнуть бесследно.

Толик сбивал яблоки с деревьев длинной палкой, давно предназначенной для этой цели, я же с диким восторгом кружил по саду и собирал крупных перезревших «снегирей» в плетёную корзинку. Восторгаться было чему: у нас в Забайкалье крупноплодные яблони не выдерживали морозов, и мы довольствовались мелкими яблочками – ранетками, а посему один только вид висевших на деревьях огромных прекрасных плодов изумлял и завораживал.

В украинское село Носачево, куда однокурсник Анатолий пригласил меня в гости на ноябрьские праздники 1979 года, мы приехали накануне, ближе к вечеру. Во дворе большого кирпичного дома с крышей из жести завершалась побойка – заготовка на зиму мяса домашнего кабана.

– Не поздновато?

– С раннего утра этим заняты. Мясо варили на тушёнку, кое-что маринуется для копчения, сало уже засолили, фарш изготовили и сейчас колбасу начиняют. Обычно этим на другой день занимаются, но нас сильно ждали, хотят угостить получше.

– Ничего не выбрасывается?

– Ну как же? Пятак и роговица копыт, – улыбнулся Толик. – Да и они чаще всего пережигаются с вываренными костями на удобрение.

Пока не стемнело, мы совершили небольшую экскурсию по усадьбе, в которой наибольшее моё восхищение вызвал огромный плодово-ягодный сад, где деревья и кусты не спешили освобождаться от пёстрой осенней листвы и остатков богатого урожая. Узнал, что основные хозяйственные постройки, включая облицованный кирпичом дом, были глинобитными. Как и во всём селе.

– Завтра покажу, кое-где и соломенные крыши увидишь, – пообещал друг.

– А баня где?

– Нема бани. В селе нема ни одной бани. Моемся в железном чане. Летом во дворе, зимой в доме.

Я поёжился. Представить себе жизнь без бани было невозможно. А люди ничего, живут.

Вечером в доме собрался небольшой круг гостей – ближайшие родственники и несколько соседей, которых принято приглашать на мясную свежинку, как и у нас. В наших краях стол в этот день имел главным блюдом жаренные вперемешку мясо, сало и некоторый ливер в больших общих сковородах – жарницах. В дополнение присутствовали хлеб, солёные огурчики, помидоры, квашеная капуста и что-нибудь на десерт. Ну и, конечно, мужчинам водка, женщинам – красное вино.

Жарниц на украинском столе не было, а горячее мясо со шкварками подали в двух глубоких чашах. На различных тарелках аккуратно лежали ломтики языка и сальтисона, студень, ещё жареная кровь и три вида колбасок, рядом высились горки свежеиспечённых пирожков с ливером и хлеб, именуемый паляницей. Капуста квашеная присутствовала, но не сама по себе, а вместе с мочёными зелёными яблоками и дольками мелких солёных арбузов. В вазах лежали фрукты из собственного сада – кружочки яблок и груш, сливы. Горячего чая не предлагали по той причине, что здесь его никто не пил, предпочитая соки и компоты.

Стол буквально ломился от яств, и всё это служило добротной закуской к домашней красной наливке, но главным образом к горилке, которая посредством кувшина разливалась по рюмкам несчётное количество раз. Кувшин же постоянно наполнялся из стоящего рядом целого ведра огненного напитка литров этак в десять.

Горилку на селе варили из сахарной свёклы – буряка. Вместе с зерном они служили основным видом производства. Каждому колхознику помимо основной работы выделялся засеянный свёклой надел, который мог достигать восьми гектаров. Поэтому Толику с братом приходилось всё лето помогать матери обрабатывать посевы. Но и платили за труд неплохо – до десяти мешков, а то и больше разрешалось брать по цене в два раза дешевле, чем в магазине. Сладкий продукт в огромном количестве использовался при переработке фруктов и ягод и для подкормки пчёл. А уж на горилку уходила и вовсе чуть не половина всех его запасов.

– А что, сынок, бывал ты на военном аэродроме в посёлке Восточном? – спросил меня дед Антон после второй рюмочки.

– Н-нет! – заикнулся я от удивления.

– До чего же у вас в Бурятии красивые места! – воодушевлённо продолжил старик. Мы в самоволку бегали купаться на реку Уду. Большая, течение очень быстрое. А какие вокруг горы и сосновые леса! Река Селенга и железнодорожный мост через неё вообще сказочные, никогда не забуду. Так же, как и морозы! – весёлым смехом сопроводил он свои воспоминания.

Оказывается, дед в 1942-1943 годах служил на аэродроме Улан-Удэнского авиазавода, обслуживал истребители И-16, бомбардировщики Пе-2. Всегда мечтал после войны побывать на Байкале с детьми и внуками, но не удалось.

Вопросов ко мне о жизни в Забайкалье было множество. Изредка они прерывались возмущёнными репликами тёти Лиды – мамы Анатолия:

– Вы дадите, наконец, гостю покушать, нет?

После чего звучал тост, мне обязательно что-нибудь совали в переполненную тарелку, давали передохнуть и продолжали спрашивать дальше.

В какой-то момент Толик хитро подмигнул мне и произнёс:

– А давай-ка, друже, заспевай нашу!

Несэ Галя воду, коромысло гнеця,

За нэю Иванко як барвинок вьеця…       

Компании явно пришлось по сердцу, что студент из далёкой Сибири поёт их народную песню, да ещё немного понимает и говорит по-украински. После нескольких дружно исполненных украинских и русских песен тётя Лида предложила:

– Не прогуляться ли вам, хлопцы, до клуба? Торжественное закончилось, зараз концерт начнётся. Проветритесь!

Прилично навеселе мы заявились в местный очаг культуры и скромно устроились на заднем ряду. Сходство носачевского клуба и моего родного старозаганского поразило: такая же небольшая сцена, продолговатый зал, две печи для отопления; в первых рядах бабушки и тёти с малолетками, посредине редкие семейные пары, а сзади неугомонная молодёжь. Многие зрители, так же, как и у нас, тайком грызли семечки.

Сценарий праздника казался довольно банальным, но зато концерт буквально пленял своеобразием языка, танцев и одежды местных самодеятельных артистов. От рубах с яркими вышивками, поясов и многочисленных лент рябило в глазах, красные сапожки девчат значительно усиливали внимание к стройным ножкам, а красота голосов и их гармония были просто великолепны.

Домой вернулись не поздно, однако гостей уже не застали. Глава семейства спал, а вот беспокойная хозяйка, без устали хлопочущая по дому, тут же снова усадила нас за кухонный стол и присела полюбоваться «гарными хлопчиками».

– Мамо, – ласково произнёс Толик, – та идите вже спати! Скока ж можно? Вы за день и не присели толком!

Мамы, мамы! Как же вы все похожи божественной любовью к своим чадам! Любовью, стоящей выше всех других человеческих чувств. Любовью, которая не угасает в жизненных обстоятельствах, с какими бы лишениями они ни были связаны. Эти лишения грубо впечатались в мозолистые натруженные руки, проложили широкие борозды горестных морщин, затаились многократно испытанной печалью в глубине сердца. Время меняет матерей, но их дорогие глаза, вечно молодые родные голоса и улыбки остаются для сыновей и дочерей неизменными, сколько бы ни минуло лет. Материнская любовь священна. Научиться у матерей любить – не в этом ли один из великих смыслов рождения на земле?

Неимоверное обаяние сидящих рядом матери и сына вызвали глубокое уважение к ним, всколыхнули чувство любви к моей маме, во многом похожей на тётю Лиду, и тоску по ней. Невольно я вполголоса запел, и Толик сразу подхватил:

Ридна мати моя, ти ночей не доспала,

И водила мене у поля край села,

И в дорогу далеку ти мене на зори провожала,

И рушник вишиваний на щастя, на долю дала.

…Несмотря на выпавший снежок, утро оказалось солнечным и тёплым.   После чудесной «охоты» на яблоки-снегири и обильного завтрака, мало чем уступавшего вчерашнему ужину, нам было предложено сходить в магазин. От внимания заботливой тёти Лиды не ускользнуло то обстоятельство, что я маюсь без чая.

Дорога на улице уже подсохла. Мы не спеша шли по ней, разглядывая за невысокими палисадниками тщательно побеленные дома. Располагались они, как правило, в глубине дворов и выходили окнами фасадов в насаждения домашних садов. Строений из круглых брёвен или бруса не было видно, глухие высокие заборы отсутствовали напрочь. Наконец в одном из дворов нами была замечена соломенная крыша над хозяйственной постройкой. Выглядело это совершенно необычно и сказочно красиво.

Магазинчик продолжил череду удивительных для меня нюансов украинского бытия. С виду неказистый и простенький, как множество наших «дежурок» с товарами первой необходимости, внутри он буквально был напичкан острейшим дефицитом: на полке дружным рядком выстроились пачки чая, которого на моей малой родине не видели уже давно – индийский со слоном на картинке, цейлонский, байховый плиточный, краснодарский!.. На полках присутствовала водка «Столичная», «Экстра», «Пшеничная». Эти марки не удивляли, но рядом открыто стояли «Перцовая», а ещё невероятнее – «Московская»! Та самая, с зелёной этикеткой!

– Это как? – только и сумел я выдавить, ошарашенный увиденным.

– А тебе что, горилка не нравится? Давай водки купим, только нас дома засмеют, – вполне резонно заметил Толик.

Отрицать явные преимущества горилки было глупо, поэтому я купил исключительно для себя мизерную пачку индийского чая.

По возвращении домой мы отнесли в погреб пару ящиков с домашними заготовками.

– Не погреб, а станция метро! – заметил я, спускаясь по длинной пологой лестнице, ведущей к двойной двери.

Внутри просторного помещения на полках в три яруса хранились припасы: вверху – несметное количество банок разной ёмкости с консервированными плодами абрикосов, черешни, вишни, сливы, яблок и груш, с вареньем из смородины, малины, крыжовника и клубники; ярусом ниже – всевозможные овощные салаты из капусты, огурцов, помидоров, перцев, баклажанов, кабачков, моркови, а ещё домашняя тушёнка и солёное сало; на нижних полках – картошка, яблоки, груши, грецкие орехи. Посредине, на полу, стояли дубовые бочонки с квашеной капустой (с яблоками), солёными грибами, арбузами, огурцами и помидорами. В потолок для копчёностей разного вида и домашней колбасы были вбиты крюки, на которых пока висели лишь опалённые куры для борща.

– Понятно теперь, почему товарооборот в магазине никакой, – усмехнулся я.

– В погребах, как и в метро, многие спасались в войну, – ответил Толик. От голода, холода, от бомбёжек. В нашей хате немцы штаб устроили, так семья у соседей жила всю оккупацию. Во время боёв прятались в их погребе. Айда, что-то покажу!

Мы вышли в огород и подошли к неглубокой, заросшей травой впадине у дальнего забора.

– На этом пригорке в августе сорок первого наш пулемётчик в одиночку бился. Его окоп минами обстреливали, снайперы по нему работали. Боец полдня держался, отход своих прикрывал. Не давал фрицам продвигаться, пока от ран сознание не потерял.

Друг помолчал, а потом указал на спасительный погреб:

– Оттуда видели, как фашисты его штыками добивали, потом куда-то утащили. Мы не трогаем это место. Траву только подкашиваем, мама цветочки сажает.

– Не удалось установить, кто это был?

– Нет. В этих местах столько братских могил, столько безымянных лежит! Это они и есть «без вести пропавшие». Может, и из твоей деревни кто в нашей земле покоится. Бог знает…

Вскоре опять подошли гости. Был шикарный, но скоротечный обед, а уже спустя пару часов из городка Смела поезд увозил нас обратно в Москву, на учёбу.

Без ложки дёгтя в бочке мёда, конечно, не обошлось: на железнодорожном вокзале приятель предупредил, чтобы я говорил по-русски как можно меньше, иначе могут быть неприятности от здешней молодёжи. А ещё в купе попутчик до Черкасс, этакий типаж с картины Репина «Запорожцы», услышав русскую речь, потерял к нам интерес. Что-то недоброе мелькнуло в его глазах, когда он разочарованно пробурчал: «А-а, москали!».

К сожалению, на Украине с тех пор побывать больше не довелось. Но память бережно хранит ставших мне дорогими однокурсника Анатолия и его родственников, в особенности тётю Лиду, не умеющую сидеть без дела, но по-евангельски умеющую любить ближнего, свято помнить подвиг безымянного героя. Не перестаю восхищаться богатством украинской природы, красотой сияющих белизной хат и буйством заботливо ухоженных садов.

И словно ключом к тёплым воспоминаниям об этом путешествии всегда является образ яблок, напоминающих снегирей. Будь я художником, непременно поместил бы в центр выставочной галереи эти очаровательные розовые яблоки на снегу.

 

СТАЛИНСКИЕ ВАННЫ

 

Земля плавно и медленно плыла за бортом воздушного лайнера, создавая мнимое ощущение движения с черепашьей скоростью. Но она становилась очевидной, когда рядом проносились отдельные облака или мелькал встречный самолёт, или была видна огромная прозрачная тень нашего ТУ-154, стремительно скользящая по островам берёзового леса, изумрудным лугам и голубой водной глади.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», – гласит пословица. Очередное моё путешествие было связано с реабилитацией здоровья после операции. Врачи настойчиво рекомендовали радоновые ванны, и через год после нашего бурятского курорта «Горячинск» мне выделили путёвку в грузинский город Цхалтубо, где тоже лечили радоновой водой.

Грузия с её многочисленными источниками минеральной воды и черноморским побережьем – чудесный край для жизни людей. Особый климат и чистый горный воздух, лесопарки и древние памятники архитектуры всегда служили дополнительными факторами оздоровления и незабываемого отдыха. В своё время Иосиф Виссарионович Сталин испытал на себе эффект радоновой воды близ деревни Цхалтубо у истока одноимённой речки. По его указанию вначале там построили дачу, а позже союзные министерства и ведомства возвели огромный санаторно-курортный комплекс.

В плацкартном купе фирменного поезда Москва – Цхалтубо моими соседями оказались семейная пара инженеров-конструкторов из столицы и специалист ветеринарной службы Вологодской области. Все трое ехали на целебные источники всяк по своим причинам, о которых в первое время предпочли умолчать. Да это было и неважно: нашлось о чём поговорить попутчикам «бальзаковского» возраста, пребывающим в том состоянии, пока болезни ещё лечатся.

Симпатичное веснушчатое лицо ветеринара Николая очень мило дополняла аккуратно подстриженная густая кучерявая шевелюра, придающая голове форму рыжего шарика. Молодой мужчина был весьма добродушен, скромен и немногословен. Зато каждое его слово было обдуманным, логичным и веским. От Николая так и веяло врождённой мудростью, человечностью и добротой. Неудивительно, что через некоторое время он стал общепризнанным авторитетом.

Володя с Олей – красивая молодая пара, являлись типичными москвичами из среды рабочей интеллигенции. Довольно скоро обнаружился повышенный уровень их образования, что легко угадывалось хотя бы по географическим познаниям нашего маршрута. Равнодушие и сдержанность к плоским шуткам и анекдотам говорили о хорошем воспитании. Впрочем, аристократических замашек они также не проявили. А вот чего было в избытке у этих милых супругов, так это неприязни к властям всех уровней. В силу этого обстоятельства в их репликах преобладали критика застоя в экономике и анекдоты о партийной верхушке. Узнав о том, что я работаю в райкоме партии, они ничтоже сумняшеся стали тут же надо мной подтрунивать.

Мы с Николаем приводили веские доказательства о возможности развития экономики, способности партии уметь перестраиваться в нужный момент, но наши доводы их не переубеждали. В этих спорах отдельным аргументом со стороны москвичей явилось стремление ряда республик к выходу из Союза, а также наметившийся раскол среди соцстран в Европе.

Неожиданно доводы наших оппонентов получили поддержку 8 июля, когда поезд подошёл к городу Сухуми. По всему составу прозвучало объявление о том, что время стоянки ограничено, из вагонов просили не выходить. С тревогой пассажиры прилипли к окнам и оглядывали перрон, во всю длину которого стояла шеренга военных без оружия, но со щитами и дубинками, в касках и бронежилетах. В вагоне наступила гробовая тишина, временами прерываемая вздохами и тихими вопросами: «Ой, а что происходит? Кто-нибудь знает, что случилось?»

– Ну вот, начинается! – зловеще вполголоса проговорила Оля.

– Доруководились, – поддержал её муж. – Мало тотального дефицита, теперь ещё национальный вопрос обострится. Грузия апрель не забыла¹.

– Вот только москвичам о дефиците и говорить. Вы за пределами кольцевой дороги не знаете, как люди живут, – пробурчал я.

– Мы о всей стране говорим, – возразила Оля.

– Кому щи жидкие, кому жемчуг мелкий, – изрёк Николай.

– Хоть бы лечение нормально пройти успеть, – вздохнул Володя.

От пассажиров, севших в Сухуми, мы узнали, что в городе начались волнения из-за создания тбилисского филиала в местном университете. Абхазы посчитали, что это решение грузинской власти нарушает суверенитет их автономной республики. В городе работала комиссия Верховного Совета СССР, признавшая неправомерность действий правительства Грузии. Волнения вроде пошли на спад, но внутренние войска были наготове.

В этот же день мы прибыли в место назначения и ещё до ужина обустроились в соответствии с путёвками. При этом москвичи поселились в шахтёрском санатории, а мы с Колей в одной палате санатория Минздрава. В поведении персонала ничего тревожного не наблюдалось, к приезжим отношение было в полной мере дружелюбным и гостеприимным. Вечер и весь следующий день ушли на согласования по процедурам, их первое прохождение, ознакомление с инфраструктурой курорта и распорядком дня. Совершил я и первый выход за пределы территории проживания.

В городе особо смотреть было нечего, кроме пары магазинов и единственного кафе. Самым интересным местом оказался расположенный рядом небольшой рынок, где можно было купить всё, что душе угодно. Цены, правда, кусались сильно, но торговаться можно было вовсю. Не откладывая на потом, я приобрёл дефицит – растворимый кофе, индийский чай и зубную пасту. Остальные гостинцы планировалось выбрать в московских магазинах на обратном пути.

Сам городок Цхалтубо расположился на лесистых холмах, а санатории – в долине внизу, где раньше было заболочено, а со временем осушено и озеленено. Субтропический климат обусловил произрастание здесь таких деревьев и кустарников, как магнолия, кипарис, фундук, миндаль. Цветники с преобладанием роз встречались повсюду.

Курорт располагал огромными корпусами для проживания, каждый со своими столовыми и медицинскими кабинетами. Имелись спортивные и танцевальные площадки, а также общий клуб с кинозалом.

Сталинские ванны, куда нам с Николаем было назначено, находились в самом центре Цхалтубского парка на радоновых источниках.

Вместе с другими курортниками в десять часов утра мы заходили в общий бассейн с тёплой минеральной водой и после него шли отдыхать по палатам. В первой половине дня были предусмотрены также массаж и физиотерапия. Кроме того, каждый день я находил время работать с футбольным мячом, желая восстановить былую спортивную форму.

На третий вечер к нам в гости пришли Володя с Олей.

– Буржуи! – осмотрев палату и сделав возмущённый вид, заявила парочка в голос.

Оказывается, наш корпус был одним из самых престижных, а их страдал большими недостатками: и мебель там была старая, и санузлы общими, и лоджии отсутствовали. Хорошо, что в питании различий не было никаких. К счастью, знакомых не так уж и расстроило преимущество наших условий, просто они серьёзно по нам заскучали, а новых приятелей завести не успели.

С этой поры мы часто стали проводить свободное время вчетвером: бродили по окрестностям, купались в местном искусственном озере, немножко танцевали и много беседовали под сухое вино и пиво.

На шестой день была организована поездка в город Батуми, которая началась с двухчасовой потрясающей экскурсии по ботаническому саду, основанному в 1912 году. На ста с лишним гектарах за это время было высажено около двух тысяч растений древесных пород со всего мира. В этом «эдемском» саду наше оздоровительное пребывание в Грузии ярко дополнилось чарующе познавательным. Двигаясь по лесной тропе, мы созерцали настоящие пальмы Канарских островов, австралийские эвкалипты, один из которых удалось кое-как вчетвером обхватить, увидели островок вьетнамского бамбукового леса, восхитились красотами японской сакуры, китайской магнолии, мексиканского кипариса и множества других деревьев и кустарников.

Потом были лёгкий обед и долгое купание в Чёрном море. Много раз мы с Колей выходили и снова возвращались в море, словно пытаясь запастись его теплом и лаской на долгие годы вперёд. Предупреждение гида об опасности июльского солнца Батуми нами было проигнорировано. И напрасно! Несмотря на то, что небо было затянуто тонкой пеленой, ультрафиолетовые лучи своё дело сделали, и пришлось нам с соседом ночью смазывать спины друг другу кефиром. К обеду полегчало, но болезненные ощущения прекратились только через пару дней. Володя с Олей избежали этой неприятности потому, что благоразумно прятались от солнца под пляжным зонтом.

…Утро 16 июля началось тревожно. По радио вместо концертов Нани Брегвадзе звучала классическая музыка, персонал предупредил отдыхающих об отмене всех экскурсий и развлекательных мероприятий. Перед обедом по радио информировали о произошедших стычках между абхазами и грузинами в Сухуми. В связи с гибелью людей по всей Грузии объявили траур.

В следующие две ночи в Цхалтубо звучали редкие выстрелы, где-то бегали и кричали люди. Главный вход курорта закрывался на замок, в корпусах дежурила милиция.

После обеда 18 июля наша четвёрка решила, что не стоит испытывать судьбу и домой надо возвращаться как можно быстрее. Жить на курорте ещё пять дней никому не хотелось. Мы тотчас же отправились в Кутаиси, до которого было всего десять километров, и купили билеты на самолёт до Москвы на 20 июля. Железнодорожные билеты сдали.

Однако избежать неприятностей всё-таки не удалось. Перед ужином 19 июля я решил напоследок прогуляться известным маршрутом и через дыру в сетчатом заборе вышел за территорию курорта. Узкая тропинка вела на вершину холма, откуда открывался великолепный вид на окрестности, а по сторонам росли сладкая шелковица и чуть недозрелый фундук.

Насладившись великолепными пейзажами и дарами природы, я вернулся на территорию, забрёл на бездействующую по случаю траура танцплощадку, где находились несколько отдыхающих, и присел на скамейку покурить.

Вдруг раздались громкие голоса и топот ног. Крича на грузинском, на площадку вбежали около десятка разгорячённых и явно агрессивно настроенных молодых людей. Женщины, взвизгнув, быстро ушли, и только двое стариков да я оставались на месте. Впрочем, старики никого не интересовали.

Отступать мне уже было поздно и некуда. Воззвав внутренне к ресурсам своей храбрости, я сделал беспечный вид и спокойно встал, докуривая сигарету. Четверо грузин закружили вокруг, громко решая, что со мной делать. Один из них подскочил совсем близко и закричал, тыча пальцем в мои усы:

– Татарстан, Казахстан, Узбекистан?..

Странно, жена мне часто говорила, что моя внешность настолько своеобразна, что за своего меня могли бы принимать и цыгане, и болгары, и турки, и грузины. Но здесь не прокатило, за своего не сошёл.

– Я русский бурят, – неожиданно просипел я чужим голосом, ощущая внутри холод. Ноги предательски становились ватными.

– Ты бурят? Из Улан-Удэ? – вдруг подскочил другой, высокий и худой.

– Нет, южнее сто километров.

– А в городе часто бываешь? Я на Дивизионке, в танковом полку два года служил. Эй, этого не трогаем, свой! – громко предупредил он приятелей и протянул мне руку, представившись Ревазом.

Дальше всё было как во сне. Когда в ответ на имя одного из парней я заметил, что он тёзка Гиви Нодия, отношение ко мне изменилось радикально. Мои познания о футболистах тбилисского Динамо и их роли в сборной Советского Союза волшебным образом превратили возмутителей спокойствия в милейших гостеприимных генацвале. Сопротивляться их настойчивому приглашению «угоститься» я не стал, да и не смог бы.

В кафе под различные вина, два тазика хинкали, груду овощей и фруктов наш ужин на пятерых превратился в задушевный вечер интернациональной дружбы с выяснением нюансов межнациональных разногласий. Хорошо помню, что после пятой бутылки молодые грузины превратились в активных слушателей лекционной пропаганды, которая бурным потоком лилась на них из уст заведующего идеологическим отделом райкома партии.

Ближе к финалу встречи я обратил внимание на кучу пустых бутылок в углу и для интереса пересчитал их. Число семнадцать само по себе указывало на то, что в глазах не двоилось. Не желая быть круглым халявщиком, я на посошок заказал бутылку водки. Прощались долго и тепло, но провожать себя я гордо не позволил, да и Реваз убедил, что любому, кто меня остановит, достаточно будет назвать его имя.

Коля не спал и сильно нервничал, когда я заявился в палату около часа ночи с букетом роз и прекрасным огромным цветком магнолии. На моё требование немедленно пойти и вручить их Ольге, сосед категорично возразил, добавив, что чудесные растения вероломно срывал не ответственный работник райкома, а проснувшийся в нём от Вакха деревенский балбес, и вряд ли Ольга будет последнему рада.

Цветы на зависть окружающим хорошо украсили наш стол за завтраком, а обедать довелось уже в буфете кутаисского аэропорта, откуда по расписанию мы и вылетели в Москву.

…Вечером 24 июля, когда на уютном диване мы с женой неспешно попивали растворимый кофе, программа «Время» среди прочего освещала сухумские события. Показали сюжет о нападении на поезда, когда по ним бросали камни и даже стреляли. В какой-то момент промелькнула табличка: «Цхалтубо – Москва».

– Вовремя ты вернулся! – облегчённо вздохнула супруга.

Говорить ей о билетах на этот поезд было вовсе необязательно.

Одно радовало – среди нападавших не могло быть Реваза и Гиви. В этом я не сомневался.

     

В ГОСТЯХ ХОРОШО, А ДОМА ЛУЧШЕ

 

Приехал я однажды к колхозному трактористу Фёдору Р. с замечательной новостью: обком комсомола наградил его бесплатной путёвкой в Болгарию, как победителя соревнования на посевных работах. К моему изумлению, ударник труда воспринял новость безрадостно: «Нужна мне ваша заграница, дрова дома не колоты!».

Ушла тогда путёвка в другой район.  

А спустя шесть лет мне поручили возглавить группу молодых передовиков производства, выезжающих как раз в Болгарию по линии Молодёжного туризма «Спутник». Проблем с неколотыми дровами я не имел, поэтому в путешествие отправился с лёгким сердцем. В конце концов, надо же было «отомстить» Феде за его глупость и представить родную деревню на далёких Балканах.

Основная работа с группой, состоящей из тридцати восьми туристов, была проведена заранее. Меня же, как руководителя, представили перед вылетом в Москву на собрании, где всех напутствовали почти по-Высоцкому:

…Как там проводить все дни:

Чтоб поменьше безобразий,

А потусторонних связей

Чтобы – ни-ни-ни!..

Большинство туристов хоть и летели впервые, полёт перенесли вполне благополучно. Далее надо было переехать в аэропорт Внуково и оттуда вылетать в Кишинёв. Ещё на собрании группы было решено свободное время провести на Красной площади. Совершив небольшое железнодорожное путешествие от аэропорта Домодедово до Павелецкого вокзала, а затем на метро до станции Охотный ряд, мы довольно быстро оказались в сердце столицы.

Четыре года учёбы в Москве придавали уверенности: я собирал группу и спокойно делал перекличку, пояснял, где и как себя вести, особенно, если кто заблудится. Вместе зашли в Александровский сад к могиле Неизвестного Солдата, посетили мавзолей Ленина, прошлись вдоль Кремлёвской стены с известными захоронениями, а уж потом мелкими группками ринулись кто куда – в храм Василия Блаженного, в ГУМ, ещё раз посмотреть смену Почётного караула, сделать быстрое фото на площади.

В условленное время группа собралась у Лобного места, где обнаружилось отсутствие троих деревенских парней. Пришлось отправиться на Ленинградский проспект к центральному аэровокзалу без них. Там по моей просьбе трижды объявили:

– Внимание! Абида Очиров из Бурятии, вас просят подойти к справочному бюро!

Надо было указать в записке кого-нибудь другого, потому что из динамиков имя нашего туриста явно звучало как слово «обида». Было заметно, что у многих это вызвало недоумение и улыбки.

Вышеупомянутая троица на объявление так и не откликнулась, поэтому ехали мы во Внуково с испорченным настроением. Благо, что подробные инструкции парни запомнили и приехали в аэропорт на такси.

– Вот они, голубчики! – воскликнул инженер Володя, как только экспресс остановился у пассажирского терминала.

Все бурно приветствовали «потеряшек», сбрасывая нервное напряжение от пережитых волнений.

– Гордись, Абида, твоё имя в самой Москве прозвучало! Прославил родной улус, молодец! – поставила точку в переживаниях острячка Зоя.

По прилёту в Кишинёв после обеда меня пригласили для оформления документов и обмена валюты, а группа автобусом отбыла на экскурсию по городу.

По завершении всех бюрократических процедур я присоединился к своим подопечным на молдавской ВДНХ. Экскурсия заканчивалась в павильоне молдавских вин и сопровождалась бесплатной дегустацией дюжины местных виноградных напитков. Отказаться от халявы, понятное дело, было невозможно. И неудивительно, что в автобус многие грузились в состоянии, близком к неподобающему. Роковым оказался, скорее всего, бокал коньяка «Белый аист», поданный последним на дегустации. Да и закуска была так себе. Хорошо, что молдавская часть турне в этом павильоне завершилась.

Сопроводив ребят в молодёжный лагерь «Спутника», я доверил моему заместителю Славе, мощному туристу-милиционеру, кейс с валютой и документами, а сам на том же автобусе доехал до однокашников по Высшей комсомольской школе. С Лёней Морозовым мы учились в одной группе, жили в одной комнате, играли за футбольную сборную школы. Маша, его жена, училась курсом старше.

Встреча была весьма душевной: на тесной кухне мы наперебой вспоминали золотые денёчки студенческой поры. Маша иногда выбегала проведать двухгодовалого Бориса, который совершенно не мешал нашему счастливому общению. Годом ранее с малышом что-то случилось, и Лёня телеграммой просил меня выслать облепиховое масло. Срочно купив в аптеке флакон с этим чудодейственным средством, я отправил бандерольку в Кишинёв. Ребята писали потом, что масло помогло быстро исцелить сына, и выслали в благодарность посылку с фруктами и домашним вином. Одну бутылку я прикопал под полом в доме, загадав открыть её только на сватовство.

Лёня одолжил у соседа гитару, и мы с удовольствием вспоминали песни одесского фольклора, про футболистов курса, «Подмосковные вечера», «Птица удачи» и что-то ещё. Часа в два ночи сокурсники со слезами на глазах проводили меня, а Лёня заранее оплатил такси и долго внушал водителю, что такого ценного пассажира тот в жизни ещё не возил.

В семь утра после лёгкого завтрака группа уселась в комфортабельный Икарус и уже через час оказалась на таможенном посту в румынских Леушенах. Пограничники не придирались и вещи не досматривали. Быстро поставили штампы в документы и, «состроив глазки» нашим девушкам, разрешили продолжить путь.

Как только мы пересекли границу, все буквально прилипли к окнам автобуса. Вот они – те края, куда мечтали попасть, чтобы воочию увидеть разницу между нами и «ими», почувствовать другой мир, вживую полюбоваться тем, что видели на картинках или по телевизору, увидеть, наконец, другую природу. Ну и кое-что прикупить.

Жители Бурятии умеют ценить красоты природы: на территории, по площади сравнимой с Германией и вдвое больше Болгарии, много чего растёт и водится. Да и вообще, один Байкал чего стоит. Забавно было наблюдать за любопытством наших сельских туристов, которые зачастую сравнивали природу с чисто практической точки зрения.

– Гляди, скока травы! – восклицал Булат, толкая Абиду плечом. – И сена прошлогоднего много стоит. Зато и коровы вон какие большие, вымя по ведру.

– Да уж, не наше горе, – соглашался в ответ приятель. – Однако, что мясо, что молоко с нашими не сравнить, водянистые, наверно.

– Эт точно. Нашего Боргойского барана лучше нету. А на этой траве он не нагуляет такого вкуса.

Ещё в Кишинёве многие нарвали недозревших желудей и каштанов, чтобы показать дома. Некоторые, конечно, тайком попробовали на зуб и остались довольны тем, что плоды оказались несъедобными.

В двух десятках километров от границы водитель, понимающе улыбнувшись на мою просьбу, завернул к маленькой деревне, где имелась пивнушка. Там мы впервые ощутили бедность румын, потому что в придорожном кафе поесть было нечего. На нашу ораву невозможно было приготовить элементарной яичницы, каши или пирожков, по причине отсутствия нужного количества муки, яиц и круп. Зато остронуждающимся нашёлся ящик пива, любезно проданный за болгарские левы ввиду отсутствия у нас румынских леев. В кафе с утра толкались местные выпивохи и фарцовщики, жаждущие поживиться за счёт туристов-простачков. Пиво пивом, но на наших красавиц румыны буквально набросились, как цыгане, умоляя задёшево продать кольца, серьги или цепочки.

– Валя, Светка, не будьте дурами, – тормозила подруг Зоя, – всё впереди, бросьте эту нищету! Это же цыгане, обманут!

К счастью, пиво быстро преобразило унылые организмы перебравших на вчерашней дегустации парней, и те надёжно обеспечили посадку девчат в автобус. Слава на бурятском языке быстро успокоил чересчур раздухарившихся земляков-батыров, и мне даже вмешиваться не пришлось.

Румыния оказалась настоящей заграницей: вдоль великолепной асфальтовой дороги мелькали маленькие деревни и небольшие города, где крыши белых оштукатуренных домов сплошь были покрыты красной черепицей, редко шифером; автомашины советских марок практически не встречались; люди одевались по-другому – у мужчин в ходу сплошь были шляпы, у многих женщин белые вышитые сорочки. 

К обеду группа прибыла в город Плоешти, где в хорошем ресторане нас ожидали. На каждом столике на четверых стояли две бутылки минеральной воды, стаканы, подставки под специи и салфетки, а также пиалы с водой. Разумеется, минералка была выпита немедленно, а затем, в традициях всех ресторанов мира, началось долгое ожидание, которое нагоняет тоску на любого сибиряка. Появившийся маленький кусочек хлеба, как приложение к вазочке с салатом, тоску лишь усилил, а морковный суп привёл в полнейшее уныние. Испытания этим не закончились. Вторым блюдом оказалась мамалыга – кукурузная каша, в Бурятии блюдо абсолютно неизвестное. Я хорошо помнил это угощение, приготовленное украинцем Витей Гуйваном во время учёбы в Москве. Мы тогда брали эту кашу пальцами из сковородки, макали в топлёное сало и употребляли вместе со шкварками, восхищаясь необычным вкусом. Не знаю, что сотворили с кукурузной крупой в этом ресторане, но от блюда отказались все, включая меня. Что по виду, что по запаху, каша вызывала крайне неприятные ассоциации. К чести ресторана, на мою претензию реакция была молниеносной – мамалыга была убрана и на её месте появилась ставшая привычной курятина.

Ещё долго после Плоешти в автобусе горячо обсуждали меню, доказывая водителю автобуса, что щи с квашеной капустой, мёрзлое сало с солёным чесноком и буузы, наше мясо в тесте, необходимо внедрить в рацион питания румын, иначе они, бедные, так и умрут в неведении, какой бывает настоящая еда. Не обошлось без юмора, когда вспомнили про воду в пиалах. Никто не знал, что в эту воду можно обмакивать пальцы, чтобы не ходить мыть руки во время еды. Обмакнул, вытер салфеткой и готово. Большинство подумали, что вода на случай, если минералки не хватит, но попить осмелились только двое смельчаков, со смехом вспоминавшие о том, как на них тогда смотрели официанты.

За городом мы вышли перед заправочной станцией и тут впервые позавидовали загранице: пассажиры не оставались гурьбой на обочине дороги, а могли пройти в павильон с туалетом и киосками, где продавалась всякая мелочь. Надо полагать, жевательная резинка и пепси-кола в этот день принесли продавцу немало дохода. 

К четырём часам пополудни мы прибыли в Бухарест и сразу посетили Национальный музей. В нём главными экспонатами служили документы, фотографии и личные вещи Генерального секретаря Компартии Чаушеску.

На наш вопрос о заметной бедности страны, гид ответила, что всё дело в западных кредитах, которые выдаются под высокие проценты, а руководство стремится досрочно гасить долги, что сказывается на уровне жизни. Развить собственную промышленность и поднять уровень экономики без кредитов невозможно.

– Почему ваша страна не берёт кредиты в Совете экономической взаимопомощи?

– Нам требуется сразу и много. Потерпим несколько лет, отдадим долги, но экономика будет уже другая. Бедность пройдёт. А пока не удивляйтесь некоторым контрастам.

Удивляться всё равно пришлось. Сначала в гостинице, где мы поразились сервису и качеству номеров: в спальных комнатах полы и стены обиты паласами, санузлы сверкали белизной и укомплектованы полным набором реквизита, унитазы опечатаны бумажными лентами в знак полной санитарной готовности. В каждом номере стояли телефоны и телевизоры, но из-за режима экономии телефоны имели связь только с дежурной по этажу, а телевизоры работали лишь три-четыре часа в сутки.

В ресторане на ужин хлеба положили достаточно, салатов было аж два, а на горячее подали сардельки с картофельным пюре и отдельно жареное мясо. Кроме того, на каждом столе кроме минералки нас ожидали бутылка с сухим вином и вазы с фруктами. На десерт принесли пирожные, чай и кофе по желанию. Мамалыгой и не пахло, воду для рук в этот раз никто не пил. Зато пили на выбор водку, ром, виски. Эти напитки можно было заказывать к столу за те же левы, чем не преминули воспользоваться все туристы группы, включая и меня со Славой. Потому что, как выразился колхозный водитель Витя: «Бутылка сухого на стол – слону дробина».

Ярким контрастом послужила утренняя картина: мимо гостиницы проехал трактор, а в его прицепе (о, ужас!) стояли люди с граблями и вилами. Какое-то предприятие делегировало работников на заготовку сена. У нас горожане тоже всегда помогали селу, особенно в уборке картошки, однако, подобная перевозка людей была запрещена давно…

В первый болгарский городок Русе мы въехали через границу, обозначенную жирной белой линией на красивом мосту через Дунай, где пограничники обеих стран, ничего не проверяя, быстро проштамповали паспорта. В городке к нам присоединилась постоянный экскурсовод – полненькая молодая женщина, в совершенстве владеющая русским языком. И звали её… Руса! Вооружившись микрофоном, она всецело завладела нашим вниманием.

– Мы что, в Молдавию вернулись? – пошутила Валя, когда обнаружилось, что на дороге снова появились «Москвичи», «Жигули», «Волги», ЗИЛы, газики и советские автобусы. При этом главная дорога и дома по её сторонам мало чем отличались от румынских.

Руса уделяла основное внимание освобождению Болгарии от турецкого ига, которое продолжалось пять веков – с 1396 по 1878 годы. Всё это время болгары стояли на грани полного физического уничтожения, но сохраняли веру и традиции. Есть несколько мест в горах, где балканские славянки бросались с горных утёсов, не желая стать наложницами, есть сёла, где непокорённых христиан сжигали в часовнях и церквях. «Болгария жива, пока живёт в ней православие!» – под таким лозунгом выживал этот непокорный народ. Болгары, если говорят «да», то головой мотают в стороны, а если «нет», то кивают вверх-вниз. А ещё, если сказали «направо», это значит «прямо». Такие парадоксы напрямую связывают с необходимостью выживания при турецком владычестве.

– Смотрите, город называется Две могили. Кто здесь похоронен? – спросил Булат, указывая на дорожный знак.

– Да нет, – улыбнулась Руса, – переводится как «Два холма».

Знакомиться с историей освобождения от османского гнёта мы продолжили в городе Плевен, где нас ждал обед, а потом экскурсия по городу. У мавзолея павших русских и румынских воинов Руса спросила:

– В Москве кто-нибудь видел памятник в честь погибших русских гренадеров под Плевной?

Из всех присутствующих я один дал положительный ответ. На одном из барельефов памятника изображён янычар с ножом, вырывающий младенца из рук болгарской матери. Так турки пополняли ряды рабов и своей армии. На другом барельефе русский крестьянин благословляет сына, уходящего добровольцем на балканскую войну.

С турецким игом болгары покончили исключительно благодаря доблести русского воинства, вступившего в войну при всеобщей поддержке общества, не желавшего забыть неудачи Крымской войны. И хотя штурм Плевны в целом сложился неудачно, и при взятии её погибли свыше тридцати тысяч русских солдат, битва стала ключевой в восстановлении независимости страны.

Неизгладимое впечатление на нас произвёл парк-музей, открытый в 1904 году и названный в честь генерала Михаила Дмитриевича Скобелева. На его территории к столетнему юбилею освобождения Болгарии от турецкого владычества в 1977 году был открыт исторический музей, в котором представлены картины русских и болгарских художников, различные военные экспонаты.

В музее изготовлены потрясающие панорамы штурмов Плевны, убеждающие зрителей в грандиозности и трагичности битвы.

Отдельно в центре города мы посетили мавзолей-храм погибшим воинам, построенный в 1907 году на пожертвования жителей Болгарии. В стены здания снаружи вделаны мраморные доски с перечислением участвовавших в осаде русских полков с фамилиями погибших офицеров и числом погибших солдат, а также доска с перечислением участвовавших в осаде румынских частей. В каждом из приделов храма за стеклом также хранятся кости воинов, погибших во время осады.

После Плевена с его героической историей мы направились в город Софию – столицу Болгарии. Большую часть пути, особенно вначале, парни и девчата предпочитали молча взирать на окрестности, продолжая осмысливать увиденное и услышанное.

– Между прочим, земляки, – заметил Анатолий, брат Славы, – в балканских войнах принимал участие Селенгинский пехотный полк. Был основан в нашем Новоселенгинске. Ну, вы знаете, там есть знаменитый музей декабристов. Так что, наверное, наши предки из Бурятии воевали здесь. Считай родным косточкам поклонились… 

В Софии нас поселили в хорошую гостиницу, где телефоны и телевизоры работали круглосуточно, было аккуратно и чисто, хоть и без паласов на стенах. Однако, здесь оказались свои особенности: окна не имели подоконников, а душ совмещался с туалетом. Оказывается, и то и другое в Болгарии вызвано экономией ресурсов в ходе строительства домов, гостиниц, школ, больниц и других объектов. Для населения такой традиционный подход является вполне нормальным явлением.

В любом случае эти недоразумения показались нам сущей мелочью и не помешали чувствовать себя в уюте и комфорте после дороги. Тем более, что ужин в ресторане оказался на высоте, а выбор спиртного был неограниченным. Кроме того, музыканты приготовили замечательную программу с исполнением советских и болгарских песен, организацией танцевальных перерывов и интересных конкурсов. В итоге мы расходились по номерам в чудесном настроении, предвкушая хороший отдых и удовольствие от новых впечатлений в дальнейшем.

Без приключений всё же не обошлось. Около двух часов ночи мне позвонила дежурная по этажу и просила успокоить жильцов в одном из номеров. На месте происшествия я увидел следующую картину: Булат елозил тряпкой по полу, а два его приятеля стояли перед Славой с виновато опущенными головами. Анатолий сидел на кровати и нервно потирал руки.

– Что? Подрались? Чего не поделили?

– Этим троим что-то спокойно не живётся, – ответил Слава, – водку не научились пить. Тошноту развели, драку затеяли. Хорошо, мы с братом рядом живём. Только поздно зашли, дежурная увидела этот бардак. Стыдоба!

– Да уж, опозорились на всю катушку, – констатировал я. Что же делать теперь? Вообще-то у меня есть полномочия через БММТ «Спутник» отправлять туристов обратно с любой точки маршрута. – Ну что, полетим обратно, ребятки? Всем будет спокойнее.

В ответ, разумеется, посыпались скуповатые, но вполне искренние заверения в полнейшей благонадёжности и умоляющие апелляции к братьям по крови. Переглянувшись со Славой и сурово сдвинув брови, я милостиво отменил свою угрозу, пошёл к дежурной и легко уговорил её не давать жалобе ход. Случай этот стал единственным безобразием за весь тур.

Следующий день был насыщен яркими впечатлениями от экскурсий в храм Александра Невского и художественный музей. После обеда всем было предоставлено право свободного похода в магазины и на рынок, именуемый Женским. В это время туристы группы закупили основную часть сувениров и дефицитных для нас товаров в виде одежды и обуви. Как минимум, джинсы и кроссовки приобрели все.

Ужинали мы уже в Пловдиве, до которого от Софии доехали за два с половиной часа. В ресторанчике гостиницы – уютном полуподвальном помещении, состоялся задушевный вечер-встреча с местными артистами, владеющими обширным репертуаром советских песен.

А на другой день состоялась экскурсия к знаменитому памятнику солдату-освободителю. Одиннадцатиметровая железобетонная скульптура на шестиметровом постаменте возведена на самом высоком холме Пловдива и словно парит в воздухе, отчего хорошо видна со всех сторон.

Удивительно точные слова нашёл поэт Константин Ваншенкин для песни, которую замыслил композитор Эдуард Колмановский:

Белеет ли в поле пороша,

Иль гулкие ливни шумят,

Стоит над горою Алёша –

В Болгарии русский солдат…

Скульптор работал по фотографии русского солдата Алексея Скурлатова, принимавшего участие в освобождении Болгарии от немецко-фашистских захватчиков.

Кстати, на этой же высоте в 1881 году по распоряжению русского императора Александра II была сооружена памятная композиция в честь русских освободителей Болгарии от турецкого ига. Так укреплялась через поколения прочная дружба и связь двух народов. Неслучайно болгары называют русских ласковым словом «братушки».

Эту связь в полной мере нам предстояло ощутить и на другой день, во время посещения знаменитой Шипки. Дорога на известный горный перевал идёт через город Казанлык, расположенный в широко известной Долине роз.

– Любуйтесь, не буду вас отвлекать от созерцания этой красоты, – проговорила Руса, когда нашему взору открылся розовый рай: на протяжении многих километров вдоль дороги проплывали цветные поля роз – ослепительно белые, нежно-розовые, ярко-красные, жёлтые, фиолетовые. Один раз Руса всё-таки взяла в руки микрофон и поведала о десяти тысячах белых роз, которые ежегодно высаживаются в этих местах в память о погибших русских солдатах.

И вот Шипка. Это очень высоко. Дорога к Шипкинскому перевалу – это горный серпантин, удивительно красивый. Наконец наступает самая долгожданная часть экскурсии – нас высадили перед огромнейшей каменной лестницей в 900 ступенек, ведущей к памятнику Свободы. Уфф! Зато наградой нам, вспотевшим и раскрасневшимся туристам, послужил удивительный, фантастический вид, открывающийся с самой вершины горы.

Оборона Шипки шла пять месяцев и сыграла ключевую роль в истории этой войны. Заняв в августе 1877 года перевал, русские солдаты под командованием генерала Столетова полностью сковали всю стратегическую инициативу турок и приняли на себя удар 40 тысячной турецкой армии. Осень и почти зиму 5 тысяч русских воинов доблестно защищали перевал.

В Памятнике Свободы на нижнем уровне расположен саркофаг с останками погибших защитников, а на семи этажах выше – музейная экспозиция, посвящённая войне за освобождение Болгарии. Там хранятся ордена и медали воинов, их личные вещи и оружие, воинские знамёна.

В декабре М.Д. Скобелев предпринял переход через Балканы с полным вооружением и горными орудиями по узким крутым тропам, утопая по пояс в снегу. Этот переход военные историки сравнивают с переходом Суворова через Альпы. Скобелев на собственные деньги закупил овчинные полушубки, тёплые сапоги и шерстяные носки, а также гусиный жир, чтобы защитить солдат от обморожений. Каждый из них нёс в рюкзаке сухие поленья для костров. Среди 16 тысяч солдат не случилось ни одного обморожения.

Спустившись с перевала у села Шейнино и соединившись с другими подразделениями Русской армии, они ударили с ходу в тыл туркам, разбили их и принудили сдаться в плен. Командующего турецкой армией пленил лично генерал Скобелев, «белый генерал», как называли его турки.

У подножия перевала, в городке Шипка, мы посетили храм-памятник, построенный в 1902 году по инициативе О.Н. Скобелевой, матери прославленного генерала. Внутри церкви установлены мозаичные плиты с именами восемнадцати с половиной тысяч русских и болгарских воинов, отдавших свои жизни в боях на Шипке и в окрестностях города Казанлык. В подземелье храма в 18 мраморных саркофагах покоятся останки погибших солдат.

Сфотографировавшись на фоне монастыря, мы продолжили путешествие.

 

– Ну что, братушки, едем в Габрово! Грустить прекращаем! – весёлым голосом обозначила Руса очередной пункт назначения.

Болгарские товарищи хорошо продумали маршрут, и настроение наше, действительно, переменилось по прибытии в «болгарскую Одессу» – центр сатиры и юмора, откуда и берёт начало первоапрельский международный День дурака. 

В этом городе главной достопримечательностью является музей юмора, в котором особенно запомнились уродливо-смешные скульптуры литературных героев, выполненные из металла и дерева, зал с весёлыми картинами, сборники анекдотов. К примеру, один из них: «Габровец приглашает дальнего друга в гости и обещает встретить его на вокзале.

– Как же ты меня узнаешь?

– Очень просто, у тебя в правой руке будет корзина с поросёнком или гусём!».

Чуть позже мы доехали до города Велико Тырново, первой столицы Болгарии, где и заночевали, успев посмотреть некоторые достопримечательности. Именно этот город заботливо хранит древние традиции народа, что отчётливо отражено в памятниках архитектуры и строительства, в костюмах и нарядах горожан, в художественном творчестве, в общинном характере самоуправления.

На красивый город Варну, следующий пункт нашего тура, к сожалению, было отведено совсем мало времени. В нём планировалось только пообедать и кратко ознакомиться с монументом болгаро-советской дружбы.

Памятник необычен и привлекателен тем, что исполнен в стиле авангардизма. Внутри располагались экспозиции, посвящённые освобождению Болгарии от немецко-фашистских захватчиков, а также материалы, олицетворяющие нерушимость дружбы двух народов.

После экскурсии на монумент девушки уговорили-таки Русу на поход в один из крупных магазинов Варны. Кстати, я приобрёл там чудесные кроссовки для племянницы и себе отличную футболку, схожую с формой московских спартаковцев.

Следующие две ночи нашей группе предстояло провести на берегу Чёрного моря в международном молодёжном лагере у города Каварна, расположенного от Варны в шестидесяти километрах.

Не успев толком устроиться в жилищных корпусах, самые нетерпеливые чуть не бегом устремились на пляж, до которого не было и двухсот метров. Впрочем, очень быстро подтянулись и остальные.

Первые минуты мы просто молча наслаждались волшебством света водного пространства. У кромки берега синие волны с шумом накатывались на песок, вспениваясь белой бахромой, далее синева плавно переходила в тёмно-фиолетовую полосу, а у самого горизонта, где небо мрачнело огромными тучами, море было уже совершенно чёрным, убедительнейшим образом подтверждая своё название. И будто желая добавить нам волшебства, чётко по границе между небом и водой медленно двигался белый-белый теплоход, казавшийся вдали совершенно игрушечным.

– Ура, море!!! – возопила Зоя, и тут началось: большинство девчат и парней стали носиться по пляжу, с визгом и смехом брызгаясь водой; некоторые, включая меня, быстро разделись и с разбега бросились в набегающие волны, чтобы затем быстро вынырнуть, с удивлением выплёвывая солёную воду; и только пятеро продолжали любоваться морем, усевшись на тёплый мелкий песок и ласково играя с ним.

К услугам туристов в этом лагере были огромная столовая и магазин-бар, в которые мы наведывались на другой день в перерывах между купаниями. Питание и выпивка понравились разнообразием и качеством, а вот на танцах вечером мы испытали самый настоящий шок. Столовая вечером превратилась в кафе, где на большие экраны под потолком проецировались записи с выступлениями музыкальных групп. Молодые люди разных стран сидели за столиками с выпивкой, массово курили, желающие танцевали. От шума и гвалта, от табачного дыма и запаха алкоголя находиться в зале было невыносимо. Около десятка моих ребят, оказавшихся в этом месте, долго выдержать невиданного доселе безобразия не смогли.

– Дикость какая-то. Ну и заграница! – прокомментировала Валя, когда мы дружно вышли из столовой.

– Быстро забыли они своё освобождение, – добавил Володя.

Мы направились было к морю, но недалеко от столовой встретили пару болгарских ребят с гитарой. Сразу было видно, что это начинающие любители, не вызывающие интереса, но пройти мимо я не смог и попросил у них инструмент. Начал с песни «Подмосковные вечера». Мои ребята дружно подпевали, всё больше воодушевляясь. От этого песня звучала всё мощнее и, вероятно, была услышана многими. Отовсюду стали подходить молодые люди разных национальностей, и через некоторое время наш «музыкальный кружок» возрос многократно. Гитара была почти и не слышна, когда хор дружно пел о Катюше и Алёше. Когда мы пели советские песни, иностранцы внимательно слушали и бурно аплодировали.

В конце этого случайного импровизированного концерта Света с Валей запели:

Вышла мадьярка на берег Дуная, бросила в воду цветок.

Утренней Венгрии дар принимая, дальше понёсся поток.

Этот поток увидали словаки со своего бережка,

Стали бросать они алые маки, их принимала река…

Вместе с болгарами мы допели песню до конца, а дальше случилось неожиданное: трое незнакомых девушек по очереди продолжили петь по одному куплету на разных языках, а припев исполнялся дружно на русском уже всеми:

Дунай, Дунай, а ну, узнай, где чей подарок?

К цветку цветок сплетай венок, пусть будет красив он и ярок!

Знакомиться с иностранцами не имело смысла по причине отъезда ранним утром, поэтому мы тепло попрощались и пошли спать.

– Ну, может и не всё ещё потеряно, есть пока наши люди за границей, – задумчиво произнёс Володя.

– А я ужасно хочу домой, – вдруг жалобно сказала Валя.

– В гостях хорошо, а дома лучше! – вздохнула Света.

– Ну так завтра же выезжаем. Вставать рано, всем спать! – подытожил я, прекрасно понимая, что сна долго не будет.

Утро отметилось весёлой суматохой при сдаче постельного белья, скорым завтраком и приподнятым настроением. Успели сбегать на море и бросить монетки.

…Уже через три с половиной часа Руса попрощалась с нами в Русе, где мы быстро отобедали и пересекли болгаро-румынскую границу. Проверять нас опять не стали, лишь поставили отметки в паспортах.

– А почему не досматриваете? – спросил я таможенника.

– Зачем? – пожал он плечами. – Ваши проверят, будьте спокойны!

Спустя четыре часа мы отдохнули в городе Фокшаны, где нас угостили полдником, а ещё через три часа были в Леушенах у линии румыно-советской границы на мосту через реку Прут. Водитель автобуса, знакомый с психологией туриста, медленно проехал эту линию, предоставив возможность всем насладиться моментом возвращения.

– Дома, дома! Ура! Наконец-то! – кричали девушки, обнимаясь и не стесняясь слёз. Парни сдержанно улыбались и радостно переглядывались. Я и подумать не мог, что мне, привыкшему к частым командировкам и разлукам, доведётся испытать такое огромное, неведомое ранее счастье возвращения на Родину.

Нашу всеобщую радость, правда, слегка омрачила таможенная служба, устроившая тотальный досмотр багажа. В общем у группы были изъяты запрещённые к провозу через границу крупные иконы, сувенирные ножи, одежда и обувь с этикетками в количестве, превышающем установленные лимиты.

Сильно, однако, никто не огорчился, тем более что таможня многого не заметила или не хотела заметить. Можно только удивляться изобретательности советских туристов, передающих опыт поездок за границу и возможностей провоза запрещённых товаров. Оказывается, многие мои подопечные, главным образом девушки, сумели провезти в Болгарию деньги и золотые украшения, а обратно нижнее бельё, сверхлимитные джинсы, обувь, пластинки. Бельё, сорочки, кофточки надевали на себя по одному-два комплекта. Кое-кто из самых худеньких умудрились в паре брюк таможню пройти.

Тем же вечером мы вылетели из Кишинёва, ночью из Москвы, а к обеду следующего дня уже приземлились в Улан-Удэ. В суете встреч и получения багажа прощание ребят тоже получилось суматошным, но душевным и тёплым с надеждой на будущие встречи и долгую дружбу.

Одним словом, замечательное путешествие получилось. Мы посмотрели другой мир, отдохнули на море, порадовали подарками близких. Появились новые друзья, расширился кругозор, но главное – окрепла убеждённость в величии нашей Родины, в желании служить ей верой и правдой.

-------------------
      ¹Имелись ввиду события 8-9 апреля 1989 года в Тбилиси, когда были применены войска для разгона участников оппозиционного митинга, выступающих за отделение от Москвы.