Анатолий ЗАБОЛОЦКИЙ. «МЕНЬШЕ ВРАТЬ ДЛЯ САМОГО СЕБЯ...». Из записных книжек разных лет

 

Анатолий ЗАБОЛОЦКИЙ (1935 – 2026)

«МЕНЬШЕ ВРАТЬ ДЛЯ САМОГО СЕБЯ...»

Из записных книжек разных лет

 

Анатолий Дмитриевич Заболоцкий, выдающийся российский кинооператор и фотограф, сотрудник Василия Макаровича Шукшина, снявший лучшие киноленты Шукшина «Печки-лавочки» и «Калина красная», был и самобытным русским писателем, публиковался в различных журналах, занимался актуальной публицистикой. Был знаком со многими интересными людьми своей эпохи. Он оставил после себя множество записей в своих записных книжках. Часть из них была передана автором мне, тогда работавшему в редакции журнала «Наш современник». Записи эти разбросаны по времени, начиная с 1963 года, когда Анатолий Дмитриевич жил в Белоруссии и работал на киностудии «Беларусьфильм», и кончая уже новыми временами начала нынешнего века. Эти записи не представляют собой связного повествования, они мозаичны, это, что называется, «записки на манжетах», но интересны для нас как мысли и наблюдения большого художника. В них отразилась эпоха, встречи с самыми разными людьми, наблюдения над реалиями жизни и мнения самого автора. Особенно интересен, как мне представляется, своеобразный «кинематографический» взгляд на окружающее профессионального кинооператора. Реалии жизни и человеческие типажи он часто оценивает с профессиональной точки зрения: а как это можно снять?

Для публикации я отобрал записи 60-х и 70-х годов прошлого века, когда Анатолий Дмитриевич наиболее активно работал в кино. Сейчас после кончины в январе этого года Анатолия Дмитриевича в возрасте 90 лет, публикация его записей станет данью памяти его яркой и своеобразной личности. Записи не подвергнуты мной никакой редактуре, только расставлены по годам с некоторыми пояснениями, и сохраняют оригинальный стиль самого автора.

Станислав Зотов
 

1963 год. Заболоцкий живёт и работает в Белоруссии
 

...Звонница на кладбище у кладбищенской часовни. По дороге в Новогрудок – дорога – большак. Танька. В Западной Белоруссии подполье, имеющее выход ещё и на улицу, называют склепом. Услышал выражение: «изнашивать мозг». Запомнилось...

Почему странны самые честные слова мне глупому? И большой чиновник, и хитрован трусливый – мой одногодок, стоят выше или рядом с моим багажом знаний, моими надеждами и убеждениями. Один сообщил всю негодность к общественной жизни. Другой очень верно назвал его шестёркой. Проверить и взять его актёром из окружения и никогда не доверять и не терять самоконтроля. Никогда не писать в пьяном состоянии, хоть под любой дозой. Меньше врать для самого себя. Устал я? Не дописал о памяти, вернее о её тренировке, о песке и камне, сравнивая с народным выражением – не пыли. И правда, это не помогает. Рвёшь жилы, слова летят больше изо рта, чем из головы. Лучше брось камень. Песок и камень – девиз воспоминаний. Им и держи вожжи собственной головы, а потом и рта. Пока. Удивительно больно, Танька, неужели теряю тебя? Веру? Сны не дают покою. С Туровыми не пыли по мелочи. Уходить жалко. Ничего нет, кроме руля. Ради него я раб. Танька... Пока. Когда кусала мне руку. Верил тебе. Кусай. Веру потеряю – рядом стою – пойду по рукам. А водкой играю изредка.

Письмо Лёшке. Спасибо твоим дурашливо-показным, ради пьянки, письмам и телеграммам. Мне дорого твоё слово на бумаге и приятно общение. Даже до конца не знаю, почему. Это благодарность не от башки в первую голову. Здоров человек, заражённый миражами. Ты шагаешь по Москве. Место изведанное, в смысле географии. У меня наоборот. Снег и гололёд гоняют по проехавшим урокам географии. Скидель. Слоним... Сачки, байки мамчины (сказки мамкины).

Мы в Беловежской пуще. Место раздольное, трудящиеся отдыхают здесь, почему-то редко. Зубры – не самое главное в сём заповеднике. Здесь дубы есть возрастом в 1000 лет. Диаметр пади больше 2-х метров. Узнал, что берёза 120 лет жить может, а граб твёрд как безумец. Храбрец, кому посвятил песнь Горький, живёт 300 лет.

Прикоснувшись к руке, ощущаешь запах, который напоминает ушедшее в никуда человеческое откровение. Оно никогда и не было откровением, а лишь выглядело как грустная песня, всего лишь мираж эмоциональный, способный будить голову для вымыслов и ничтожеств, желание пить, есть и делать глупости и гадости. Опомнясь, клянёшь себя, но воспоминание сладостно. Понимая самообман собственный и видя издалека обман бабий – благодари судьбу, пронёсшую по дорогам мимо людей, которые ушли, так много царапая душу, нервы, за уроки житейские, которые и сейчас не впрок в день и так осязаемы в оценке окружающих дел и поступках наедине при лампаде Ильичёвой.

Под балалайку в лагере на Соловках наигрывали: «Тыдарги-матыдарги, дробилки-соловки».

Для портрета киноперсонажа. Волосы русые, борода рыжая. Сам честный, если никого нет старше по чину. Любит поддакивать почти всем – лишь бы не обижались и не думали плохо, но не о деле – о нём. Удивительно неприятен. Всегда не выдерживают нервы его присутствия. Благо, не нужно терпеть и просто послать к бабушке или на... (по обстоятельствам).

Из разговора с Иркой о ногтях. Длинные ногти бытуют у равнодушных и лодырей. «Конечно, поработай – обломишь их. У равнодушных ногти длинные».

Белокуров рассказывал, как он в 41-м году в Саратове в эвакуации, в голодное время пригласил актёра Москвина на пельмени. Тот ответил:

– А не подведёте?

– Ну как же? А какие любите пельмени?

– Много... – ответил великий Москвин.

Байки Мамчины. Деревня большая и длинная. От старого пригорка кладбища с гнилыми крестами и густо уросшим кустарником и новым кладбищем. Как все современные, неуютным. На нём лежать вовсе не к чему, в лесной канаве веселее. Деревья в снегу и вся Белоруссия в снегу не видится. Действующее кладбище старое и большое в глухом лесу Беловежской пущи. Ехать по улице, где почта деревни Каменюки. Нигде такого не видывал. Сплошной лес, и вдруг из-за стволов начинают выныривать одинокие замшело длинные кресты. Потом их больше, но все прячутся за стволы. Потом начинают спорить со стволами и опять затихают, редеют, и снова одни стволы.

В многокоечной комнате провинциальной гостиницы, давно сунутой в купеческий дом с изразцовыми печами, поселены осветители. Играют в карты. Глуховато поёт Омский хор. Гляжу, динамика нигде нет. Вдруг музыка оборвалась Один из игроков подходит к стене, где висит лётный шлемофон, и поправляет звук. Наушники шлема заменили радио. Тогда уже я заметил радиопроводку и само гнездо включения – радиоточку, как говорят бухгалтера, взимающие за это деньги.

Главный ориентир в любом городе для нас кладбище, пока мы снимаем этот фильм. Всю ориентацию мы ведём от него. Вышли с последнего сеанса в слабо засвеченный Новогрудок. Путь до ресторана ищем от главного ориентира.

Не могу писать, потому что долго ищу фразировку мысли, которая пришла в дороге, в разговоре, в магазине, на дожде или в другом неподходящем месте. И погоня замучивает ясность и саму мысль. Остаётся зло и тоска.

Что-то щемило, и взглянул в окно заиндевелого газика. Над полем и жирными от мёрзлого мокра деревами кружат кучи воронья. Садясь, даже не рушат ветки. А по самому полю не появляются даже те задрыпанные самолёты на лыжах. Недавнее упрятано далеко. Здесь могла быть бойня с наполеоновскими мальчиками. А события те словно тут рядышком. С того дня борода не выросла и двух вершков.

Словно подтверждая игру слов ОСТАНКИНО... Башня, возникшая на останках кино, похоронила-таки и удушит его скоро, поглотит его целиком.

На большой стене базара метровыми буквами выписано в два цвета: «Здесь торговля запрещена» и ниже другая строка: «Проезжая дорога». Под этой надписью снять любовь...

В переполненном автобусе: «Надя, выбивайся на дверь!».

Меня всегда удивляет земля, мерно плывущая под крылом самолёта. Она такая плоская, плоская. Ровно не с неё меня гнетёт бремя больших лбов, волнующих знаниями и ключами души – Маяковских, Эйзенштейнов. Отсюда до смешного удивительно не видеть, что они могут иметь, и тем более там на ней, плоской, жить, – люди, которые бередят тебе душу. Любимые и зовущие, земные. На поверхности пахнущие ей и её причудами – парфюмерией, тряпками, ветром, наполненным её всеобъемлющей поверхностью. Чтобы иметь опыт, надо побеждать километры невидимых краёв, мест, областей, речушек, ну и, конечно же, людей. Проплываем по Днепру, Енисею, но будем «плаварями» не только по жизни, а для неё.

По запаху чую: пришёл человек, близкий к тому, который мне дорог.

Сейчас в меня ударил запах весны.

***

Час пик. Все младенцы пахнут молоком.

Все мужчины пахнут табаком.

Мчится транспорт. Он набит битком.

Красным, пламенеющим, сырым

На конфетах нарисованным крылом.

На обёртке острого сырка

Тень коровы, он из молока.

А на книжке профиль Спартака

И за ним бегущие рабы...

Выхожу на площади Борьбы.

 

1964-1965 годы. Заболоцкий снимает на Кавказе фильм «Альпийская баллада»
       Режиссёр Борис Степанов по повести Василя Быкова
 

Сидим мы в самолёте на Тбилиси лицом к доброй сотне грузин, потому что нам выпали редкие в ТУ места спиной к движению. Весь лёт до Тбилиси был 3 часа. И неважно, что Лермонтов, – знаменательно: в эти дни его юбилей впервые празднуют, – ехал до этой станции много длиннее и ранимее. Но разве в этом дело? Скучно ехать и сейчас и эти три часа. Неприязнь со стороны грузин первенства русского народа здесь в салоне даже ощутима.

Выбор натуры для фильма «Альпийская баллада». Съёмки диковинной сложности. Почти невозможно съехать с дороги. Нужно иметь кеды и обувь альпинистов, палатки, сапоги и личные водолазные костюмы, как на «Хлебе». Неимоверно холодная вода, круто и давит виски, кислороду мало. Передвигаться трудно, необходима привычка. База в Сиони от нас в 40 км, база в Млети в 10.

Иметь в Тбилиси много разных подсветов. Планировать вьючных лошадей, ишаков для перевозки рельс, тележек, аппаратуры. Очень сложно прокладывать рельсы, думать о пластических рельсах. Если снимать на Крестовом перевале, необходим гидроподъёмник 23-х метровый. Предупреждение транспорту. Двух гаишников видел. Дорога не в пример сложнее ялтинских и судакских серпантинов. Пока что не вижу тут возможности использовать кран с контейнером.

Перечитал «Кавказского пленника» Льва Толстого. Здесь вспомнил все страхи переживаний в школьные годы. Так и рисовались мне башни, горные потоки. Камни, ранящие ноги, горцы и аулы. Вспомнил сразу, как попал в эти края. До чего верно ориентирована фантазия, благодаря точным авторским намерениям, выраженным на бумаге. «Альпийская баллада» показалась мне пухлой копией на изношенном фоне «Пленника» Толстого.

Находясь в Грузии семь дней, жуть как скучаю по России! Ни за что не перенёс бы я чужбину. Эмигрантов можно понять, когда они перед смертью едут на Родину. Если хочешь отведать, как будешь чувствовать себя на чужбине, побывай с месяц в Грузии.

Минеральные Воды. Перелетели за 35 минут Кавказский хребет на ТУ-104Б. И душа сразу почуяла Россию. Здесь говорят и выглядят по-русски. Как это ни обидно признавать, но первое трезвое ощущение после радости попадания домой – всякое отсутствие опрятности, вежливости, чистоты. Лозунги, которые написаны, так же, как и диктанты рассеянным учеником во время писания о голубях, не внушают веру в написанное. Вместо поднятия духа поднимается вонь. Нигде, кроме Грузии, не видел поголовно поглаженных и интеллигентно одетых людей (внешне). Но нутро большинства безудержно зверское и пустое.

Проезжаем Черкесск-Карачаевск. Ну, ровно в Абакане! Ветры, ставни, белёные стены, фундаменты, тополя. И в лужах также бочки мокнут для засолки к зиме. Пылища, такая же речь людская, в аккурат. Люди по эту сторону хребта менее интересные. Очень сговорчивы, неизмеримо меньше воруют. Но с грузинами интереснее – там самобытная, другая страна. А у нас всё под одну гребёнку, ничего индивидуального. Если б те были не такими обманщиками!.. Говорят на грузинском в присутствии не понимающих их собеседников нарочно. Но пусть бы не были такими ханыгами на деньги.

Съёмки на леднике Большой Кичкинел. По дороге много малины и других ягод. Бабы, увидев, могли сдохнуть от жадности.

Аул Хурзук в стороне от Карачаевска. Был глубокий вечер. Дымка творила дали настолько, что они не дразнили глаза контрастами и пестротой, исходящей от камней, везде разбросанных. На небе висело два-три облачка, изукрашенных в рыжие цвета прорвавшимися через пыль атмосферы длинно-волновыми лучиками. Силуэты тополей кругом. Специфика дворов, архитектура стен и всего села обрадовали меня, как оператора, так, словно ты нашёл кошелёк с уймой освободивших тебя денег. В этом селе Пушкин, при путешествии в Арзрум, должен был встретить гроб с телом Грибоедова. Если буду снимать Пушкина (при Марлене). Съёмочная фактура села без краёв для выдумок. Есть там, к примеру, жердяные заборы, по буграм, которые так живописно мелькают мимо, что прямо впору, ежели остановиться, снимать. И лирическое отчаяние, когда они так мелькают мимо машины. Только очень много наблюдавший за жизнью художник мог с таким вкусом расположить жердинки в самом заборе. А фактура углов и брёвен, иногда умазанных саманом! Экстерьер каждой усадьбы индивидуален. Очевидно, исходит из места его расположения на холмах. Планировка и лик строений везде свой, а не однообразно надоедливый. И это так выгодно отличает от стереотипа колхозных построек. Можно поверить в правду рассказа о том, что высланные после войны карачаевцы, в Казахстан, при возвращении, при встрече с родными камнями, плача, лобзали их. Согнать народ со своего места, как бы ни был он виноват... Можно понять душевный слом народа, пережившего такое... Но европеизация тронула уже его. Сегодня всё приравнивается к единому стандарту. Обидно.

Уезжаю с Кавказа, а всё во мне возникает «Кавказский пленник» Толстого. В Сибири я видел его как во сне. Таким его нарисовало во мне воображение по текстам Льва Николаевича. Но как это снять?.. Невозможно.

Вернулись с Кавказа, на студии смотрим пейзажи из Теберды. Они все задрычаны. Степанов требует пейзажи величественнее. Я не знаю, что такое «величественный пейзаж». Он говорит: «Тебя надо было убить в Теберде». Я отвечаю: «Для того, чтобы убивать, надо иметь силу и власть». Он: «Жаль, у меня не хватило воли выгнать тебя тогда в начале картины. Осёл ты и больше никто ни есть». Пауза.

Нервы на самом пределе. Я рядом с самоубийством. Как быть? Слушать всё это? Уйти в пассив? Обстоятельства рождают людей. Так и дрыгаюсь, называя это жизнью.

Когда отдаёшь себя женщине, тратишь силы и хочется спать. Когда отдаёшь себя для искусства, то сомнения вгоняют тебя в тряску бессонницы. Вряд ли возможно совмещение. Приходит пора выбора. Либо искусство, либо женщина. Либо что-то среднего рода... В искусстве что-то сделать может только тот, кто отдаёт ему себя целым и целиком. Имея в виду даже не гениальный всемирно понятый шедевр, а начало хотя бы новой мысли, которой в свою очередь предстоит помочь появлению очередного гения, т.е. человека, стёртого пошлостью и не потерявшего при этом самообладания.

Ура! Фильм принят худсоветом. Была без радости любовь, разлука будет без печали! Во взаимоотношениях с Борисом Степановым не было правды ни в чём.

Нельзя быть в простое. Конец картины. Почти купаюсь в мастерстве ремесла. Делаю легко, контролирую всё глазами без экспозиметра и успеваю сообразить и уследить пространственно сразу за пятью мелочами и хотя бы двумя мыслями или подтекстами главного, замечаю и окружающих камеру людей, группы и прочих.

 

1970 год. Заболоцкий с Шукшиным выбирают в Астрахани натуру для съёмок фильма о Разине
       Но попадают в карантин по холере
 

Астрахань. 5 августа 1970 года. Объявили: холера. Сидим в ожидании обещанной полной изоляции, т.е. невыпуска из гостиницы. Город слухами полон. Никто ничего не знает. Ждут речей по телевизору, но они, товарищи, молчат. В газетах как будто ничего не случилось, готовятся к съезду №24 или 25?.. Днями жара и тоска удушливая. Работать нет возможности, себя загнать. Вася говорит, что и в тюрьме не смог бы работать, лопнуло бы сердце. А ведь прав оказался, лопнуло, только после, на Дону... К вечеру, когда спадает жара, оживаем, напиваемся кофе и подолгу судачим вокруг «Разина».

Поняли:

1. Попробовать уходить от сюжетности. Ведь хороший рассказчик рассказывает не по порядку, а по впечатлениям. Оглянешься – ведь он же говорил, прыгая с одного на другое. Евангелие – тоже тому пример.

2. Скоморохом нарядить Любшина, и чтобы он играл художническую судьбу Рублёва, не сыгранную им у Тарковского (заменили Солоницыным). А к нему ансамбль искать – старика и третьего персонажика молоденького.

В Астрахани нам дважды попался паренёк. Ухо у него огромное с картины Дали. Найти этого малого. Астрахань. Художник Волков поможет.

Киоск стеклянный. В углу большая репродукция «Последний день Помпеи» Брюллова. За углом киоска катаются и дерутся с диким воем два мужика. Проклятье, маты в воздухе. Это у них не от холеры, от скуки.

Карантин. От скуки взрослые и дети запускают змеев. Они взлетают высоко, а живём мы в общежитии консерватории. Змей, вертясь по небу, послушен то пианино, то саксофону. И сегодня под вечер запускали змея. Закатный свет высвечивал его. Под ним на фоне зелени бегала махонькая девочка в белом платочке. А после, когда змей был высоко, ей отдали нитку. И она, руководя змеем, бежала за ним. Пока её не остановил забор.

В Астраханском ресторане зеркальные колонны. В дальней вижу себя неблагонадёжным. Ладно. А потолок холодно тёмен с кингстонами надежд вроде... Ресторан пуст. Сидят толстые официантки. Редкие посетители сидят по часу, а когда полон – по два. Пустой ресторан. Одинокий посетитель. Появляется ещё один. Он может сесть где угодно, но прёт к этому и говорит:

– У вас свободно?

А тот:

– Вы не видите? Я с девушкой.

А девушки ведь нет. Но ему мечтается. Как это снять? Мечту.

Астрахань. Карантин. Окраина. Нас везут под конвоем. Вдалеке на бугре у дороги местного значения сидят два солдата с автоматами. И рядом мальчик держит в руке нитку змея. Солдаты смотрят, как змей вихляется. Жара 33 градуса. Красиво. Лента. Вот и название для студии документальной ленты вместо сорочьих названий «ЦСДФ» – «Бытие». А потому как в просвещённый век никто финансировать такое не только не будет, а и посадить пожелают, назовём ленту документальную, к примеру, «Об Астрахани», включив туда хронику-наблюдение в парке имени Карла Маркса.

В Астрахани килька стоит 50 коп., а осетрина – 1 руб. 10 коп. Помидоры астраханские – 5 коп. за кг. Берём осетрины на 10 руб. и варим в ведре двумя кипятильниками. Запиваем уху водкой «Российская», чтобы избежать холеры.

«А иным, бив кнутьём, клали на лице, на правой стороне, разжегши железо накрасно, «бука», то есть бунтовщик, чтобы до веку был признатен» (Котошихин. «О России в царствование Алексея Михайловича»). Пригодится.

К раздумьям на Волге. Плыву на катере. Сижу на корме. Против меня закат гребень волны золотит. Снимаю его длинным фокусом, меняя трансфокацией монтажный портрет Разина. Панорама от волн на берег. Красоты сумеречного берега, стога, саманные землянки. Одинокие ивы. Лошадь спутанная с боталом на шее, звук басовый слышен издалека.

Эпизод из «Разина»: лобное место в Астраханском Кремле. Вверху твердят речи к народу. В нижних двух этажах арестованные. Сначала крикуны, а ещё ниже подвал. Там политические.

Астрахань... Жара, духота, и ни единого рыла у берега. Холера. Снуют скорые помощи. Никогда так не слушал себя, ожидаючи новостей в брюхе. Карантин. Город глухо оцеплен войском. Ни въезда, ни выезда. Телеграмм не берут. Никто не знает правды. Слухи усиливаются. Власти боятся паники или огласки за рубежом. В городе увеличилось число пьяных и поболевших. Моральный дух зловреден. В пятницу слёг наш шустрый художник Пашкевич. И уж теперь нам быть здесь до края холеры. А его держат где-то в клинике, к нему не пускают. Вот уж он делает там километры по палате, если даже в ней густо народу, или щиплет себя за хвост.

 

1971 год. Январь
 

Васю отвлекли на роль маршала Конева у Озерова. Зашёл в 9-й павильон. Снимают «Освобождение». Сталин ходит, свёрток какой-то помрежице подобострастно отдаёт. А сам – в сбруе Генералиссимуса. Генералов тьма за столом. В павильоне полутемно. По одному загораются КПЛ-50 и гаснут. Ставят свет. Из всех узнаю Михаила Ульянова и Мих. Ив. Калинина по бородёнке. Ищу Васю. Не вижу ни одного похожего. Спрашивать не хочется. Весь народ фыркающее деловит. Выбрал тётю попроще, спрашиваю. Она говорит:

– А вон третьим сидит. Баграмян, Мерецков, а третий Шукшин.

Смех. Сидит, как глиняный, и чертит бумагу. Озеров широкоплеч. На борова смахивает. У него все права. Всё ходит, думает или здоровается. Вася отошёл от генералов. Пошли курить. Жалуется на температуру, а залепили всего. Лысым сделали. Конева изображает, маршала, тот лысым был, но всё равно все же узнают Макарыча. Температуру словно не заметил. Поболтали о разинских делах. Прибежала тётя, требует за стол. Он звал к себе вечером, боком входя в дверь. И видно было, что сейчас стукнется о косяк. У самого препятствия тётя отодвинула его профиль от железной двери. Он, как стеклянный, отъехал всем корпусом и исчез. Температура под сорок, а – снимайся. За это, точно бы, его запечатлеть для памяти.

 

1972 год. Молитва наша с Макарычем
 

Господи, сохрани душу, думу, плоть и тело!

17-го февраля 1972-го года – последний день съёмок «Печек-лавочек». Эта теперь всегда моя молитва после работы над этой картиной.

«Печки-лавочки» в Новосибирске запрещают. А в Горном Алтае для фильма, завёрнутого обкомом, редактор Лисицкий предложил новое название – «Мотивы».

В Абакане найти фото дедушки. Проведать его могилу. Колхозы: Мараловодческий, Верблюдоводческий, Козловодческий. Верблюжата родились и плюются, глядя на счастливую жизнь.

Бийск-Новосибирск. Снимать Бийский вокзал типично и страшно. Проехать в общем вагоне днём. Проезд по общему вагону на роликах через весь вагон. Камера в руках. Спрятать камеру. Заранее лица наловить. Жуть, лучше, чем в купейне. Тележка. Безногие на такой катаются. Или ещё лучше ролики, которые вывез из монтажной Минска. В одном купе сидит юноша с магнитофоном. Окружён учителями. Они говорят о Мулермане, его хитах, о материале с лавсаном, а он играет громко, ровно. Сам поёт. Слушают с упоением. Рады, вот бы их снять для «Печек-лавочек».

Лечу домой. Волнения и былой дрожи, бессонницы не ощущаю. Ровно, лечу без шорохов внутри. А раньше за сутки уснуть не мог, дёргался, запахи вылавливал, знакомых высматривал. А сегодня как чужак. Сухо, как лечу по делу. Старость – рядом. Процесс потери волнительности происходит постепенно. Сегодня он угас. Я ровен, в силе, мышцы и тело слушают и слушаются.

 

1973 год, март. В Вологодской области Шукшин и Заболоцкий снимают «Калину красную».
 

Выбор натуры. Не доезжая парома через Шексну, свернули направо в деревню Тимонино с клубом на бугре. И ещё деревня Фокино, Садовая, Пушкино. Ферма в Пушкино. Дорога Белозёрск – Череповец на 83 км. Между деревнями Новотрюмово Шабанова гора. Роща с грачами и дом матери Егора. Грачи есть в Ерге.

Новоозёрский район. Лагерь особого режима «Сладкий остров». Посёлок Карла Либкнехта. Замполит Великанов Анатолий Павлович. Начальник тюрьмы Асеев. Это в Шекснинском районе.

Разрушенная церковь с нагорной проповедью над домом (снял). Деревня Грибцово относится к Нестеровскому совхозу. От Вологды ехали до Сокола. От Сокола приближались к Харовску Сокольского района. Совхоз Архангельский.

Юрий Анненков о Велимире Хлебникове. Застенчивый, нуждающийся анахорет Хлебников скромно именовал себя «Председателем Земного шара».

Как-то у него в Петербурге за обедом, воспользовавшись громкой болтовнёй и смехом гостей (их было человек двенадцать), Хлебников осторожно протянул руку к довольно далеко стоявшей от него тарелке с кильками. Взял двумя пальцами одну из них за хвост и медленно проволок её по скатерти до своей тарелки, оставив на скатерти влажную тропинку. Наступило общее молчание: все оглянулись на маневр Хлебникова. Конечно, без малейшего оттенка упрёка.

«Нехоть тревожить», – произнёс Председатель Земного шара потухшим голосом. Раздался общий хохот. Но лицо Хлебникова было безнадёжно грустным.

Какая ясная и легко переводимая в изоряд сцена! Не забывать в фильме хотя бы о натюрмортах яичницы, селёдок, кильки и другой рыбы, лучше живой, трепыхающейся.

«Наша встреча, – говорил Анненков о Есенине, – перешла с того вечера в забулдыжное месиво дружбы».

Для эпизода «Баня» в «Калине» снять паука в котле в бане, в деревне Орлово. Котёл эмалирован внутри белой эмалью.

 

1974 год. Последний год с Шукшиным...
 

10-го ноября 1974-го года Поминки Васи. Сорок дней со дня ухода от нас...

Когда «Калина» начала набирать силу зрительскую, областные и республиканские начальники её запрещали в своих владениях. Так было. Мне рассказывал корреспондент Оренбургской областной газеты. Так было с нами в Киеве. Мы приехали с Рыжовым (исполнителем роли отца) в компании делегации «Мосфильму 50 лет». Показали картину общественности на студии Довженко и поехали в Донецк. Нас встретили местные кинопрокатчики и заговорщицки, или точнее доверительно, тихо сказали: «Секретарь ЦК Украины Скоба, или, что близко по звукоподражанию – Скирда (сейчас не помню), запретил показ фильма в республике».

Была неловкая для всех ситуация. Особенно для главы делегации зама генерального директора Иванова Ник. Александровича. Он разводил руками. Режиссёр Салтыков, активно и рьяно приняв коньяку, говорил местным начальникам:

– Ну что это за фильм? Кому он адресован? Он антисоветский.

И в его лице проступала тупая ярость и злоба животная.

Как-то вечером я ему сказал:

– Лёша, чему ты завидуешь? Порадуйся! Когда ты сделал «Председателя», тебя поднимали. Ты был на гребне. Сейчас Макарыч сделал крепче тебя. Будь справедлив, не попадай в стадо функционеров. Порадуйся за чужой успех.

Он попритих, и с тех пор стали мы друг с другом здороваться дружелюбнее. Это дружелюбие тянется и по сей день. Вот вчера встретились на Мосфильме у погребального столба. Это столб, под которым вешают портреты свежего умершего соратника. Поздоровались и разбежались, не останавливаясь. А ощутили, по-моему, оба нить добрую, а не вражью. В Донецке в итоге тогда в связи с тем, что «Калина» значилась в расписании просмотров, в связи с 50-летием Мосфильма, Скоба или Скирда разрешил несколько просмотров. Зал был оживлён. Рыжов был премьером. Он обнаружил в поездке массу неведомых мне струн и вселил надежду, что он ещё способен сыграть в «Разине» попа. Зрительское участие расковало его. Он был остроумен. Публично и приватно выпивал шампанского и рассказывал такие байки и куски из прожитого, что только магнитофонная запись могла быть бестселлером даже без обработки.

Тогда же в поездке встретилась нам Люсьен Гурченко. Она рассказала такой случай: «Я была в Болгарии недавно. Там за мной приглядывал посол и всё норовил, видимо, на интимную дорогу выкатить. И много мне всего искреннего рассказал. Зашла речь о «Калине», он мне говорит: «Была у нас здесь. Что вы, Люся, зачем её показывают? И такой шум вокруг поднимается. Она же вредная, она против нас. Она во многих смыслах направлена против Советской власти. Глубинно вредная картина».

«Ну думаю, – говорит Люсьен, – Шукшин достал вас, молодец. Но радовалась за русского человека и посожалела, что не снималась в роли Люсьен. А ведь как хотела…».

Жалко, и говорила она это без злобы, а с горячей охотой. А ведь роль Люсьен, даже имя, Макарыч списывал с Гурченко во время туристической поездки в Италию. Он говорил мне об этом неоднократно: «Ох и девка интересного свойства и пластически. Жаль, что затаскали её этими «Пять минут» из «Карнавальной ночи». И старовата она для Люсьен. Решили мы без проб снимать Таню Гаврилову, но Таня нас подвела. Приехала в экспедицию, стала пить и в исподнем по дому колхозника гонять честной народ. Было ясно: проваливается роль. И Жора Бурков в пяти фильмах снимается, времени нам не даёт. И лицо, и разум противные, и пришлось малину скручивать знаково... Жалко было менять Гаврилову, хотя и думали снять её с роли».

Думал Шукшин: снять с роли – значит погубить вовсе. Осталась Таня – моя институтская любовь – в картине обозначенной, а не сыгранной. Перечитайте киноповесть. Все худсоветы больше всего боялись и предостерегали, как бы малина воровская не получилась крепче остального мира фильма. Линия Люсьен-Губошлёп-Егор. Это всё было весной 1974-го года. «Калина» завоёвывала зрителя. Макарыч радовался, потирал на кухне руки, ожидая, пока кофе стоит на газу: «Ничего, Толян, «Калина» ещё помолотит». Его уже через Комитет уговаривали снимать у Бондарчука и сразу за «Разина». Он сомневался, не хотел, понимал, что подарки такие делать в такую пору жизни жалко. Не всё ещё склонялось, что от Бондарчука не уйти. Основная была склоняющаяся сила в том, что, снявшись у Бондарчука, он обретает союзника. Случился бы Бондарчук союзником, останься Шукшин живой, трудно сказать. В последние месяцы отношения были накалены. Бондарчук явно ревновал. Шукшин негодовал. Чем бы всё кончилось, трудно сказать. Шукшин умел уходить от открытой вражды со многими ломовыми хитрецами, силачами такими, как Ромм, Райзман, Герасимов и многими другими административными властелинами в кино.

И вот весной 1974-го года, пока ещё не решён путь дел, а уже появлялись представители итальянского кино, предлагали Шукшину сняться в 8-серийном фильме о Достоевском в роли самого Достоевского. Они предлагали ему сказать условия свои, и они берутся их удовлетворить. Уже появились в доме корреспонденты бесконечные от «Униты», «Трибуна люду», «Работническо дело» и наши ловкие еврейские и российские шустрецы типа Цитриняка. Их стало подозрительно много. И мне становилось жутковато. Телефон стал звонить в доме без передыху. Понеслись предложения посетить мастерскую Глазунова. Любопытство философское проявлял Межиров. Даже мне предлагал историю России Полевого. И кучи всяких людей, искавших общения с Макарычем. Выходили и на меня. Моя текущая записная книжка пухла от телефонов, на которые через неделю я смотрел и не понимал, кто, зачем, почему записывал. Настораживался Макарыч молчаливо и вот тогда часто и много говорил о новом замысле примерно так.

Вот схема. Поедем малой группой в глухую тайгу. Там живёт лесник. Пусть Лебедев (возраст, типаж). С ним баба Лидка. К ним приезжает назначенный лесничим Шукшин. И вот в этом треугольнике на природе покопаемся в поступках, характерах. И природу понаблюдаем, заодно уберёмся с глаз надолго и воздухом подышим. Поищем тайгу поглуше и людей поглядим... А может, схему вывернем так: Лида и Шукшин живут, а приезжает от душевных разладов Лебедев и уводит у меня жену. Эта схема мне доступнее. Знакомее. Известнее. Отношения наши, сам видишь, не позавидуешь особо. Видишь, как она меня бесит, и деньги есть, а накормить не может. Не дети – дня бы с ней не жил.

Он круто матюгался. Однако интонации его матерков всегда были напевны. Он их сопровождал взмахом руки и нервно передвигался в пространстве кухни. Отходил скоро, доставал хлеб, солил и горчицей мазал, жевал, добрел и забывал сердиться. Вновь заговаривал о подробностях в предлагаемой схеме.