Ярослав КАУРОВ. ИСПОВЕДЬ ГОСПИТАЛЬНОЙ ЖИЗНИ. Роман

 

Ярослав КАУРОВ

ИСПОВЕДЬ ГОСПИТАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Роман
 

Littera scripta manet.
(Написанное остаётся – латинск. посл.)
 

Глава 1

Госпитальные часы
 

В холле кардиологического отделения военного госпиталя, куда для дальнейшего лечения поступали пациенты с заболеваниями сердца, полученными в ходе боевых действий на СВО, рядом с напольными часами, задумчиво стоял уже немолодой представительный профессор и опирался на ротанговую трость. Воспоминания отвлекли его от консультации больных. Часы, казалось, обладали уникальной особенностью – с каждым ходом своих стрелок пробуждать в памяти события прошедших лет.

Будучи ещё мальчишкой, профессор бывал в этом госпитале: сюда положили с инфарктом его дедушку, Пандавова Виталия Алексеевича – подводника, инженер-капитана первого ранга. Маленький Святослав Пандавов вместе с родителями приходил навещать его. Внук очень жалел деда, безумно любил и всем своим детским сердцем желал ему выздоровления. Может быть, это в дальнейшем и послужило причиной выбора Пандавовым младшим профессии врача. А сейчас никого из родных уже не было – он в этой жизни совсем одинок…

Тогда мальчика поразили напольные двухметровые часы с тяжеленными гирями и огромным круглым медным маятником, медленно качавшимся за толстым гранёным стеклом. Эти часы представлялись ребёнку сказочным башенным механизмом. Спустя годы, когда Святослав, уже став врачом, пришёл работать в госпиталь, часы занимали все то же место и не оставляли своей военной службы, строго указывая фигурными чёрными стрелками на бронзовые римские цифры.

Часы были свидетелями того, как госпиталь, построенный в сталинское время, пережил Великую Отечественную войну, проработал сорок лет в расцвете советской власти, проскрипел, но не предал Родину во времена Великого Предательства и дожил до новой Войны, катящейся по тем же самым территориям, с теми же самыми старыми врагами. Госпитальные часы – свидетели, а может быть, вершители человеческих судеб и теперь продолжали отсчитывать быстротечное время. Но сейчас профессору показалось, что они не только возвращают его в прошлое, но и отсчитывают мгновения будущих событий, что это – «место силы», где на него снизойдет некое озарение.

Сам госпиталь часто напоминал ему космический корабль со своим микроклиматом, в чреве которого летят и участники специальной военной операции, и врачи, и медсёстры, и военные, уже вышедшие на пенсию. В нём сталкивались интересы: научные, лечебные, личные (поскольку в нём влюблялись и расставались, образовывались и распадались пары, работали дети и внуки старых врачей). Тут воплощались в жизнь великие идеи, и шла обыденная, но такая необходимая, рутина. Корабль летел не только в пространстве, но и во времени: по коридорам ходили души давно умерших людей – они заглядывали в палаты и ординаторские, давали советы, одёргивали, вдохновляли, шептали слова утешения.

Это происходило потому, что тут оживали воспоминания, а госпиталь помнил много трагедий и подвигов, побед и чудесных исцелений. Чудес здесь было гораздо больше, чем принято об этом говорить; мы стараемся не замечать их, чтобы не впасть в мистицизм. Однако порой они были такими явными, что объяснить их научным образом или подтвердить математически становилось абсолютно невозможно. Тут сталкивались такие случайности, от которых задымилась бы любая вычислительная машина, происходило то, чего не могло быть! И из воспоминаний на это смотрели все причастные к историям исцелений и потерь. Госпиталь был ещё и огромным организмом, с артериями и венами (маршрутами и переходами), жизненно важными органами (операционными, лабораториями, палатами), наделённым собственной доброй и жертвенной душой, воображением, своеобразным чувством юмора. Но, главное, госпиталь дарил надежду, исцелял тела и души, рождал ВЕРУ!

И сам Святослав Валерьевич свято верил в дело всей своей жизни: в то, что разработанные им клеточные технологии, заслуженно получившие статус научного открытия, пригодятся в реальной клинической практике раненым и больным бойцам – участникам боевых действий, а он будет продвигать свой способ лечения не в одиночку, а с командой единомышленников.

– Здравствуйте, Святослав Валерьевич! – на какой-то миг вернул к действительности профессора голос проходящей мимо очаровательной заведующей дружественной кафедры, полковника медицинской службы Ирины Валентиновны Полезновой.

Пандавов, как всегда при виде дам, галантно раскланялся. «Любопытно, она все также одна? Странно было бы предположить это… Принцесса…» – промелькнуло в голове у профессора, и он тут же вернулся к своим мыслям под стук удаляющихся каблучков. Святослав Валерьевич вновь вгляделся в гипнотизирующий и волнующий его душу бронзовый циферблат и вновь провалился в прошлое.

Военный госпиталь был построен ещё в сталинскую эпоху: толстые монументальные стены, высокие потолки, могучие перила лестниц, ступени которых были отлиты из такого прочного состава, что не стирались столетиями, с мраморной или гранитной крошкой, и она, как смальта, играла в лучах солнца, падавшего на них из высоких удлиненных окон.

Профессор Пандавов в детстве жил в таком же сталинском доме, поэтому руками на ощупь помнил форму и гладкую поверхность лестничных перил, и тяжесть высоченных филёнчатых дверей в подъездах этих зданий.

На внешней стене госпиталя была установлена мемориальная доска академику Полезнову Валентину Николаевичу – отцу Принцессы.

Когда-то на территории госпиталя был парк с высокими, обрамлявшими аллею липами. Прогулки входили в курс лечения и реабилитации больных, и сам профессор очень любил в перерывы от занятий совершить променад по чистым асфальтированным дорожкам, наслаждаясь ароматами весны или осени. Но сначала часть земли «отжала» для своего здания прокуратура, а потом, в эпидемию ковида-19, аллею «прикончили», построив на её месте потрясающей вместимости стеклянно-пластиковый модульный корпус для ковидных больных.

Святослав Валерьевич с каким-то трепетным пиететом относился к своей работе, пациентам, коллегам, слушателям – будущим врачам, словом, всем тем, кто трудился и восстанавливался в госпитале. Он был твердо убежден, что главная задача педагога высшей военно-медицинской школы не просто подготовить грамотного специалиста, но и воспитать его человеком порядочным, мужественным, патриотичным, человеколюбивым.

В Пандавове, бывшем инструкторе рукопашного боя, удивительным образом сочетались аристократическая интеллигентность и гусарская беспечность, спокойный бесконфликтный нрав и азарт Дениса Давыдова.

И не удивительно. Пандавовы – фамилия чрезвычайно старинная. Предки профессора вели свою историю от индийской аристократии. Происхождение фамилии восходит к Махабхарате, в которой говорится о битве между Пандавами и Кауравами. На самом деле Пандавы (пять братьев Юдхиштхира, Бхима, Арджуна, близнецы Накула и Сахадева) – это тоже Кауравы, так как имеют одного предка царя Куру. Так что речь идёт именно о братоубийственной войне, и мы можем считать наше повествование продолжением Махабхараты.

Любопытно, что непосредственно Кауравы во главе со старшим братом Дурьодхана, как оппоненты Пандавов, появились на свет интереснейшим образом. Их мать Гандхари долго ходила беременной и молилась, чтобы Бог дал ей сто сыновей. Наконец, от испуга и гнева, она родила ком плоти, который мудрец Вьясадева разделил на сто частей и поместил их в сто глиняных сосудов с кунжутным маслом и травами. Потом, через год, из сосудов были извлечены сто братьев и одна сестра. Совпадения никогда не бывают случайными, так что речь в этом предании идёт о науке высочайшего уровня, о клеточных технологиях и клонировании. Выдумать на пустом месте такого нельзя.

Святослав Валерьевич был хорошо известен в научной и поэтической среде. Ученый и поэт, он в своем общении с коллегами и учениками часто переходил с научного на поэтический язык. Рифмованные строки позволяли молодым врачам легко запоминать учебный материал. Например, профессор свою первую вводную лекцию по токсикологии неожиданно для всей аудитории начинал с написанной им оды, которую так и назвал «Ода яду»:

Волшебен нашей жизни пир,

Желанна юная наяда,

Но есть незыблемый кумир –

Пою я оду «Оду яду»!

 

Зачем войска, зачем муштра,

Зачем сраженья и засады,

Когда безжалостна игра,

Когда достаточно и яда?

 

Любые рушатся мосты.

Любые рушатся преграды.

Пою я черные цветы.

Пою я оду «Оду яду»!

 

Костры историю творят,

И отравителей плеяда,

Но всех выстраивает в ряд

Божественная «Ода яду»!

 

Осанну правящим поёт,

Не знающее правды стадо.

Но правит Этот или Тот,

Благодаря простому яду.

 

Вот в мире истинная власть!

Вот на земле ворота ада!

Как тут в восторженность не впасть,

Пою я оду «Оду яду»!

 

И если нужно вам уйти

И страха обмануть преграду,

Нет долгожданнее пути,

Чем нежные объятья яда.

 

И если будет нужно вам

Осуществить отмщенье гаду,

То помните – успех не срам!

Прибегните, немедля, к яду!

 

***

Однажды он привёл своих слушателей в отделение для демонстрации очередного нетривиального случая. Молодой врач на разборе больного настаивал на продлении лечения пациента популярным препаратом.

– Это лекарственное средство входит во все рекомендации, стандарты и порядки, – повторял он.

Профессор указывал на выявленный им в процессе длительной беседы с пациентом анамнез, психологический портрет, наличие букета сопутствующих заболеваний и побочные действия данного лекарства.

– Но рекомендации! – не унимался молодой доктор.

– В данном случае, коллега, одно из двух: либо вы не правы, либо –ошибаетесь, – обрушил стереотипы общения профессор. – Об этом постулате можно спорить до «сникерсного» заговенья. Вы же не знаете, из чего состоит «Сникерс»? И лекарство чаще всего состоит из самых неожиданных ингредиентов, из которых мел – самый безобидный. Назначенное вами лекарственное средство не помогает больному и приводит к нежелательным результатам.

С оппонентами, которым всё равно ничего не докажешь, профессор переходил на птичий язык:

– Кроме того, вы забываете о побочных эффектах, которые наличествуют у лекарства. Или препарат не действует, или у него есть побочные действия. В сложном человеческом организме, с миллионами связей, по-другому не бывает. Об этом уже многие мои ученики знают.

Пандавов повернулся к слушателям, столпившимся в углу ординаторской.

– Кашлял, хоть и не курил. Принимал… – начал он.

– …эналаприл, – нестройным хором подхватили улыбающиеся ребята.

– Побочные действия ингибитора АПФ, – прокомментировал профессор и продолжил: – весь в отёках как пингвин, – принимал…

– …амлодипин!

– А если вы помните, то это уже блокатор медленных кальциевых каналов L-типа.

– Принял – и не добежит, – принимал…

– …торасемид!

– Этот юмористический педагогический приём позволяет навсегда запечатлеть в памяти побочные действия различных групп препаратов, – весомо пояснил профессор. – В данном случае мы говорим о мочегонных.

– Встал – и мордою об стол, – продолжил Святослав Валерьевич, – принимал…

– …атенолол! – радостно отозвался хор голосов.

– Как вы понимаете, речь тут идёт об ортостатическом коллапсе, то есть о потере пациентом сознания при переходе в вертикальное положение, после приёма селективного бета1-адреноблокатора. Продолжить?

– Нет, я отменю препарат, – сдался молодой врач.

– Дядя к тёте зря пришёл: тоже пил атенолол… – тихо пробурчал профессор и свернул дискуссию.

А сейчас удивительный, не вписывающийся в рамки усредненного гражданина, профессор Пандавов позволил себе в свой обеденный перерыв никуда не спешить и немного задержаться около таких же удивительно-сказочных часов – машины времени своих воспоминаний. Он думал о том, что его реальность тесно связана со старым циферблатом, с его бронзовыми стрелками, а из возникших воспоминаний, собственно, и проистекает восприятие действительности. Казалось, что видения не соответствуют происходящему в реальности. Святослав точно знал, что, по сути, видит не глаз – видит мозг, сердце, душа. Именно эмоциональная окраска определяет восприятие более, чем поступающая в мозг картинка, – опыт воспоминаний сразу же надевает маски на лики действительности.

– Дорогой профессор, вы кого-нибудь ожидаете? Может, я могу вам подсказать, где ваши визави? – вновь Святослав услышал знакомый голос Полезновой – она возвращалась обратно на кафедру: коридоры госпиталя сталинской постройки не предусматривали обходных путей.

С Ириной Валентиновной профессор работал в одном Институте более двадцати лет. Но каждый раз, когда Полезнова по служебной необходимости обращалась к Святославу Валерьевичу, её голос вызывал у него где-то в солнечном сплетении теплые и трепетные вибрации. Пандавова никогда не покидало ощущение, что где-то там, далеко в прошлой жизни, уже звучал её голос, уже тогда его сердце начинало биться чуть чаще, а ладони чувствовали тепло руки Ирины. Вот и сейчас ему захотелось хотя бы прикоснуться к ней, но он сдержался.

– Нет, нет. Спасибо за беспокойство! Просто хочу немного постоять на собственных ногах. – Однажды, в силу стечения обстоятельств, у Святослава Валерьевича оказались сломанными «в крошево» обе ноги. Знакомые хирурги собрали всё идеально, скрепив осколки костей винтами, спицами и пластинами, но всю оставшуюся жизнь старый профессор был вынужден ходить с тросточкой. Так что он очень хорошо вписывался в атмосферу госпиталя с его пациентами: хромоногими, одноногими и безногими участниками СВО.

– Святослав Валерьевич! – в этот момент обратился к профессору слушатель. – Мы готовы к разбору клинического случая. Пациент уже пришел в учебную комнату.

– Спасибо, коллеги! Я сейчас иду.

В системе подготовки любого будущего врача всё начинается с историй болезней госпитальных пациентов: нужны примеры типичных или экстраординарных случаев. Старый профессор собирал их для молодого поколения военных врачей, как мальчишки собирают камешки или как коллекционер – картины старых мастеров.

Это был не просто сбор информации. Калейдоскоп людских судеб, болезней, страданий проходил перед Пандавовым. И всем он сочувствовал, помогал, сопереживал, с каждым делился частичкой своего сердца. Впрочем, как и со всеми учениками, даже тогда, когда встречался с явным охламоном.

Клинический разбор больных профессор со слушателями проводил в учебной комнате, расположенной прямо в кардиологическом отделении. Пациент приглашался в светлую, немного обшарпанную, но величественную комнату с тяжелыми старыми стульями вокруг дубового стола и кушеткой для осмотра; стены украшали портреты великих медиков, написанные в технике масляной живописи самими больными и подаренные госпиталю еще в оные времена.

Пациента сажали на стул так, чтобы он был виден всем. Опрос и осмотр вёлся неспешно, с большим вниманием и уважением к обследуемому.

Пандавов не приветствовал дистанционные технологии обучения в медицине, придерживался правила подготавливать врача у «постели больного». Учил будущих врачей не только получать сухую исходную информацию о больном на листке бумаги с заключением своих коллег, но и чувствовать эмоциональный настрой пациента, уметь с помощью только своих рук пальпаторно, то есть на ощупь, определить причину и место боли или воспаления. Все это в нашем сознании формирует особые картинки болезни, их визуализирует. А это очень важно для врача, поскольку, как говорит когнитивная психология, мы не мыслим абстракциями; наше мышление строится на конкретных изображениях, звуках и запахах.

Сегодня на разбор пригласили молодого парня крепкого телосложения, мускулистого, с прямой «военной» спиной и добрым, располагающим к себе русским лицом.

Крёстный Алексей Сергеевич жаловался на периодические головные боли, головокружение, повышенное артериальное давление, дискомфорт в области сердца, на периодические жгучие боли за грудиной, одышку при физической нагрузке. Предположить у такого молодого пациента стенокардию очень сложно. Тому должны быть веские основания.

Врач и священник на войне и в миру призваны слушать и слышать страждущих. Только в церковной жизни это называется исповедь, а во врачебной практике – анамнез жизни, которому в «Карте стационарного больного» («Истории болезни пациента») отводится особый раздел. А суть этих разговоров и историй одна – исповедь.

– Понимаете, – обратился к молодому человеку профессор, – мы с вами живём в век компьютерной диктатуры. Слишком большое внимание уделяется показателям, схемам, порядкам и рекомендациям. Это неправильно! Я – профессор кафедры военно-полевой терапии Пандавов Святослав Валерьевич. У нас к вам большая просьба. Молодые врачи, которых вы видите вокруг, скоро придут в практику, возможно на СВО. Нам на кафедре очень хочется, чтобы они не относились к своей работе формально. Говорят, что врач становится врачом, когда, думая о каком-то заболевании, он видит лица больных, а не страницы учебника. Но этого мало, мы учим разбираться в пациенте так, чтобы он становился для врача близким человеком. Для этого необходимо знать не только анамнез жизни и заболевания – нужно вникнуть во все обстоятельства больного: что его волнует, какие у него планы и мечты, кого он любит, а кого ненавидит. И поэтому я прошу вас быть откровенным и помочь молодым врачам научиться видеть, как говорили родоначальники русской медицины, «не болезнь, а больного». Будьте откровенны и подробны. Помогите им, и они помогут своим пациентам.

И Алексей понял, доверился и рассказал многое о своей жизни.

– Я с пелёнок рос крепким мальчишкой. Наш посёлок затерялся в дремучих русских лесах. Вокруг роскошная неприкосновенная природа. Рядом с посёлком находился военный аэродром. На нём и служили мой отец и два его брата-сержанта. Так что выбор моей профессии оказался очевиден: закончив Навашинский политехнический техникум, в 2018 году я пошел на военную службу.

– А что вас, Алексей, сейчас беспокоит? – поинтересовался один из учеников профессора.

– У меня после перенесенной в 2020 году коронавирусной инфекции стало повышаться артериальное давление. А потом, после одного случая на службе, стал чувствовать боли в области сердца.

– Могли бы вы поподробнее об этом случае нам рассказать? – допытывался студент.

– Наша часть с началом СВО продолжала выполнять свои задачи в месте постоянной дислокации. Но однажды нас подняли по тревоге – налёт дронов. Эти «птички» были самолётного типа, а мы их несколько часов сбивали из обыкновенных автоматов Калашникова. Сбили все, более 20 штук, один из них упал в десяти метрах от меня.

Позже уже на аэродроме поставили противодроновую защиту «Панцирь» для уничтожения беспилотников и радиоэлектронной борьбы – защищаться стало легче. Сложное это время, работы очень много. Я занимался проверкой и дозаправкой самолётов, в основном, истребителей «МиГ», менял аккумуляторы весом по тридцать килограмм. Их нужно было поднимать почти над головой. Часто сутками не уходил домой, спал на работе на жёстком топчане урывками…

Потом, немного помолчав, Алексей добавил:

– Что-то последнее время это стало очень тяжело выполнять.

Вот так. Парню 26 лет, а сердце уже изношено, гипертония, ишемическая болезнь сердца, как у старика. Непосредственно на фронте не был. Ран нет, а здоровье подорвано.

– Святослав Валерьевич, а можно я еще расскажу одну историю, правда, не знаю, имеет ли она отношение к моему здоровью?

– Конечно, Алексей! Нам интересно о вас все.

– Мой отец занимался охотой, почти профессионально. Собственно, в лесном крае это неплохо поддерживало семью. Однажды на охоте мы с ним попали в местность, где, по слухам, высаживался во время войны фашистский десант. Пробираясь через бурелом, в густых зарослях наткнулись на скелет фашистского парашютиста. Мы это поняли по сохранившимся обрывкам парашюта и найденному рядом с ним ящику со всякой всячиной. Там был и прекрасно сохранившийся кинжал – настоящий, рыцарский. Тяжелый и укладистый, с широким сходящимся к острию прочным лезвием и I-образной рукоятью, он удобно ложился в ладонь. На рукояти читались соответствующие знаки – из-за них отец убрал находку подальше и запретил мне о ней кому-либо рассказывать. Думаю, что это было первое послание, что вражда и война не закончились!

– Вы нам не расскажите про этот кинжал? Он какой-то особенный? – оживились молодые врачи, забыв, что основная их задача – найти первопричину болезни.

– Ну, почему же? Сейчас уже могу. Я тогда прочёл историю создания этого типа кинжала – короткого меча, – с явным удовольствием продолжил свой рассказ пациент. – В начале 15 века кинжал баселард, вышедший из города Базеля, эволюционировал в швейцарский кинжал или гольбейн: его носили в швейцарской милиции. Гитлер распорядился разработать оружие истинного арийца, и профессор Wonne из города Золингена прекрасно справился с задачей, «передрав» основные параметры рыцарского кинжала с гольбейна. И в декабре 1933 года был принят личный кинжал офицера SA – первое холодное оружие Третьего Рейха. Русские разведчики с удовольствием брали такой клинок в качестве трофея: им было удобно резать фашистов и бендеровцев. Представьте, сколько столетий в Россию приходили завоеватели из Европы с таким оружием?

Пока Алексей говорил, профессор, в молодости серьезно занимавшийся рукопашным боем и уважительно относящийся к холодному оружию, вспоминал свою историю дедовского кортика.

– Знаете, профессор, – из раздумий Святослава вывел голос Алексея, – я думаю, что этот кинжал был для меня посланием и предупреждением. Один самолётный дрон-убийца рухнул в десяти метрах от меня, но не взорвался. Повезло! На его обломках я увидел крест, такой же, как и на старом фашистском кинжале, который хранился у меня дома, спрятанный на чердаке. Так пришло второе послание! Я понял всё, как только увидел такие же кресты на деталях устройства, нёсшего мне смерть… Именно с этого момента и стали беспокоить боли в сердце. Да и отец перенёс два инфаркта: в 50 и 55 лет.

– Действительно, сложное время: стрессы, хроническая усталость и переживания за семью... – подытожил профессор, – перестраивают все обменные процессы в организме. Эффект этих комплексных разрушающих воздействий зачастую сказывается через много лет. Война – это мина, угрожающая человеку и человечеству даже после её окончания.

Вот так, через повествование несколько инфернальной истории будущие врачи запомнили значимость стрессового фактора в патогенезе болезни.

– И всё же, коллеги, лечить вам придётся не только тело. Тело без души – кукла. Здоровье и болезнь определяет настрой человека, сама его душа. Чувствует себя человек больным – и живет как инвалид. Чувствует себя здоровым – превозмогает хвори, наслаждается жизнью. Радостный – выздоровеет, унылый, даже будь он здоров, – станет больным. В медицине доверие пациента к лечению и врачу называют комплаенсом – вот за него вам и придется бороться. И особенно это важно в военное время, когда пациент угнетен непреодолимыми обстоятельствами, когда его травмы и болезни получены в ходе боевых действий. Он должен быть уверен, что мы, медики, находящиеся на линии боевого соприкосновения и в тылу, станем его надежной поддержкой, родными людьми.

 

 

Глава 2

Дед

 

Ничего случайного в мире нет. Когда-то, будучи практикующим психотерапевтом, Святослав Валерьевич четко усвоил одно из положений нейрофизиологии о том, что все наши действия строятся на причинно-следственных связях: все события, которые с нами происходят – это не просто случайности, а закономерности, которые можно как-то объяснить. Тысячами ниточек мы связаны в круги, восьмёрки, замкнутые кривые, по которым движет нас судьба. Всё взаимосвязано, и то, что кажется вам сейчас диким совпадением, потом, спустя часы, дни, месяцы, годы, десятилетия, падает в соты чёткой закономерности, как в игре мастера бильярдный шарик летит в лунку. Было так – и не могло быть по-другому.

Поздно вечером после рабочего дня профессор возвращался к себе домой. Он каждый раз освобождался почти ночью; было свежо. Ему всегда нравился город на фоне черного неба, рассвеченный огнями реклам и горящих окон с разноцветными занавесками, за которыми шла тёплая жизнь; сотни людей ужинали, смотрели телевизор, разговаривали на кухне. Святослав Валерьевич знал, что некоторым из них он спас здоровье, а может быть, и жизнь. И это не только дело его рук, а зачастую и плод его воображения, ума и настойчивости в научной работе. А еще во время таких прогулок он любил погружаться в воспоминания о недавних событиях дня и о прошлом, чтобы оценить происходящее в настоящем и понять, в чем его смысл, и есть ли в этом какие-либо причинно-следственные связи.

Ну, а поскольку, как утверждает нейрофизиология, наши воспоминания подчинены нашему прошлому и нашим убеждениям, то сегодня Пандавову не давала покоя история, рассказанная пациентом на занятии со слушателями: о вражеском кинжале – смертельной метке, прилетевшей от фашизма Отечественной войны.

Почему-то в памяти возникали и как-то плавно переливались друг в друга образы его деда и русского военно-морского кортика, но в противовес кинжалу баселарду (гольбейну) они формировали в сознании крепкую связку: мужество – патриотизм – верность – честь – порядочность – Россия.

Этот непобедимый, хранящийся сейчас у Святослава кортик был из какой-то высокопрочной, высококачественной стали, как и сам дед, который после выхода в отставку работал военспецом на легендарном заводе-изготовителе подводных лодок.

Святослав Валерьевич вспомнил, как под присмотром самого деда, Виталия Алексеевича, мальчиком он играл с кортиком. Для маленького человека кортик был мечом: изящный, но смертоносный, позолоченный, с якорем и парусником на ножнах, гербом Советского Союза и звездой на рукояти – кортик олицетворял славу семьи и всей России и защищал их.

– Знаешь, Славик, – с тревогой следя за тем, как внук играет с его оружием, начал свой рассказ дед, – такой клинок ввёл на флоте Пётр Великий, и кортики, как оружие для взятия судна на абордаж, были у многих морских офицеров. У петровского клинка, с обоюдоострой кинжальной заточкой, перед рукоятью была кованая гарда, щедро украшенная орнаментами, посвящёнными победам России. Его длина была около 63 сантиметров, а ножны сделаны из дерева и обтянуты кожей. Первый стандарт на ношение и типы морского военного кортика был введён в 1803 году. Затем оружие получило более короткий клинок в 30 сантиметров, и общую длину около 39 сантиметров. Рукоять русского офицерского кортика изготавливали из слоновой кости. Это сделало его предметом роскоши. Каждый морской офицер считал своим долгом иметь такое оружие. Несколько раз за историю кортика его ношение то отменялось, то разрешалось. В Российской армии появилось несколько разновидностей кортиков: офицерский морской, офицерский парадный, наградной – все они различались длиной клинка и материалами для их изготовления. Теперь кортики как личное оружие вместе с лейтенантскими погонами вручают выпускникам высших военно-морских училищ. Как наградное оружие кортики являются предметом наследования и могут храниться в семьях.

Внимательно, с большим интересом слушая деда, Слава еще тогда понял, что кортики – это знак верности и чести, символ братства защитников России, которых он тогда представлял себе благородными рыцарями «Братства Кортика».

– Кортики хранились в семье, как некая реликвия, и передавались по наследству, – продолжил дед. Затем, немного помолчав, добавил: – Придет время, и ты станешь его хранителем.

Так получилось, что у деда было два кортика. Первый – когда дед уезжал с Дальнего Востока, подарил ему друг, тоже капитан, которому тогда почему-то уже выдали кортик, а деду ещё нет. Друг остался командовать подводной лодкой, на которой ходил дед. Потом капитан утонул вместе с лодкой и лежит сейчас на дне Тихого океана… Его никогда никто не достанет. Над ним проплывают акулы и киты, над ним сотни тонн солёной воды, а сверху многометровые волны пенящегося хризолита…

Дед иногда винил себя в том, что уехал. Он был гениальным инженером, не раз спасавшим свою команду. Может быть, и в этот раз он нашёл бы решение, и лодка не потонула. Но подводные лодки того времени – «Щуки» и «Малютки» – были маленькими, ненадежными, хрупкими. Почти все его друзья остались на дне Тихого океана, и вернее всего, дед разделил бы их судьбу.

Позже деду выдали его собственный кортик, и их стало два. Один дед подарил сыну – Валерию Витальевичу, а тот, как водится, – своему сыну. Так Святослав стал обладателем боевого холодного оружия и очень гордился этим.

И теперь Пандавов ярко вспомнил своего деда: лучшего друга, чем он, у Святослава в жизни не было.

Я помню чистый белый снег.

Дед впереди бежит с одышкой,

А в санках маленький мальчишка,

Укутанный в пушистый мех.

 

Я на его ноге катался,

Играл с ним в детское лото,

И в том, о чем не знал никто,

Ему спокойно признавался

 

У детства теплый мягкий свет,

И в нем я навсегда запомнил:

Дед у меня моряк, полковник.

Хотя все звали просто: «Дед!».

 

Мы с дедом по грибы ходили

Я помню жаркий летний лес,

Когда из фляжек воду пили,

Касаясь веками небес.

 

Спадает с ночи солнца шаль,

Задул небесный свет фонарщик,

И смотрят в розовую даль

На берегу старик и мальчик.

Дед – Виталий Алексеевич Пандавов – инженер, капитан первого ранга, подводник, служил на Дальнем Востоке, воевал с японцами, участвовал в высадке десанта.

Святослав вспомнил, что однажды попросил деда написать краткую автобиографию. Получил от него вот такой текст.

«Я в 16 лет приехал в Петроград и поступил на завод чернорабочим. Через несколько месяцев был определен в ученики к слесарю. Через год получил специальность слесаря-инструментальщика 3-го разряда. Одновременно с работой на заводе самостоятельно готовился для поступления в ВУЗ, затем учился без отрыва от производства на курсах подготовки в Ленинградский университет.

Однако после окончания курсов я был направлен комсомольской организацией в Высшее военно-морское инженерное училище (с 33 по 38 гг.). Через 5 лет окончил инженерное училище и был назначен инженером-механиком подводной лодки на Тихоокеанский флот.

На Тихоокеанском флоте прослужил 11 лет (с 38 по 49 гг.), занимая должности от командира пятой боевой части до флагманского инженер-механика дивизии подводных лодок.

Затем многие годы работал в организациях, проектирующих подводные лодки, в качестве представителя ВМФ. Последние годы работал на испытаниях новых подводных лодок, построенных промышленностью для флота. Таким образом, всего на флоте я прослужил 29 календарных лет. После увольнения в отставку 7 лет работал старшим конструктором в конструкторском бюро проектирования подводных лодок. В настоящее время нахожусь в отставке и пишу кратенько о своем пройденном пути по указанию собственного внука. Капитан-инженер первого ранга в отставке В.Пандавов».

Действительно, в 1932 году дед Виталий Алексеевич Пандавов вместе со своим отцом – Алексеем Анисимовичем Пандавовым – приехал в Ленинград на заработки. Алексей Анисимович работал десятником на строительстве Дома культуры на Васильевском острове. Время было голодное. Устроиться Виталию Алексеевичу удалось только разнорабочим. Но неимоверная, горячая тяга к учению сыграла свою роль. Дед мечтал стать инженером. И, отчасти с голодухи, пошел по комсомольской путевке в военно-морское училище, где и проучился до 1938 года.

Друзья ходили на вечеринки, а он почти не выходил из училища. Ко времени окончания обучения он был один-одинешенек, и его товарищ пригласил стеснительного и робкого паренька на «танцульки». Там дед и познакомился с полненькой веселой певуньей Машей Емельяновой, которая сразу стала учить его танцевать. По окончании училища дед срочно на ней женился и уехал на Дальний Восток служить на Тихоокеанском флоте подводником. Молодая жена не побоялась ехать с ним через всю страну. Расписались, а знакомились во время долгой дороги. Так и стала Мария, будущая бабушка Святослава, его подругой на всю жизнь.

Дед был прекрасным инженером. Однажды дал вторую жизнь списанной подводной лодке – перенес дизель на катер, собрал его, починил и долго гонял по бухте Советская Гавань (Совгавань). После снова разобрал и вернул на подводную лодку. Вообще-то такой мотор собирается только в заводских условиях. Если вспомнить, какой огромный дизель на подводной лодке, и какие тяжелые у этого двигателя детали, то можно представить, насколько упорным был в ту пору каперанг Пандавов.

Уже после войны дед снова совершил подвиг. Подводная лодка тонула возле самого пирса. Все побежали с неё, а дед – наоборот – ринулся внутрь. Открыв кингстоны нужных отсеков, дед сбалансировал лодку, и она осталась на плаву. Но сам он оказался замурованным в тёмном отсеке на целые сутки, не понимая, утонула лодка или нет. Собственно, все решили, что дед утонул. О чем он думал эти сутки, когда в отсеке кончался кислород?

Когда приехала комиссия разбираться с этим делом, деду хотели дать звание адмирала, но дедушка запил – обиделся на товарищей, что так долго его не могли спасти, – и за неделю ни разу не появился перед комиссией. Числилось, что он зашёл в порт, но где находился – неизвестно (друзья прикрывали). За это хотели было его даже разжаловать из каперангов, но не решились и даже вторым орденом «Красной Звезды» наградили.

Всю свою жизнь Святослав Валерьевич восхищался умению деда что-либо мастерить, творить своими руками что-то из ничего, старался при любом удобном случае не отставать от него. Вот и сейчас профессору вспомнилось время, когда он мальчуганом вместе с дедом жил летом в деревне: бабушка, дед и внук снимали комнату у очень хорошей хозяйки – простой колхозницы, но глубоко интеллигентной, доброй, умной женщины. Дед чинил хозяйке заборы, сараи, крылечко. Подобрав выброшенные в пионерском лагере железные пружинные решётки для кроватей, дед смастерил им ножки из чурбачков (получились такие деревянные низенькие лавки с ограничителями с двух сторон): так все втроём были обеспечены койками.

Каперанг был рукастым, и вместе с внуком постоянно мастерил какие-нибудь поделки из дерева, хотя и несколько аляповатые, собраны они были крепко. Из деревни Святослав привозил целый арсенал, выстроганный и выпиленный из досок: ружья, мечи, автоматы, пистолеты. Сварганили даже пулемёт «Максим», смастерили катапульту. В городе мальчик вооружал этим всех уличных приятелей, и они самозабвенно играли в «войнушку», обходя друг друга с флангов и нанося неожиданные удары в тыл. Всё было просто: кто первый увидел другого и сказал «пах-бах» или «та-та-та» – тот и победил.

Однажды Святослав выменял у мальчишек настоящий самодельный пистолет. В нём не хватало пружины. И единственно, к кому посмел обратиться мальчишка, – это к деду. Они восстановили пистолет полностью, а потом отец, которому всё рассказали, разобрал его, утопил по частям, и даже подбросил боёк в подвальное окно КГБ: такое у него было чувство юмора.

Профессор точно знал, что разговорный военно-морской язык особый. Это убойная смесь отборного мата и сленга, но удивительно, что он сейчас никак не мог вспомнить, чтобы дед как-то по-особому матерился или говорил в его присутствии. Хотя Святослав Валерьевич знал по своему опыту – активное применение энергичных выражений существенно повышает эффективность коммуникаций. Правда, иногда в памяти всплывали некоторые выражения, которые дед применял для упрощения общения.

Много чего вынес для себя из дружбы с дедом Святослав Валерьевич. Например, понимание того, что никогда в жизни нельзя сдаваться, отступать перед трудностями и сложными жизненными обстоятельствами, нельзя бросать свое оружие.

Так на всю жизнь уроком для Святослава стал случай, рассказанный дедом.

– Однажды, во время моей службы в Японии, я шёл по пирсу, –вспоминал Виталий Алексеевич. – Там состоялась высадка десанта советских войск, в которой моя подлодка, собственно, и принимала участие. Была глухая ночь. Только по шуму океана можно было оценить, где конец суши, а где начало чёрной воды. Штормило. Тихий океан был совершенно не тихим.

Я шел по мокрому, высоченному пирсу, оступился и упал в холодную воду. У меня в руке пистолет был – единственное оружие, полагавшееся подводникам. Выбраться на отвесную стену пирса не представлялось никакой возможности. Чувствую, что попал в ловушку, но пистолет из рук не выпускаю: думаю, что если всё-таки спасусь, то за потерю личного оружия спросят.

– И как же ты?

– Думаю, Славик, мне просто повезло. Я уцепился за какой-то канат и еле-еле поднялся наверх.

Но об этом всём родные каперанга узнали намного позже. А тогда дед из Японии привёз бабушке знамя с солнцем, шкатулку для рукоделья и японский орден. Шёлковое знамя тут же пошло на занавески, шкатулка из папье-маше рассыпалась ещё в детстве Святослава, а орден хранился у него в письменном столе.

И Пандавов вдруг понял, что и рассказ о кинжале, и мерный ход госпитальных часов с их монументальностью пробудили в нем памятные воспоминания о деде, а вместе с этим и множество волнующих эмоций, которые он старался запирать на замок в своем сознании, чтобы не раскачивать и без того неуютную лодку одинокого покоя.

Да, у деда тоже были большие часы в деревянном полированном корпусе, которые принято называть каминными. Стояли они на буфете из помпезного гарнитура, сделанного где-то в Прибалтике. Линии гарнитура изгибались, углы закруглялись, фанеровка темного дерева была удивительно красива, в ней виделись морды зверей, с сучками вместо глаз и ноздрей. Такими же закруглёнными были и часы. Гармония полная. Часы подарили капитану первого ранга на легендарном заводе. На блестящей нержавеющей табличке написали: «Инженер-капитану первого ранга Пандавову Виталию Алексеевичу от товарищей по службе ВП ГУК ВМФ».

Раз в неделю каперанг торжественно их заводил. Маленький Святослав обязательно подсаживался к нему и зачарованно смотрел на священнодействие. Ему позволялось тоненьким штырьком, напоминавшим тросточку Чарли Чаплина, позвонить в «звонницу» часов и вызвать к жизни удивительно мелодичный, берущий за душу звук. Это священнодействие очень сближало их с дедом, превращаясь в их тайный ритуал по продлению жизни, которая остановилась бы, не заведи они вовремя часы.

Так, вспоминая прошедший день, Пандавов вновь вернулся к мгновениям, проведённым рядом с бронзовыми часами, стоящими в холле госпиталя. Что-то промелькнуло такое, что было очень важно, но не отразилось в сознании, а ушло в его тень. Тень сознания очень интересная область. Мало того, что люди используют крошечный диапазон световых, звуковых и вибрационных волн, ещё и само сознание отбрасывает на органы чувств и память длинную тень, скрывающую действительность. Например, вы видите человека таким, каким узнали его при первой встрече – человек меняется с годами, а вы полны уверенностью, что он остаётся прежним. И только вдруг, очнувшись и приглядевшись к нему вновь, вы замечаете, как он постарел. Задумавшись, вы пропускаете дорогу и, если вас попросят её описать, нисколько не сомневаясь, выложите прошлогоднюю информацию о ней. Таких ловушек много. Как говорили мудрецы-даосы: «Вы живёте, но не присутствуете при этом».

Профессор попытался возродить мгновения и понял: да, Ирина; её тёплый как ветерок образ проплыл мимо него, будто облачко озона после грозы, словно солнечный блик.

 

 

Глава 3

Союзники

 

С Ириной он встретился в Институте уже давно. Она блистала красотой и обаянием; он тоже пользовался успехом у женщин. Но у Ирины был отец – известный профессор, основатель хирургической школы, яркий и волевой человек – Валентин Николаевич Полезнов.

«Принцесса!» – подумал тогда Святослав и не предпринял никаких шагов к сближению.

Докторскую он защитил первым, но она отстала от него ненадолго, а вскоре вообще стала заведовать дружественной кафедрой и переместилась в разряд начальства. Так с долей сожаления и всё же с нескрываемым интересом они продолжали пересекаться: то в Институте, то в госпитале.

С этими мыслями Пандавов и заснул.

Утром, поиграв пудовыми гантелями и легко позавтракав, профессор вновь отправился в госпиталь.

Святослав Валерьевич, переходя из одного корпуса госпиталя в другой, заметил двигающуюся «вразвалочку» ему навстречу знакомую фигуру старого хирурга Ботина Александра Геннадьевича, тоже профессора Института. Ботин – высокий, грузный с оплывающим лицом и свисающими усами, был из тех рабочих лошадок, на которых, собственно, вся русская медицина и держится. Его любили ученики, любили больные и коллеги, которые всегда внимательно прослушивались к его мнению. Но интересен он был ещё и тем, что представлял собой последователя большой школы хирургов, работавших во всех больницах города, – Школы профессора Полезнова. Да-да, того самого профессора Валентина Николаевича Полезнова, который был отцом Ирины.

Сам Ботин в молодости служил на атомной подводной лодке; в запасе у него было множество рассказов и анекдотов о «почти монашеской» жизни под водой.

Кстати, у Александра Геннадиевича тоже был морской кортик – это обстоятельство очень сближало двух друзей. Несмотря на постоянные шутливые пикировки, Пандавов считал его человеком благороднейшим, одним из рыцарей ордена «Братства кортика».

У Ботина были свои, хорошо известные всем комические особенности: он был любителем и поклонником сала и чеснока; сам готовил их по множеству рецептов. Однажды начальник факультета Института – Валерий Иванович, умнейший человек большой культуры, обладавший ещё и артистическим талантом и потрясающим чувством юмора, входя в здание госпиталя, спросил:

– Ботин только что прошёл?..

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Пандавов.

– Аромат, знаете ли, через весь коридор.

– Если кто-то сало ест – разбегается подъезд! – согласился Святослав Валерьевич.

После этого случая слова «Ботин прошёл» стали присказкой.

Профессор Пандавов, сам немаленьких размеров, любил по-дружески подтрунивать над грузным, неповоротливым коллегой, напоминавшим моржа с обвислыми усами.

– Работаете?.. – полувопросительно-полуутвердительно пробурчал Ботин.

– Работаю как волк – от меня не убежишь! – откликнулся Пандавов.

Ботин на некоторое время завис.

– Вы что-то не так сказали, – попробовал поправить он.

– Нет. Всё, как раз, именно так.

– Мне иногда кажется, что у вас поверхностный подход к проблемам. Какая-то излишняя беспечность.

– Будьте беспечны. На самом деле мир непредсказуем: с одной стороны – вы абсолютно никогда не знаете, добром или злом это обернется; с другой – получите массу удовольствия. Беспечность более всего вызывает зависть, именно поэтому над ней смеются.

– По-моему, вы слишком много и хорошо думаете о себе.

– Думать о себе – это не означает «не думать о других». Просто о себе нужно думать только хорошее, а о других – разное. Вы сами – это все, что у вас есть. Если вы не любите себя, значит, у вас нет ничего ценного.

– И всё-таки, вы слишком хорошо к себе относитесь!

– Не добиться взаимности в любви к себе – вот что я называю рассеянностью.

– Вы должны брать за свои философские парадоксы большие деньги.

– Философ, превративший философию в кормушку, хорошему не научит.

– Ненавижу ваши прибаутки!

– Выходя из себя, вы попадаете в удивительно скверную компанию.

– Ну ладно, – совершенно спокойно переключил этот разговор Ботин, – у меня есть очень проблемный больной. Хотите пройти со мной в перевязочную?

– Конечно! Вы же знаете. Следую за вами!

Несмотря на возраст Ботин всё время работал в перевязочных и операционной. Помогало то, что он был когда-то мастером спорта по вольной борьбе и ко всем вопросам подходил с упорством и терпением борца. Так он боролся за жизнь и здоровье пациентов, стараясь сохранить им руки и ноги, не допустив ампутации.

В перевязочной особый запах – это запах крови, но крови больной, часто с примесью гноя, йодинола, хлора, перекиси водорода, антибиотиков, пота, мочи, и ещё странный запах бактерицидной лампы для кварцевания помещения. Это запахи горя и боли.

Звуки резкие, мычание, иногда вскрик больного. Звон стальных нержавеющих инструментов в эмалированном почкообразном лотке. Яркий свет бестеневых ламп.

У пациента, на которого Ботин пригласил посмотреть профессора Пандавова, был явный недостаток возможностей к регенерации. Существует в медицине такое понятие – «раневое истощение». Как правило, оно развивается при длительном гнойном процессе, но подобие его может развиться при периодических ранениях, снова и снова требующих от организма восстановления.

После осмотра больного оба профессора расположились в ординаторской. На огонёк к ним зашла и Ирина Валентиновна.

– Вы знаете, тут можно было бы применить для стимуляции восстановления стволовые клетки жировой ткани, – начал Святослав Валерьевич. – Вы помните, у меня с матушкой утверждено такое открытие? Это единственное утвержденное академией наук открытие, имеющееся на сегодняшний день в научном медицинском мире города – «О свойстве сальника организма человека и животных стимулировать регенераторные процессы: свидетельство №24-Н, 2006».

– Наслышаны, – откликнулся Ботин. Он вспомнил, что у этой научной темы был непростой путь: утвердили открытие только спустя двадцать пять лет после первых научных публикаций о нем.

Пандавов на своих занятиях с учениками часто повторял выражение академика Йоффе: «Научное исследование, хотя оно направляется разумом, представляет собой увлекательное приключение». Это высказывание стало для Святослава Валерьевича путеводным, а повествование о своем научном исследовании он приводил в подтверждение правильности слов Йоффе.

В этом рассказе всегда фигурировали трое: мама профессора – Галина Николаевна, его папа – Валерий Витальевич и сам Святослав.

Мама Пандавова была биологом, кандидатом биологических наук и преподавала в Медицинском институте; папа – физиком, и служил в закрытом «почтовом ящике», он также преподавал на кафедре физики в Университете; сам Святослав Валерьевич стал сначала кандидатом, а потом – доктором медицинских наук. Таким образом, они представляли собой «отдельный исследовательский институт». Одним из направлений их научной деятельности явилось изучение стволовых клеток жировой ткани сальника человека.

Отец делал необходимые приборы и устройства; мама проводила вместе со Святославом опыты на животных и культуре тканей, а будущий профессор внедрял новые методики в клинику. Мама Святослава обыкновенно точно описывала клеточные процессы; сын с азартом вскрывал механизмы, которые стояли за их прорывными идеями.

О маме Святослава, почти полностью повторив её историю, в 1982 году режиссером Ростиславом Горяевым был снят шестисерийный телефильм-телероман «Солнечный ветер» по мотивам пьесы «Саша Белова» Игнатия Дворецкого. Сюжет фильма даже в деталях соответствовал этапам её судьбы. Дело в том, что в дом Пандавовых приезжал репортёр из Москвы, разузнавший всё об их научной работе. Он-то и рассказал эту историю сценаристам. Именно Галина Николаевна гениально сформулировала все преимущества применения стволовых клеток жировой ткани (лучше всего, сальника) с использованием собственного материала конкретного больного.

И сейчас об этом говорил Пандавов:

– У нашего открытия масса преимуществ.

– А почему не применять уже готовые стволовые клетки из банков? Методика-то уже налажена, – спросил Александр Геннадиевич.

– В процессе анализа предлагаемых в настоящее время методов получения и применения стволовых клеток мы обосновали недостатки этих методов: подбор донора и хранение (банки органов и тканей); многоэтапное выделение стволовых клеток с дальнейшим посевом и пересевом во флаконы; выращивание (культивирование) стволовых клеток в искусственной среде с многочисленными пересевами в культуре для увеличения количества стволовых клеток. И только потом отбирают здоровые стволовые клетки, – пояснял Пандавов.

– Ну так и что, если это всё налажено и действует как часы, – не понимал Ботин.

– При использовании стволовых клеток из банков возникает возможность побочных осложнений: инфицирования от донора, ракового перерождения при пересевах и риска развития тератом, отторжения, снижения иммунитета путем приема лекарственных средств, подавляющих иммунитет (цитостатиков). А это, в свою очередь, потеря времени, высокая цена, ограниченный запас стволовых клеток, побочные эффекты при введении лекарственных средств, снижающих иммунитет!

– Так вы просто деньги экономите?

– Ну, как вы не понимаете, это же свои клетки, – вступилась за идеи Святослава Валерьевича профессор Полезнова.

Пандавов понял, что нашёл в ней союзника. Это как-то по-особому обрадовало его и воодушевлённый он продолжил.

– Мы выделили также неоспоримые преимущества получения и применения стволовых клеток жировой ткани и, в частности, именно сальника. Преимущества нашего метода: отсутствие необходимости поиска донора, так как донором является сам больной; отсутствие необходимости хранения пересаживаемого материала (нет необходимости создавать банки органов), так как процедура выделения сальника и его подсаживания в необходимый участок происходит в один прием; отсутствие необходимости выделения стволовых клеток из сальника (по нашей методике) – в собственной естественной среде им комфортнее, стволовые клетки не нужно очищать от сопутствующих клеток и тканей (сопутствующие клетки – их колыбель, естественная среда). Кроме этого: нет необходимости выращивать клетки в искусственной среде, так как они интенсивно увеличиваются в количестве в естественной среде; нет необходимости вести поиск искусственной среды для выращивания стволовых клеток в целях приближения этой среды к естественной. Полноценная замена естественной среды искусственной просто невозможна (искусственное вскармливание ребенка никогда не заменит естественное!). Вы поймите, что исключаются многочисленные пересевы стволовых клеток, так как процентное содержание стволовых клеток в сальнике высоко изначально: исключается возможность инфицирования больного от донора, так как донор – это сам больной; исключается возникающее при многочисленных пересевах раковое перерождение и возникновение тератом; не может произойти отторжение пересаженного сальника, так как это собственная ткань; нет необходимости применения цитостатиков.

– Вот, видите! Поверьте детскому онкологу в прошлом. Риск побочного действия при применении цитостатиков вполне сравним с пользой от них, – вмешалась Полезнова.

– Совершенно верно! – обрадовался Пандавов. – А время! Пересадка измельченного сальника проводится сразу же после его взятия, что исключает потерю времени. Это может стать решающим в судьбе больного. Исключаемые операции (поиск донора, выделение, выращивание, отбор, многочисленные пересевы) чрезвычайно дороги. Наш метод экономичен. Операция по выделению нужного участка сальника очень проста. Кроме того, есть ещё и нравственный аспект – исключаются криминальные операции, решаются этические проблемы. И наконец, запас стволовых клеток сальника практически неисчерпаем и возобновляем.

– А нельзя, всё-таки, в искусственной среде подрастить клеточный материал, ведь это увеличит количество стволовых клеток? – продолжал сомневаться Ботин.

– Да нет же! Вне организма иммунная система перестанет отбраковывать генетически изменённые клетки, и вы подсадите пациенту рак! – не выдержал Пандавов.

– Это элементарно! – менторским тоном заявила Ирина Валентиновна.

– Да, открытие проходит следующие стадии: этого не может быть – в этом что-то есть – да, это так и да, это же всем известно – в этом нет ничего нового. Когда мы начинали более двадцати лет назад, все говорили, что этого не может быть. Когда и другие «за бугром» подтвердили нашу правоту, местные учёные предположили, что в этом что-то есть. Когда в академии наук подтвердили наше открытие, многие согласились, что это так. Не применяя метод, вы рискуете очнуться в мире, где это уже всем известно. Кроме вас.

– Возможно, надо подумать о применении вашего открытия для лечения боевых ранений, – согласился Ботин.

– Кстати, мой отец отмечал, что близость сальника при операциях зачастую усиливала процессы восстановления при операциях на брюшной полости, – подытожила Полезнова.

Собственно, в этом споре-обсуждении Пандавов перечислил доводы своей мамы, которые опередили научную мысль на четверть века. Тогда их деятельность была воистину пионерской. О мезенхимальных стволовых клетках заговорили только на рубеже 2000-ых годов; до этого стволовыми назывались только предшественники клеток крови. Но и после признания открытия в клинику методы входили трудно, и только в 2023-м году эстафету приняли хирурги институтской школы. Той самой школы Валентина Николаевича Полезнова, отца Ирины. Состоялись защиты диссертаций, появилось множество статей. Святослава Валерьевича чествовали как родоначальника темы, но в своих статьях цитировать его монографию не торопились. Впрочем, это нисколько его не волновало, он искренне радовался тому, что эффективный метод дошёл до больных и спасает им жизни и здоровье. В конце творческого пути очень мало переживаешь о недополученных регалиях, но очень хочется, чтобы мысль твоя не умерла. А ордена, медали и звания, повешенные на гранит могильного памятника, занимают менее всего. На гранит орден не прикрутишь.

Сегодня поддержка Полезновой очень помогла Святославу Валерьевичу. Вскоре хирурги, уверившиеся в простоте и эффективности метода, начнут его использовать в госпитале.

А пока, вернувшись после этого обсуждения метода лечения в учебную комнату, профессор взял ручку и написал стихотворение в свою заветную тетрадь:

Во мгле миров летал,

Как черный дух, кристалл.

На гладких гранях льда

Он мудрость открывал,

Как омута вода.

 

Как будто изнутри,

Мерцанием зари

Он озарён сиял,

Изменчив как опал.

 

Как будто стила сталь

Он разум вырезал

И, хрупкий как хрусталь,

Он разное роднил,

Родное разделял

И мудростью манил,

И глубиной пугал.

 

В нем рвался красный жар

И снился синий хлад,

Как раненый пожар,

Как жизнь и рай, и ад.

 

Я видел все цвета –

Прекрасны как цветы,

Но света красота

Не знала суеты.

 

Он черным был, как ночь,

Мой сказочный кристалл,

Он всем хотел помочь

Но знаньем убивал.

 

Зеленый жизни плеск

И желтый смерти блеск.

Гармонией рожден,

Неуловим как сон,

Бездонной глубиной,

Бессмертной простотой

Он заключал весь мир

В пылающий покой.

 

Не так велик он был,

Но грань его – закон.

Он в глубине хранил

Столетий каждый стон.

 

Он все вложил в меня –

Законов всех виток,

И я в сиянье дня

Остался одинок.

 

О! Дай мне счастья, Бог,

Хоть часть души отдать,

Чтоб мог ума цветок

Всегда не увядать!

 

Чтоб, молча, я велел,

Из тьмы в уста дышал,

Чтоб углем не истлел

Чарующий кристалл.

Шло время. Пандавов и Полезнова продолжали пересекаться на учёных советах, на собраниях, на праздниках. Но однажды произошёл эпизод, запомнившийся обоим. Встретившись случайно в коридоре, как раз возле знаменитых госпитальных часов, они раскланялись, и Святослав как любезный кавалер галантно поцеловал ей руку, несмотря на то что на ней под белым медицинским халатом была форма полковника.

И тут между ними пробежала, прозвенела, вспыхнув как звезда, такая искра, что они оба вздрогнули, а Ирина зарделась как девчонка.

«Она умеет краснеть, не разучилась!» – поразился Святослав.

Однако и после этого ещё продолжительный срок они ходили друг мимо друга, тепло улыбаясь, но ничего не предпринимая.

 

 

Глава 4

Учебный день

 

Пандавову очень нравилась преподавательская деятельность.

Общение с молодыми слушателями и врачами, иногда ершистыми, спорящими, но всегда в результате благодарными собеседниками, будоражило мысли, давало энергию и оптимизм. Собственно, профессор обучал цвет современной молодёжи: интеллектуальных, спортивных, вежливых, подтянутых будущих военных врачей. Еще до поступления в Институт они проходили специальный жесточайший отбор, а уж в самой образовательной организации шла настолько интенсивная подготовка, что на шалости у молодёжи не оставалось ни секунды.

На занятии профессор доводил до обучающихся не только необходимый клинический материал, но и старался пробудить в них интерес, фантазию, творческие силы. Святослав Валерьевич в общении держался просто, не соблюдал дистанцию, не хотел этого – ну, не мог он быть «унтером Пришибеевым»; у него это физически не получалось. Слушатели понимали, что перед ними не только врач и учёный, но ещё и писатель, и поэт. На занятии Пандавов успевал делать литературные и философские паузы – это разнообразило повествование и разряжало обстановку, а после учебных часов будущие военные врачи не спешили покидать аудиторию.

Госпитальная клиническая база для подготовки слушателей и курсантов отличалась тем, контрольно-пропускной пункт и высоченный закрытый забор четко разделяли гражданскую и военную жизнь людей.

Святослава Валерьевича всегда поражала дискретность современности, говоря по-русски, жизнь теперь представляла собой лоскутное одеяло из времён, стран, каст и культур. Входишь в модный клуб – и ты в американском фильме: с гангстерами, на всё готовыми шлюхами и букмекерами – этакими жирующими англоязычными тварями; входишь в чапок – и ты в восьмидесятых в родной советской стране, в СССР; а перешагнёшь порог контрольно-пропускного пункта госпиталя – и ты в 1943 году: безногие, безрукие, на костылях, изуродованные, угрюмые сосредоточенные люди, сражающиеся за РОДИНУ!

Сегодня на занятии он планировал с учениками поговорить о пациенте Матёрове Богдане Алексеевиче. Командиру гранатомётного взвода штурмовой роты шел 61 год. Совсем не мальчик!

Пандавов взял его историю болезни и зачитал сложный диагноз: «Ишемическая болезнь сердца. Стенокардия напряжения второго функционального класса. Атеросклероз аорты. Атеросклеротический и постинфарктный кардиосклероз с нарушением проводимости по типу полной блокады левой ножки пучка Гиса. Атриовентрикулярная блокада первой степени. Сердечная недостаточность первого функционального класса. Подозрение на тромб в аневризме верхушки левого желудочка. Гипертоническая болезнь второй стадии». Плюс сопутствующие заболевания…

Перед будущими врачами в пустой палате кардиологического отделения сидел с вопрошающим взглядом высокий, с длинными жилистыми руками, сутуловатый, по видимости, очень сильный человек. Другие обитатели – соседи по палате – разошлись по процедурам и исследованиям. На сером лице пациента в глубоких морщинах средневекового короля отражалась немыслимая усталость.

– Богдан Алексеевич! Кем вы были до СВО? – начал разговор профессор.

– Сам из деревни. Окончил строительный техникум, промышленное и гражданское строительство. Работал на стройках, в Жилкомхозе, занимался жилищно-коммунальным хозяйством. Был начальником. – Он говорил четко, кратко, практически как все пациенты госпиталя.

Они все говорили на том языке, на котором дают объяснения, передают информацию люди, побывавшие в бою. Речь краткая, как приказ, как доклад об обстановке. Информация сконцентрирована на важном, на главном. Без этого языка не понять характер пациентов военного госпиталя: о страшном, горьком, трагичном они говорят почти без эмоций – эмоции глубоко, они видны в глазах, в морщинах на лице, в слезах, которые не прорываются наружу.

– Но вам приходилось самому носить тяжести, мокнуть, мёрзнуть?

– Ещё бы! Бегал, как Савраска, принимал стройматериалы, перетаскивал их вместе с подчинёнными – нужно всё было делать быстрее, и в дождь, и в снег.

– Вот, видите?! – обратился профессор к ученикам. – Человек был подготовлен. Закалён! Иначе мы встретились бы с ним в пульмонологическом отделении… Кто из городских заморышей вынесет условия СВО? А для деревенского жителя морозы, колка дров, вода из колодца – не испытание, а будни. Как вы жили последние годы?

– Женат, трое сыновей. У меня в Барнауле свой большой дом с водой, газом и электричеством, огромный участок земли.

– И как же вы попали на СВО?

– Сам пошёл…

– А почему?

– Это сложно объяснить.

– Чем там занимались?

– Строил линии обороны.

– А дальше?

– Командовал подразделением – гранатомётным взводом, приданным штурмовой роте.

– Серьёзная работа. Физические нагрузки были большие?

– Считайте сами: вода; боевой комплект (БК), где 12 килограммов – броник, под 5 килограммов – автомат. Всего более 25 килограммов в рюкзаке. До передка 5 километров, да не по асфальту, да под оком беспилотников. И, главное, уже там стоишь под деревом, ковыряешь в носу и ждёшь: прилетит или не прилетит? Дрон или снаряд? А сделать ничего не можешь. Ты – мишень!

– Расскажите какие-нибудь конкретные случаи; это для молодых врачей будет важно.

– Наступление наших надо было поддержать. В подразделении осталось только два человека. Остальных я отпустил за продуктами, а тут началось. И вдвоём мы из двух миномётов АГС-17 садили по фашистам. Для обслуживания одного миномёта необходимо минимум двое, но мы справились. Самое страшное – при таких условиях, ответный удар. Он бывает практически всегда. Мы отстрелялись, помогли, и – бегом в лесополосу. Место, где мы только до этого были, накрыло. У бойца за спиной в дерево врубались снаряды. Оба выжили. Отделались контузиями.

Самое неприятное на передке, да и в относительном тылу – это ожидание, непрерывное ожидание, что по тебе ударят «фипивишки». Противника видим редко. Стреляем по квадратам, по целям часто. И всё время ощущение, что тебя выслеживают. Страшно уже не за себя, хотя и за себя тоже. Страшно за подчинённых, за друзей, которые от тебя зависят. Многих потерял. Хотел пойти на фронт, думал, так будет лучше, так будет правильно, а получилось…

– У вас были ранения?

– Да. Выходил из блиндажа, чтобы проводить товарищей в тыл. Произошёл сброс, видимо, с «Бабы Яги». Посекло голову, грудную клетку, два осколка в спину, один от головы отскочил в шею. В шее осколок так и остался. Говорят, опасно трогать. Но большую часть вынули.

– А когда начались неполадки с сердцем?

– В 2024 году вышел с передка, поехал в Рубежное, купил мотоцикл. Острые боли в груди начались внезапно. Мог запросто врезаться в какую-нибудь стену или в забор. В октябре жара стояла. До этого месяц на передке был. Инфаркт.

– И всё же почему вы пошли на фронт?

– У меня мать на Украине…

– А как вы себя сейчас чувствуете?

– Ни украсть, ни сторожить, ни выпить, ни закусить! Что с меня теперь толку? Как из хрена молоток!

– У вас на Алтае безумно красиво!

– Везде красиво… – парировал Богдан Алексеевич.

– И что же вас особенно беспокоит?

– Я обратно хочу…

– Домой?

– Нет. На фронт, к ребятам…

Поговорив с пациентом и обсудив план его лечения, слушатели сидели с задумчивым видом. Нашла ли отклик в их душах судьба и настрой этого немолодого бойца? Вынесут ли они понимание чувства долга перед родными, соратниками и Родиной? Надо ли им что-то объяснять? Вряд ли, и так все ясно.

– Коллеги! – обратился профессор к ученикам. – В этом отделении у нас запланирован еще один разбор клинического случая. Я вас попрошу до перерыва пригласить в учебную комнату больного Друзина Сергея Сергеевича из 3 палаты.

Спустя несколько минут в учебную аудиторию вошел настоящий русский богатырь, 46 лет от роду, весом в 110 кг.

Так же коротко, как и предыдущий пациент, он довел до будущих военврачей свою историю-исповедь.

Родом из Дзержинска Нижегородской области, из семьи военных. Отец – полковник пожарной охраны. Женат.

В установленный срок поступил в Рязанское воздушно-десантное училище. Изначально спортсмен. Занимался брусьями и на турнике.

За вольный, неспокойный характер выгнали из училища – пошёл в стройбат.

Потом сражался на Украине, в группе Вагнер. Прошёл штурмовую подготовку. Штурмовик-пулемётчик. За спиной – Бахмут. Всё испытал: фосфор, кассетные бомбы, газы. На фронте всё время в броне, да еще и пулемёт на себе приходилось носить.

В июне 2025 года начало патологически подниматься давление до 250/160 мм рт.ст. Был направлен в тыловой госпиталь, где удалось добиться рабочего АД 150/90 мм рт.ст.

Во время выполнения боевого задания на него и его товарищей был сброшен двойной заряд: фугасный + химический. Хлопок был очень сильным. Сергей четко помнил, что после прогремевшего рядом взрыва ярко пахло фиалками.

Потом они с товарищами проехали на горящем БМП около трех километров. Остановились. Люди просто задыхались, отхаркиваясь сажей. У Сергея сразу пошла кровь из лёгких, сознание начало мутиться. Уже в Белгороде ему остановили кровотечение. Оказались пораженными нижние отделы лёгких. Сейчас испытывал боль при кашле.

Слово за слово, и слушатели разговорили Сергея Сергеевича на тему особенностей штурма.

– Штурмы испытывают огромные трудности. Поэтому перед штурмом все должны высказать своё мнение, все должны быть психологически готовы и вслух подтвердить свою готовность, – будто каждым словом оберегая от несчастья будущих военных, начал свои «наставления» Сергей. – В лесополках – трёхуровневые бетонные блиндажи, литые. Нижний этаж блиндажа даже фугасная авиабомба не берет. К блиндажам ведут окопы, да не прямые, как в Великую Отечественную войну, а с постоянными углами. Лабиринт: подкопы, лисьи норы, очень много поворотов. Пятьдесят метров шли двое суток! В блиндаже наверху сидят пулемётчик со снайпером. Запускают группу, отрезают и перекрёстным огнём добивают. В курском приграничье хохлы построили подземный ход из школы в церковь, в который убирался танк. Танк заряжался в школе, потом шёл до церкви и оттуда стрелял.

– Как же тогда штурмовать? – заёрзали ребята.

– Кто первый идёт, у того должен быть пулемет Калашникова с патронами 7,62 мм – они простреливают стену. Я из такого пулемёта хаты насквозь простреливал, – даже с какой-то гордостью рассказывал пациент. – Но штурм – это не только возможность погибнуть самому. Тут надо хорошо владеть холодным оружием и рукопашным боем. Ты постоянно в ответе за мирных жителей, которые остались в подвалах. И нужно щадить, а действовать необходимо быстро. Брать на себя грех убить невинного никто не хочет. Мы не они! Как отличить? А промедлил – умер. Здесь или ты, или тебя! Хорошо у меня от отца моего был кортик; он мне несколько раз помог в бою.

– Получается, что не только священник и врач – последние перед Богом люди, которые в ответе за жизнь человека. Теперь это еще и бойцы – наши защитники на СВО.

– Ну, как-то так, – несколько смущаясь, ответил Сергей.

Слушатели внимательно изучили клиническую симптоматику состояния своего гостя, собирая для себя необходимую для постановки диагноза информацию путем осмотра, перкуссии и аускультации. Потом его отпустили в палату.

Подводя итог обсуждения со слушателями этого пациента, его плана лечения, профессор обратил их внимание на интересный факт:

– Когда я в первый раз проходил специализацию по кардиологии, ещё работая врачом в бригаде «Скорой помощи», профессор Осокова, которая на моей памяти праздновала шестидесятилетие преподавательской деятельности в медицинском институте в качестве профессора, рассказывала о теме своей докторской сразу после Великой Отечественной войны. Тогда чрезвычайно распространена была такая патология, как «злокачественная гипертоническая болезнь». Сейчас даже нет такой нозологической единицы – такого диагноза нет в Международной классификации болезней. А тогда, после Великой Отечественной войны, эта патология «выкашивала» приличный процент населения.

Злокачественная гипертоническая болезнь – заболевание, при котором давление резко и значительно повышается (часто выше 180/120 мм рт.ст.), что быстро приводит к повреждению жизненно важных органов. Это тяжёлая форма артериальной гипертензии, при которой, в первую очередь, страдают сердце, головной мозг, почки и сосуды глазного дна. Она сводила в могилу за несколько месяцев или лет. Не действовали практически никакие лекарства. Но прошёл десяток лет, и она исчезла. Кончились люди, которые в результате стресса войны её получили. А это была значимая часть больных!

«Я занималась тем, чего сейчас нет!» – говорила Осокова.

И сейчас эта страшная болезнь возвращается.

Стресс войны – это настолько сильный удар по человеку, что у него разрушается всё. Адреналиновый и психологический взрыв ломает все связи в нервной, эндокринной, а следовательно, и иммунной системе.

Эндокринная система перестраивается, идёт глубинная разбалансировка взаимовлияния гипофиза, щитовидной железы, надпочечников, эндотелия сосудов, который тоже является эндокринным органом.

От перенапряжения эндокринной регулировки падает иммунитет – все болезни наваливаются на человека, как только адреналиновый пик проходит.

Война страшна последствиями для всех, кто был близко от неё.

– Святослав Валерьевич! Вы могли бы предположить, что в отношении наших военнослужащих на СВО были применены боевые отравляющие вещества? Ведь по симптоматике у пациента не только баротравма легких в анамнезе, – любознательность молодых коллег всегда радовала Пандавова.

– Это точно не доказано, но предположить можно. Яркий фиалковый запах очень характерен для отравляющего вещества слезоточивого и раздражающего действия – хлорацетофенона (CN). Он вызывает большие проблемы с дыханием. Он мог усугубить последствия баротравмы после близкого взрыва, отсюда и легочное кровотечение, – пояснил Святослав Валерьевич; одним из преподаваемых им предметов была военно-полевая терапия, разделом которой является токсикология. – Думаю, что нам пора сделать перерыв, а затем мы с вами перебазируемся в пульмонологическое отделение. Там тоже есть для нас интересный больной.

Пандавов только попытался немного отдохнуть после разбора больных, их откровенных исповедей, как к нему подошли взволнованные рассказом штурмовика, ученики.

– Профессор, мы слышали в Институте, что вы когда-то занимались рукопашным боем, и даже некоторые наши преподаватели помнят, как вы вели у них тренировки. А могли бы вы нас чему-то научить?

Святослав Валерьевич, почувствовав интерес к нему как мастеру рукопашного боя, хитро улыбнулся и спросил:

– А о каких приемах мы говорим? Я ведь в этом плане – коллекционер. Всю жизнь собирал приёмы разных школ. Ходил по многу лет на секции бокса, самбо, карате стиль сито-рю, айкидо, кикбоксинга, даже на кэндо, но главное – наши ведомственные, полицейские приемы, русский и казачий стили боя.

Потом, посмотрев на часы, немного огорченно продолжил:

– Сейчас нас ограничивает время и пространство нашей аудитории. Практику мы можем с вами отработать в спортзале Института после занятий. Сейчас я могу только заинтересовать и рассказать принципы. Но, не повторив на практике это тысячу раз в течение, по крайней мере, пяти лет, не создав рефлексов – научиться невозможно. Хотя разведчиков готовили и за несколько недель, а то и дней. В условия войны мотивация выжить творит чудеса.

– А вам это зачем? Вы же не выступать собирались? – никак не хотели отходить от него слушатели.

– Слабый человек, научившийся искусству единоборств, легко побеждает самого сильного невежду, и сам пасует перед ничтожным мастером интриги. Опытный интриган имеет в сто раз меньше спокойствия и счастья, чем свободный философ. Но философ, идя по улице, беззащитен и легко становится жертвой физически сильных невежд. Почему вы должны уступать хоть кому-то? Умный не должен быть битым! Кроме того я, как вы совершенно верно заметили, тренировал многих ваших преподавателей и их детей, и они после применения полученных навыков в реальных условиях выражали благодарность за науку. И всё-таки, перерыв!

– А скажите, искусственный интеллект когда-нибудь заменит врача?

Пандавов поморщился.

– Машина никогда не заменит врача, а если заменит, то это будет гильотина... Перерыв!

В перерыв слушатели резались, как дети, в какую-то диковинную игру в телефонах; она так их увлекала, что ребята не видели ничего вокруг.

– В азартной игре не ты играешь картами, а карты тобой, – заметил профессор.

– А вы сами попробуйте! – отозвались дети в погонах.

– К счастью, я абсолютно не азартен. Ничего лишнего, только ум. Подумать над изобретением, обосновать что-то такое, чего никогда не было, да ещё применить и получить ожидаемый эффект, помочь кому-то – вот это азарт! Продумать до деталей эксперимент и получить те результаты, на которые рассчитывал. Кстати, интересно получить и противоположный результат, а потом искать и найти этому объяснение, и ещё продвинуться в понимании природы. Уметь задавать природе правильные вопросы! Пьянящее чувство открытия! Этот кайф ни с чем не сравнить! Попробовав, не оторвёшься…

Ребята отвлеклись от игры и внимательно смотрели на профессора.

– А вообще, какие советы по жизни вы могли бы нам дать? – по-взрослому спросили они Святослава Валерьевича.

– Я не святой. У меня нет заповедей. Однако всегда выручали проверенные моей жизнью такие установки:

Будьте добрыми – зачем вам в жизни лишние препятствия?

Будьте беспечными – зачем вам лишние треволнения?

Будьте снисходительны – зачем вам чужие трудности?

Будьте не слишком заметными – зачем вам лишние завистники?

Будьте скромны, робки и стеснительны – это не самый большой грех.

Не всегда будьте правыми – это очень настораживает общество.

Не всегда будьте последовательны – прямая линия может слишком далеко завести.

Иногда будьте неудачливы – дайте людям порадоваться.

Будьте честны с самим собой – зачем вам лжец внутри себя? Их так много снаружи.

Не будьте злыми – рано или поздно побьют.

Не увлекайтесь честностью – никто не скажет вам, где кончается честность и начинается подлость.

Посмотрев на задумчивые лица слушателей, Пандавов добавил:

– Я жил, имея эти установки в своей голове. А как вам жить – вам решать. Может быть, я не прав, может быть, я ошибаюсь. Но в отношении ошибок у меня есть тоже ряд установок:

Не корите себя за свои ошибки – занимайтесь следующими.

Не корите себя за свои ошибки – они могут обернуться самой большой удачей.

Не корите себя за свои ошибки – этим займутся другие. Когда этим займутся другие, упрекните их в недоброжелательстве.

Не корите себя за свои ошибки – вы же не хотели.

Не корите себя за свои ошибки – быть может, это самые смешные воспоминания.

Просто не корите себя за свои ошибки – вам это ничего не даст.

Тут не только юмор, – подытожил Пандавов, – хотя юмор очень помогает, даже в самых трагических ситуациях, тут отношение к действительности, которое позволяет мне идти по жизни дальше.

Вторая пара занятия проходила в пульмонологическом отделении госпиталя. Там заведовал отделением один из друзей Святослава Валерьевича – Сергей Михайлович Прохоров, который в госпитале выделялся своей оригинальностью.

– А сейчас я поведу вас к алтарю! – обыкновенно сообщал слушателям профессор.

Алтарём он называл рабочее место Прохорова. Над его столом висела коллекция из нескольких десятков спортивных медалей – Прохоров бегал марафоны. Самая длинная его дистанция, вы не поверите, 56 километров!

Вся стена кабинета увешана дипломами. В шкафу покоились его труды, о каждом из которых он мог рассказывать часами.

Сергей Михайлович был легендарным человеком. Попав в Чернобыль как ликвидатор, он получил приличную дозу радиации. После сумел не только восстановиться, но и стал выдающимся спортсменом. Разработал свои методы реабилитации. Проверил на себе. Воля у него была железная. Железными стали и мышцы, и жилы. Он до самого преклонного возраста оставался лёгким и гибким, как юноша. Увлекался поэзией, переводил английских классиков. Любил музыку и театр.

Не обходилось и без чудачеств. Когда Прохоров зимой в одних красных трусах над голыми жилистыми ногами выбегал из ворот Института, Святослав Валерьевич хватался за сердце.

Кстати, Сергей Михайлович, ещё будучи слушателем, проходил практику на Байконуре, там, где в госпитале служил начальником хирургического отделения Валентин Николаевич Полезнов – отец Ирины. Всё в этой жизни переплелось.

В эпидемию ковида-19 Прохоров, сутками не снимая противочумного костюма, героически работал в «красной зоне». Сам тяжело переболел, но снова вернулся к больным.

Работоспособность Прохорова не знала предела. Показывая пухлую как «Война и мир» историю болезни пациента с направлением на медицинское освидетельствование на предмет дальнейшей годности к военной службе, Сергей Михайлович вещал:

– Вот в этом месте я имел смелость поместить мои собственные наблюдения и выводы в достаточно художественной форме, тем не менее, полностью соответствующей как духу, так и букве документа.

Сегодня Прохоров в присутствии Пандавова знакомил будущих врачей с историей болезни Ивана Николаевича Крепкого, который поступил к нему в отделение с тяжелой двусторонней пневмонией.

Пациент, с байкерскими татуировками на руках, понимая всю значимость возложенной на него миссии по обучению слушателей, поведал им свою историю.

– Я до СВО работал инструктором по технике безопасности. Все было нормально, как у многих: квартира в Москве, женат, растёт сын. В дополнение к основной работе немного торговал, занимался строительством.

Мобилизовали в 2022 году. Два месяца готовили, возили на стрельбы. В январе через Кантемировку попал в Луганскую область. Жили в казармах.

В тот раз под Ягодным мы выдвинулись на двух БТРах брать вражеский опорник. Но вместо обычных военных, собранных поневоле бойцов, как это доносила разведка, в укреплённом пункте оказались прекрасно вооружённые, вплоть до собственных беспилотников, матёрые садисты из спецподразделения «Кракен». В течение 50 минут 50% личного состава наших было убито. У кракенцев оказался в запасе замаскированный танк, который вступил в бой. Стрелковое оружие, гранаты, дроны-камикадзе – всё противостояло нашим бойцам.

В этом бою меня немного посекло, а вот моему другу Вениамину из Москвы перебило ногу, началось кровотечение. Я ему тогда наложил жгут, один из тех, который все бойцы крепили прямо на конечности, чтобы не искать в критическую минуту. Две руки и две ноги – четыре жгута. Перевязал товарища, спас ему жизнь, но под непрестанным огнём эвакуировать не мог.

Нам удалось залечь под подбитый БТР, обложив себя трупами товарищей в бронежилетах. Так почти в обнимку с трупами прожили трое суток. Плоть начинала разлагаться, торчали раздробленные кости, заветривалось мясо, вздувался кишечник. Все это мы видели с расстояния десяти сантиметров.

Через трое суток ночью появилась возможность выползти из укрытия; так и ползли по полям и перелескам шесть километров. Навстречу вышли наши разведчики, помогли вернуться к российским позициям.

После ранений мы с Вениамином были отправлены в тыл. Друга отправили в московский госпиталь, а я вернулся к своим, в казарму, где шло переформирование.

Вы знаете, я всё время спрашиваю себя: что я сделал не так? В чём ошибся? В чём виновен? Как это всё получилось? Почему мои друзья-сослуживцы остались там навсегда? Всё это крутится передо мной как детская карусель. – Иван Николаевич вспоминал сейчас этот бой, и было видно, как дрожали руки, а на глазах начинали блестеть слезы. Он очень переживал за погибших товарищей.

Иван потом навещал Веню в госпитале в Москве. Ногу ему ампутировали, выдали государственный протез, тяжёлый и неудобный. Веня через благотворительные фонды теперь ищет возможность купить современный, лёгкий, бионический протез. Немецкий!!!

В казарме Иван сменил сорт сигарет с «Парламент найт» на «Собрание» чёрное. Когда начал кашлять, то связал покашливание именно с этим, но симптомы усиливались, поднялась температура, и боец сдался медикам. Выявили тяжёлую пневмонию.

Сбор анамнеза закончен. Услышана еще одна исповедь о мужестве, дружбе и чести. Осмотр, изучение объективных данных, составление плана лечения. Разбор клинического случая закончен. Святослав Валерьевич тогда еще не мог предположить, что эта история будет иметь продолжение.

Следующий больной, которого осматривали со слушателями, находился в новом, бывшем ковидном корпусе. Преодолев лабиринт коридоров и коридорчиков, которые были призваны обеспечить изолированность помещений в период эпидемии, они добрались до нужного бокса. Пациента вновь представил заведующий пульмонологией Сергей Михайлович:

– Андрей Владимирович Высоков. Клинический диагноз «Основное заболевание: Недостаточность митрального клапана второй степени. Хроническая сердечная недостаточность первой степени. Сопутствующие заболевания: Хроническая обструктивная болезнь лёгких, вне обострения. Посттуберкулёзные изменения левого лёгкого, туберкулома левого лёгкого (15 мм). Округлый ателектаз в язычковых сегментах слева. Кальцинированные туберкуломы нижней доли левого лёгкого. Эмфизема, буллы лёгких. Малый осумкованный плеврит слева».

Из доклада заведующего пульмонологическим отделением слушатели узнали, что на момент поступления пациент, худой, высокий мужчина 44 лет, жаловался на дискомфорт и перебои в области сердца, одышку при физической нагрузке.

– Я родился и жил в Белгородской области, – начал свой рассказ Высоков. – В детстве у меня был выявлен порок сердца, недостаточность митрального клапана, по поводу которого прооперирован в 1989 году. До операции были головокружения, головные боли, падал в обмороки, отмечал дискомфорт во время игр. После операции стало получше. В спортивные секции не ходил, но самостоятельно тренировался на турниках и с грушей.

Курю 20 лет по 1 пачке в день, бросать не пробовал.

Срочную службу не проходил. Но поступил на военную службу по контракту в 2024 году, и в июле отправился зону СВО.

У меня среднее профессиональное образование электрика, поэтому после подписания контракта продолжил свою деятельность в качестве оператора РЭБ.

В зоне спецоперации ежедневно пил энергетики: мы недосыпали, уставали, а напитки эти – чтобы пребывать в бодром состоянии при выполнении заданий. Правда, после них чувствовал ухудшение самочувствия (головокружение, рвота, боли в животе). Сейчас полностью отказался. В целом, кормили нас нормально.

При нахождении в зоне спецоперации приходилось мыться в ледяной воде. Блиндажи, по возможности, были утеплены и поддерживали комфортную температуру, хотя большую часть времени проводил на улице. В ноябре 2024 года перенёс внебольничную левостороннюю пневмонию.

Потом, вместе с товарищами, часто простужался. Тогда же впервые я заметил у себя густую гнойную мокроту, которая очень трудно откашлять. Потом начал замечать одышку при физической нагрузке, по ночам задыхаться. Затем были эпизоды приступов и в спокойном состоянии. Чувствовал сердцебиение, боли в области сердца, которые отдавали в левую руку (и после нагрузок, и в спокойном состоянии). В январе 2025 года получил минно-взрывное ранение, осколочные слепые ранения мягких тканей ягодичных областей с обеих сторон, осколочное слепое ранение мягких тканей правого предплечья, обоих бёдер, обеих голеней и стоп, с переломом левой пяточной кости. Первая помощь мне была оказана в Кременной. Потом эвакуирован в Белгород, а оттуда санитарным поездом доставлен в Москву в Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко. Там мне удалили осколки из мягких тканей стопы и провели вакуумное закрытие раны – установили ВАК-систему. Потом еще трижды за два месяца проводили вторичную хирургическую обработку раны с последующей заменой вакуум-системы. Только к маю 2025 года сняли ВАК-систему и провели ушивание раны левой пяточной области. Тогда в госпитале были выявлены признаки перенесённого туберкулёза. Я уже начальником медицинской службы своей войсковой части был направлен в этот госпиталь для дальнейшего обследования.

Пандавов как профессор военно-полевой терапии всегда обращал внимание слушателей на особенности возникновения терапевтической патологии у раненных пациентов. При этом ему приходилось иногда касаться хирургической тактики ведения больных.

– Уважаемые коллеги, – он всегда так обращался к слушателям и курсантам на занятии, хотя они еще и не были дипломированными врачами, – будущие военно-полевые хирурги, я обращаюсь к вам. Кто может пояснить, что такое ВХО и ВАК-система?

Сразу несколько человек подняли руки, демонстрируя свою готовность к ответу.

– Вот вы, коллега, пожалуйста, – дал слово Пандавов симпатичному пареньку, стоящему рядом с пациентом.

– А сколько времени прошло с момента ранения? Какие у вас тогда были жалобы? – в свою очередь спросил слушатель пациента.

– Ну, воспаленная красноватая стопа, отек большой. Рана сильно болела, все как будто бы жгло огнем. Вся повязка промокла гноем с очень неприятным запахом. А было это где-то дней через пять после ранения.

– Понятно, – сказал будущий хирург. – У пациента были все признаки, указывающие на необходимость проведения операции – вторичной хирургической обработки раны. Она проводится при развитии инфекционных или воспалительных процессов в ране – если первичная обработка оказалась неэффективной или не была выполнена вовремя. Я думаю, что здесь хирурги в Бурденко столкнулись с тем, что в ране был гнойный очаг, отсутствовал адекватный отток содержимого из раны, возможно, были гнойные затеки или зоны некроза, а может быть, это все стало следствием некачественной первичной хирургической обработки. Поэтому после ВХО они установили систему вакуумного закрытия раны (или ВАК – систему). Это система лечения ран отрицательным давлением. Используется для лечения сложных ран, создавая вакуум, который оттягивает экссудат, уменьшает отек, улучшает кровообращение и стимулирует рост новой ткани. Обычно включает компрессор (насос), контейнер для сбора жидкости и специальную повязку (губку), которая герметично закрывает рану.

Профессор даже с некоторой гордостью за подрастающее поколение молодых врачей взглянул на пациента. Тот во время ответа слушателя время от времени одобрительно покачивал головой.

Потом опять провели традиционный разбор терапевтического случая, определились со схемой лечения и отпустили пациента в палату.

– И в завершение сегодняшнего дня, коллеги, я хочу сказать, следующее, – подводил итоги Пандавов. – К сожалению, туберкулёз – это ещё одна из язв войны. Древнейшее заболевание отличается уникальной живучестью и коварством. Вплоть до того, что он изменяет характер человека. По мнению старых врачей: «Больной туберкулёзом сжигаем огнём Эроса». В развращённом Париже девятнадцатого века, когда ещё не знали об инфекционной природе заболевания, куртизанки, больные туберкулёзом, особо ценились за страстность. Герои Достоевского часто больны туберкулёзом, они нервны и отличаются горящим возбужденным взглядом. Во времена голода, разрухи, нищеты туберкулёз выползает из тени и губит громадное число жертв. Война для туберкулёза – пиршественный праздник. Обращайте внимание еще и на этот признак болезни. Пора в учебную аудиторию.

Чувствуя уже усталость от сегодняшнего занятия, Пандавов объявил следующий перерыв перед третьей учебной парой. Перерыв был большой – выделялось обеденное время, и слушатели имели возможность дойти до ближайшего дешевого кафе и пообедать.

В пустой аудитории, попив наскоро чая из термоса и закусив бутербродами, Святослав Валерьевич позволил себе расслабиться и погрузиться в свои мысли. Он думал о том, что в нашей жизни есть определённая закономерность, идущая вразрез с общим мнением. Часто храбрость и любовь к Родине проявляют люди, считающиеся недотёпами, неудачниками и неумехами. Не слишком приспособленные к обыденности, не достигшие высоких чиновничьих кресел, труженики или шалопаи вдруг в чёрную годину Страны они оказываются первыми, попавшими на передовую, и ведут себя безукоризненно, так, как никогда бы не смогли себя вести отличники-карьеристы, пугающие лозунгами соратников с трибун на типовых однообразных собраниях.

Пандавов вспомнил, что вместе с ним на курсе учился в мединституте смешной Андрюха Щембель, по прозвищу Гранфло. Отец Андрюхи был красавец, доцент с кафедры организации здравоохранения, а на сыне «природа отдохнула». Толстый и унылый троечник учился в институте кое-как. Тем не менее он был добр, мягок, внешне трусоват, что при ближайшем знакомстве оказалось скромностью, начитанностью и воспитанностью.

Святослав подружился с недотёпой, и даже включил его в одно из своих изобретений, которые начал подавать ещё студентом. Работать врачом, тем не менее, Андрюха не смог. В детской поликлинике его просто «съели» неудовлетворённые докторши. Женился он на студентке облегчённого поведения, которая его довольно быстро бросила и эмигрировала в Австралию. И пошёл Гранфло работать фельдшером. Это с его-то врачебным дипломом!

Но когда началась Чеченская война, именно он стал эвакуировать на вертолётах раненых из «пластилиновой страны», прозванной так за непроходимую жирную грязь на разбитых дорогах. Несмотря на больные колени, под огнём, под прицелами снайперов, а ими часто были женщины и дети, Шембель выносил и грузил в вертолёт неподвижных, а порой и беспокойных раненых с искорёженными руками и ногами, слепых и глухих.

Ещё одним недотёпой, встретившимся профессору на жизненном пути, был Юра Тычинкин по прозвищу Батька. Долговязый, нескладный худой интеллигент с помятым пролетарским лицом почтальона Печкина. Больше всего в жизни Юра любил выпить. При этом имел энциклопедические знания в области литературы, изобразительного искусства, музыки, физики, химии и прочих наук. Собеседник был потрясающий, но только если налить. Закончил истфак Университета, помыкался учителем и, наконец, пошел по стопам отца, лучшего в городе оператора, работавшего на телевидении. Вот как раз с камерой военного видеооператора Батька и излазил всю Чеченскую республику, проявляя чудеса храбрости и везения, фиксируя самые острые моменты этих событий.

Очередной перерыв закончен. Еще одна учебная пара. Еще десять минут до её начала, а аудитория полностью занята слушателями. Долго думать о том, чем занять учеников на это время Святославу Валерьевичу не пришлось. Изобретательные ребята сами нашли тему для беседы с профессором, чьи энциклопедические познания в различных областях были хорошо известны всем в Институте.

– Профессор, а вы верите, что судьбы разных людей, с которыми мы сталкиваемся по жизни, обязательно каким-то образом взаимосвязаны? – уводя от темы занятия и контрольного тестирования, спросил командир группы.

– Это вы про Вечную кошку Сехмет, которая сплетает и запутывает клубок человеческих судеб, и пьет из звёздной реки Млечного Пути? – несколько устало отозвался Пандавов.

В классе стало тихо, разговоры поумолкли, и ученики с интересом посмотрели на профессора, ожидая продолжения разговора.

Они не ошиблись в своих надеждах. Святослав Валерьевич очень любил такие отступления от жесткого плана занятия, небезосновательно полагая, что иногда это только на пользу обучающимся. Вот и сейчас без особого перехода к разговору он начал читать свои стихи:

Ночью взгляни из окошка:

Звёздный мигнул хоровод…

Это Вселенская кошка

По небосводу идёт.

 

Сдуло созвездья, как крошки,

На небосклоне пустом…

Это Вселенская кошка

Звёзды закрыла хвостом.

 

Знает Вселенская кошка

Тайные в небе места.

Млечная лунная плошка

Лишь для неё налита.

 

Входит Вселенская кошка

На Галактический мост,

Слизывает понемножку

Белые капельки звёзд.

 

Лапки, как стройные ножки.

Мягкий распушенный хвост.

Бродит Вселенская кошка,

Не покидает свой пост!

Пандавов в этот раз решил рассказать слушателям об истории развития медицины, приводя пример парадоксального мышления древних египтян, многое открывших 6-7 тысяч лет назад.

– А вы знаете, что Сехмет – это могучая женщина с головой львицы. Сехмет – воплощение Вечной Кошки Бастет. Она одновременно богиня войны и истребления людей, она же и дарительница жизни, и покровительница целителей. Представляете, какую неистребимую и глубокую связь ощущали древние египтяне между медициной и войной, эпидемиями и врачеванием, жизнью и смертью.

Вообразите себе на минуту, как в красном платье с золотым диском солнца на голове Сехмет входит на собрание богов. То собрание, которое посещает и наша душа.

Жизнь души идет через долины,

С гор крутых срывается в полет.

Счастье крыльев непреодолимо

В новые скитания зовет.

 

Ум слепой пророчит человеку

В это время где-то, не спеша,

По подземным безымянным рекам

Странствует безумная душа.

 

Пьет она на скалах блики моря,

Слышит шум нездешних городов,

В золотистом солнечном уборе

Входит на собрания богов.

 

Много кладов, собранных от века,

Знает, чтобы, как свой свет звезда,

Малую частицу человеку

Лишь во вдохновении отдать.

 

И когда я снова умираю,

И душа уходит от меня,

С нежностью холодною взирая,

Как гонец на павшего коня.

Сехмет – дочь Великого Ра, жена Птаха, мать Нефертума.

Ра – бог солнца. Птах – покровитель искусств и ремёсел. Сын Сехмет – Нефертум – приравнивался греками к Асклепию – богу медицины. Нефертум изображался прекрасным младенцем, который сидит в цветке лотоса, так же как Будда, но задолго до него. Иногда он стоит на льве, иногда с головой льва. Он бог благовоний и, видимо, наркотиков.

Вместе Сехмет, Птах и Нефертум составляют троицу, божественную триаду богов Мемфиса. Это ничего вам не напоминает?

А что касается самой Сехмет… Подумайте! Эта богиня объединяет войну и медицину. Древние понимали парадоксальную мысль: война – это движущая сила медицины. Мы настолько привыкли к кровавым припаркам войны, что лечим ими в государстве многое: стимулируем технический прогресс, развиваем промышленность, объединяем вокруг правительства, сплачиваем народ, даём этому народу Великую Цель, ради которой он потерпит нищету, затянет пояса и станет работать по 24 часа все 7 дней. Американцы регулярно лечат войной в Европе «Великую Депрессию», в том числе рывком развивается и медицина. Столько материала! Абсолютно бесчеловечная закономерность!

Вообще, боги древних – это прежде всего философские категории. Те кирпичики, из которых составляется наше сознание, составные частички нашего мышления, то, чем мы думаем.

И легенды, притчи о них призваны не только развлекать слушателей, они дают богам самую точную характеристику. Если следовать этой логике, то понятно из легенд и анекдотов, что Меркурий он же Гермес бог торговли – вороват. Диана – она же вечно юная Артемида, богиня охоты – прекрасна, но вспыльчива. Марс – он же Арес, бог войны, – победен, но злобен, нагл, туповат и периодически бывает бит, например Аполлоном, который, кстати, на олимпийских играх обогнал быстроногого Гермеса.

И действительно: торговля часто жуликовата и нечестна, красота бывает жестокой, а война приводит не только к славе, но и к позору.

Но, кажется, дорогие коллеги, вы меня переключили на другой «канал». Нам надо продолжить занятие и разобрать еще одного больного.

С учениками у профессора складывались всегда добрые отношения. Но вдруг один слушатель на предложение доложить о больном потянулся на стуле, зевнул и достаточно фривольно ответил профессору:

– А он всё равно уже выписан. Толку-то!

«Вот уж действительно, дураку и мёд – помёт, не ударишь – не поймёт…» – подумал Святослав Валерьевич.

– Не надо выглядеть глупее, чем вы кажетесь! – в общении с не очень далёкими или неопытными людьми профессор иногда применял фразы, которые обычно обрушивали оперативную систему невежды. – Встать!!! – неожиданно для расслабившейся аудитории рявкнул профессор. – На время проведения занятий преподаватель приравнивается к прямому воинскому начальнику! Это – Устав! Изучите и завтра доложите!

Бледный слушатель вскочил. А профессор выдал достаточно жесткую тираду:

– Я обращаюсь даже не к вашей совести, а только к логике. Вы вынуждаете меня применять унтер-офицерские методы. Я на это не гожусь. Невозможно с пустым сердцем работать врачом. Если вы думаете иначе – вам нет места в профессии. Поймите! Тут никогда не будет больших денег. Хотите денег, идите торговать тухлым мясом, в чиновники – взятки брать, но не во врачи! Без сочувствия к больным, да вообще к людям, тут не обойтись! Вам всё время придётся сталкиваться с людским горем, и если душа полна только равнодушием, вы ничего не будете понимать. Вы станете профнепригодны! Упустите время и будете несчастны! Записывайте задания для самоподготовки, – начал надиктовывать темы следующего занятия Пандавов.

После занятий на клинической базе профессору надо было через полгорода ехать в Институт, где его ждали на кафедральном собрании и собрании диссертационного совета.

«Ну вот, на сегодня все. Закончился еще один учебный день. А сколько их! Сколько только за один день прошло перед глазами человеческих судеб, – трясясь в переполненном общественном транспорте, думал Святослав Валерьевич. – Такие разборы больных с вхождением, вживанием во все обстоятельства необходимы и пациентам и молодым врачам, но сколько они уносят душевных сил! Тут нельзя покривить душой ни на мгновение; раненые, больные люди сразу почувствуют фальшь, закроются, в них вспыхнет обида за обман, за лицемерие, и без того хрупкая душа отвернётся от врача; ей, уже надорванной, будет нанесена ещё одна глубокая рана. Прозрачный, истощённый от напряжения организм пациента может не выдержать этой последней капли. Только отдавая сердце, можно вести эти беседы, тогда они станут целительными!».

Часто после клинических разборов и консультаций профессор приходил домой опустошённый, еле переставляя ноги.

 

 

Глава 5

Предновогодняя встреча

 

В канун новогодних праздников Пандавов никогда не ходил с друзьями в баню, не уезжал в другой город, не попадал в чужую квартиру, одним словом, он не был Женей Лукашиным с его замечательной, любимой всей страной историей. С ним не случались новогодние чудеса. Но каждый год в свой последний рабочий день Святослав Валерьевич шёл на итоговое заседание кафедры и подведение итогов работы диссертационного совета, впрочем, как и все преподаватели других кафедр Института. На этих заседаниях звучали победоносно-нудные отчёты о проделанной работе, отмечали лучших в уходящем году работников и дружно порицали ответственных за невыполненные позиции годового кафедрального плана. При этом план почему-то всегда был закрыт как выполненный, а календарный учебный год считался завершенным. О! Великая Бюрократия, никогда не понимаемая Пандавовым! Потом всех премировали сокращённым на целый час рабочим днём, и радостные сотрудники быстро выдвигались в направлении своих домов, чтобы успеть «постричь» новогодние салаты.

Поскольку Пандавову некуда было спешить, он решил попить кофе. Святослав Валерьевич, прихватив свою замечательную тетрадь собственных стихов, спустился на первый этаж, где примостились маленький институтский буфет с кофейным аппаратом, и магазин с канцелярскими принадлежностями и сувенирами. Как это было заманчиво – в пустом буфете за чашечкой ароматного кофе спокойно посидеть и наконец-то записать стихотворение, которое мучило уже давно, а встречи и разговоры последних предновогодних дней только укрепили его творческие мысли.

Мы связаны сплетеньем паутин,

Нельзя простою цепью все представить,

И у всего, что нам судьба на путь поставит,

Есть следствий множество и множество причин.

 

Мы – центр звенящих и влекущих струн.

Те струны – волны пламенной пурги,

Они вплетают нас в созвездья солнц и лун,

И замыкаются в поющие круги.

 

Мы эти звуки в душах преломляем,

Слагаем песни жизни им в ответ,

И сами, не осознавая,

В пространство льем звенящий свет.

 

В саду в беседке старой, шаткой

Спокойно дышат вечера.

Весенних листьев лепет сладкий

Лобзает влажная жара.

 

Вершины свет, облитой солнцем,

Холодным пламенем звенит,

И за палаточным оконцем

Чугунно черный лес шумит.

 

Степей холодное скольженье,

Укрытых в океан снегов.

И моря шумное движенье

Со снегом пенящих валов.

 

Созвездья сонные вздыхают,

Мечтая, плачут соловьи,

И, обнимаясь, улетают.

И смерти крики, и любви.

 

Все это – звуков благодать,

Они в душе, сливаясь, плачут;

И величайшая удача –

Мгновенье этим обладать.

 

Миг обладанья – миг прозренья,

Из гимна жизни слабый звук,

В искусстве – чудо откровенья,

Закон для множества наук.

 

И каждый звук, рождаясь слабым,

Взлетает с силой высоко,

Звучит мгновенье, чист и сладок, –

И вдаль уносится легко…

 

И становясь небесным сном,

Сливается, как моря блики,

И равновесие найдя в большом,

Становится гармонией великой.

 

И все горение вселенной

Не может заглушить тех волн,

Что в небо плещет разум тленный,

Сжимаясь чувством, мыслью полн.

 

Звучит счастливей всех наград,

Желанья жизни возвещая,

Как мудрости бесценный клад,

Как формы вычурность святая.

Закончив писать, профессор, несколько отстраненным взглядом окинул пустое кафе. И вдруг, очнувшись от своих поэтических мыслей, он увидел Ирину, грустно сидевшую за чашкой кофе. По её несколько отсутствующему отрешенному взгляду было заметно, что она мысленно находилась тоже где-то не здесь и не сейчас… Первый раз за долгие годы совместной работы Пандавов поймал такое выражение глаз Полезновой, всегда улыбчивой, собранной и энергичной. В своей задумчивости она виделась сейчас профессору совершенно беззащитной, его сердце накрыла такая волна нежности, что неудержимо захотелось совершить какое-то маленькое чудо, чтобы вывести Ирину из этого плена грустных, как ему показалось, мыслей.

Профессор буквально метнулся в соседний с кафе магазинчик: там он сегодня видел небольшую шкатулку с чаем, к тому же музыкальную, с изображением танцующей девушки. Он очень боялся не успеть, не удивить Ирину. Напрасно, всё наше существование предопределено. И шкатулка, и Ирина его дождались. Звуки мелодии этой маленькой чайной шкатулки стали тем новогодним чудом, с которого началось их сближение.

– С наступающим Новым годом, Ирина Ва…

– Можно просто: Ирина, – не дала ему продолжить Полезнова. – Мы с вами, Святослав, знакомы очень-очень давно. Так давно, что даже стали забывать, когда познакомились. Правда, все наши встречи были какие-то мимолетные. Мы, как кометы, задевая по касательной орбиты движения друг друга, пересекались по жизни много раз. Мне и раньше хотелось вам напомнить об одной встрече в далекой молодости.

– Было бы очень интересно об этом поподробнее узнать, – заволновался Пандавов: в его жизни были разные встречи с женщинами, может быть, забыл что-то важное.

– Я когда пришла служить в Институт, мне сразу увиделось в тебе что-то давно знакомое. Я хотела поближе пообщаться с тобой, но твой шеф тогда сказал про тебя какую-то чушь – назвал тебя чёрным монахом, и я решила оставить эти попытки, – так Ирина первый раз за время работы в Институте перешла с профессором на «ты».

Святослав вспомнил, что, действительно, в свои отпускные дни неоднократно ездил работать трудником в Высоковский Успенский монастырь – ну, не отдыхалось ему на курортах, ненавидел он их. А в монастыре – тишь. Он с утра ходил к речке – купаться. И твердо знал, что отдав себя на месяц природе – реке, лесу, морю, – можно получить ровно год «лишней» молодости. А для того, чтобы не казаться себе бедным, стоит мысленно пересчитать то, что у вас есть. Если включаете в свое достояние хотя бы что-нибудь одно из таких благ, как радость общения с природой, книги, музыку, любовь, дружбу, мечту, творчество, то вы – богач.

Долгие молитвы успокаивали Святослава. Он чувствовал, что это порожденное ясностью мысли и возникшее в нем спокойствие распространялось на весь окружающий мир и организовывало его. Даже таскать большие брёвна ему было не в усталость.

Так что толика правды в шутливом замечании его начальника о том, что он стал своего рода монахом, была.

– Знаешь, мне не дает покоя одно то ли видение, то ли воспоминание. Может быть, если сейчас у тебя есть время, то я расскажу? На одном из институтских концертов ты пел. А кем написаны слова к этой песне? Мне кажется, что я их слышала, будучи студенткой мединститута. Тогда один парнишка с младших курсов и другого факультета пел эту песню как её автор. Подожди, сейчас попробую вспомнить, – Ирина начала неторопливо, не пафосно, а как будто выбирая из дальних уголков памяти, декламировать стихотворные строчки:

Эта грязь забивала нам рты и глаза

И, как волосы, дыбом вставала от бомб.

От неё ни сбежать, ни отмыться нельзя,

И в неё, как в спасенье, мы тыкались лбом.

И она забирала нас, злобно смеясь,

Эта черно-окопная грязь.

 

Эту грязь мы несли на плечах много лет,

Нас в окопах она заливала до глаз,

И она пропитала военный билет,

И в неё нас живых зарывали не раз.

И хоть нас обрекали в ней плавать опять,

Мы не можем её никому завещать.

 

Мы ползли, обнимая её, как могли,

В ней смотрели свои довоенные сны,

В наших ранах её в медсанбаты везли...

Кто не ел эту грязь – тот не видел войны.

Слушая строчки своего стихотворения, Святослав понимал, что это не может быть простой случайностью, что сейчас с ними происходит нечто судьбоносное, мистическое.

Это было его первое выступление со своими стихами. Участники концерта – студенты разных курсов медицинского института. Он, первокурсник, решил в этом принять участие и заявить о себе в институте, для того чтобы в дальнейшем застраховаться от последствий «залётов». А зная свой неспокойный, бунтарский и разгильдяйский характер, он был уверен, что «залёты» будут.

У Святослава было несколько стихотворений о Великой Отечественной войне, а в зале на первом ряду должен был сидеть ректор, участник войны, блестящий офицер, служивший в одном полку с разведчиками Мелитоном Кантария и Михаилом Егоровым – разведчиками 756-го стрелкового полка 150-й стрелковой дивизии 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта. Это они водрузили над Рейхстагом красное знамя Военного совета 3-й ударной армии, ставшее Знаменем Победы…

Ректор всегда ходил в белых костюмах, отличался благородным лицом, офицерской статью и железным характером. Именно ему Святослав хотел доказать, что чего-то стоит.

Но Святослав не был бы собой, если бы и тут не ввернул что-то несоответствующее торжественности момента. Дело в том, что тогда шла война в Афганистане. Её замалчивали, о ней не сообщали. И только цинковые гробы возвращались в российскую глубинку. Этой-то войне в большей степени посвящалась вторая песня, прозвучавшая тогда со сцены:

Ты зря меня так осторожно изучаешь,

Я выпил мало, не допьяна!

Ты извини, ты ничего не знаешь

И ничего не можешь знать!

 

Меня опять накрыла каменная память:

Пылают лица, не имена.

Ты извини, ты ничего не знаешь

И ничего не можешь знать!

 

Нам наши годы отдавали орденами –

Не всем достались и ордена.

Ты извини, ты ничего не знаешь

И ничего не можешь знать!

 

Ты, как философ, на события взираешь,

Ты только слышал – прошла война!

Ты извини, ты ничего не знаешь

И ничего не должен знать!

Тогда для концерта Слава специально купил новый серый костюм. Именно этот костюм сыграл в их встрече с Ириной судьбоносную роль.

Столкнулись они за кулисами. Святославу очень понравилась её формистая, точёная фигурка и доброе энергичное лицо. Она идеально соответствовала его понятиям о русской красоте.

Но как заговорить с незнакомой, симпатичной и очень самоуверенной девушкой, тем более что она была на два курса старше, и училась на другом факультете?

У пиджака были клапаны, которые могли высовываться наружу, а могли прятаться в карман и становиться незаметными.

Не придумав ничего другого, и зная, что повод не важен, но должен быть приличным, Святослав обратился к красавице с дурацкой просьбой: «Помогите мне, пожалуйста! Вы не подскажете, как лучше носить клапаны поверх или внутри кармана? А то я отстал от моды».

Девушка поняла всё сразу, но она была доброй и, поскольку к ней обратились за помощью, должна была ответить.

– Раз уж клапаны есть, их лучше показать, – с непередаваемым юмором ответила она, включаясь в игру.

Выступил Святослав великолепно и спиной чувствовал, что она за ним наблюдает. После выступления хотелось продолжить общение, но тут уже была очередь Ирины идти на сцену, а потом она куда-то убежала.

– Это был я. Это мои стихи.

– Я помню, как поправила тогда клапан на кармане серого пиджака симпатичному пареньку, только пришедшему в институт и так вызывающе выступившему на сцене перед ректором.

Они молча смотрели друг на друга изумленными глазами.

– А помнишь, еще через год на каком-то танцевальном вечере в общежитии я пригласил тебя на танец? Ты опять потом куда-то исчезла.

– Помню, но ты был на несколько курсов младше, и опять-таки – другой факультет. Для меня ты оставался «малявкой».

Конечно, связать Ирину с той девочкой, которая так понравилась ему на том концерте сорок лет назад, никогда не приходило в голову. Они привыкли видеть друг друга на работе, Святослав подчеркнуто вежливо раскланивался, а она благосклонно-равнодушно кивала.

– Сегодня тоже бежать куда-то надо? – с ноткой надежды поинтересовался Святослав.

– Да, меня на Новый год отпустили выехать к сватам, под Муром, – немного огорченно ответила она. – Мы договорились с детьми и сватами там встретить праздники и вспомнить день рождения моего отца. Пока он был жив, все собирались у него дома на Новый год и всё праздновали одним днем. У меня, знаешь ли, сейчас двое взрослых сыновей. Они самостоятельны, у каждого своя семья. Трое внуков, – уже на одном дыхании взволнованным голосом добавила Ирина. – Так что я уже совсем большая девочка. А ты?

– Я встречаю один – для меня это семейный праздник, а родителей уже нет. Поедешь вместе с детьми?

– Нет, я сама на своей машине. В попутчики беру с собой кошку; она у меня недавно, – просто так, чтобы о чём-то говорить, стала рассказывать о котенке Святославу Ирина.

– Знаешь, позвони мне, когда доедешь. Я буду волноваться – одна в машине, зимняя долгая дорога и всё такое, – попросил Святослав, внезапно почувствовав волнение за Ирину как за родного, только что обретенного, но уже куда-то опять уезжающего человека.

– Хорошо, позвоню. – Полезнову вдруг накрыло теплой волной заботы, исходящей от собеседника, появилось ощущение искреннего, даже какого-то отцовского, волнения за её судьбу.

Уже в дороге, сидя за рулем своей машины, Ирина думала, как это приятно, когда о тебе кто-то беспокоится, хотя ты вполне самодостаточна, а последнее десятилетие была самой старшей и самой ответственной в семье, да и на кафедре тоже.

– Как поживает кошка? – спросил он по телефону, когда она вернулась.

Слова точно повторяли текст из «Служебного романа» Эльдара Рязанова.

Ирина рассмеялась и ответила в тон, так же придерживаясь первоисточника.

– Спасибо, сказала, что намного лучше!

Сколько времени должно пройти до того момента, когда исполнятся ваши мечты? Сколько бы ни прошло – это будет неожиданностью. Сколько бы ни прошло – весь прошедший период станет прошлым. Сколько бы ни прошло, исполнение мечты станет не менее необходимым, чем теперь. Сколько бы ни прошло – мечта все-таки останется нужной, если вы не окончательно убили себя глупыми и мучительными ожиданиями.

 

 

Глава 6

Семейный фотоальбом

 

Вернувшись домой после новогоднего путешествия, Ирина решила пересмотреть фотоальбом со старыми семейными фотографиями. После праздничных вечеров, проведенных вместе с детьми в дружной и душевной семье сватов, дома одной было как-то неуютно, холодно. Только маленькая золотистая бурманская кошечка, ласковая мурлыка, теплым комочком лежала в кресле. Ирине казалось, что с каждым фотоснимком в дом вместе с воспоминаниями возвращается тепло некогда живших в нем родных людей.

Вот молодая бабушка – петербурженка Маня. Мария Владимировна, урожденная Малюшитская, в замужестве – Полезнова, мать отца Ирины.

Манечка родилась в Варшаве. Их было три сестры и брат, тех, кто дожил до зрелости. Смертность среди детей тогда была огромной, но сильнейшие выживали. Отец – православный священник, из дворян, поссорившийся с родными и ушедший в православную веру по убеждению. В революцию его сбросили с поезда, и он разбился насмерть – так сбрасывали старые святыни с «паровоза революции».

Мария Владимировна, получив всего три класса образования, оставалась всю жизнь аристократкой с несгибаемым духом, холёным телом и безупречной причёской: она всегда делала перманентную завивочку и укладочку. А главное, она была необыкновенной красавицей с безупречным природным вкусом к хорошим вещам. Своей внучке Ирочке она говорила: «У женщины должна быть прекрасная причёска и дорогие изящные туфли, а платье может быть самым простым, но по фигуре». Фигура у неё была идеальная. А кожа! Ирина помнила, как приезжавшие на вызов к пожилой женщине доктора ахали: более белоснежного, нежного тела они не видели.

Сына, папу Ирины, она родила за четыре года до начала Великой Отечественной войны. До этого у Манечки было несколько выкидышей и лишь одни удачные роды. Тогда на свет появилась хорошенькая девочка; полутора лет от роду она трагически погибла: опрокинула на себя с высокого подоконника цветочный горшок. С этой поры бабушка относилась к домашним цветам с предубеждением.

Работала Манечка няней и поваром в детском садике, в войну –санитаркой в госпитале. В послевоенное время, окончив какие-то курсы, стала товароведом – продавала элитные ткани, в которых разбиралась виртуозно. Красавица, рукодельница, она прекрасно готовила и обшивала своих домочадцев. Всем своим умениям она с большим удовольствием учила внучку.

Первый инфаркт у неё случился рано, практически сразу после снятия блокады Ленинграда, которую она пережила вместе с двумя маленькими детьми, не успев эвакуироваться: отец её сыновей бросил их на голодную смерть в осажденном городе.

С той поры ишемическая болезнь сердца постоянно напоминала о себе, но и это её не сгибало – после очередного сердечного приступа с приездом скорой помощи она говорила сыну, который не чаял в ней души: «Не сшить ли мне пальто из твоего шинельного сукна. А у тебя ведь найдётся лишняя мутоновая шапка на воротник к нему?». Со временем, когда отец Ирины стал полковником, на воротники и шапочки к пальто бабушка определяла каракулевые полковничьи папахи. В старости, перебравшись к сыну на Байконур, не бросала своих привычек к шитью: там ондатра, степная лисица и каракуль покупались у местных жителей легко (или менялись на водку, поскольку на территориях космодрома был установлен «сухой закон»). Так что бабе Мане было где развернуться с пошивом своих шубок. В очередной раз, после сильного сердечного приступа стенокардии, она изрекала: «А не купить ли мне холодильник (или, к примеру, телевизор) в мою комнатку? Так я буду вам меньше мешать…». Всё исполнялось немедленно. Перечить ей было невозможно – у бабы Мани к тому времени уже было три инфаркта, и вся семья Полезновых бережно, трепетно за ней ухаживала.

Вместе с Манечкой они переехали к новому месту службы отца, в Нижний Новгород, тогда еще город Горький, где по причине четвертого инфаркта и закончился земной путь Маняши.

«Вот уж, действительно, поствоенные стрессовые болезни сердечно-сосудистой системы, о которых часто рассказывает Святослав своим слушателям на занятиях, – думала Ирина. – Надо с ним обсудить эту тему: есть у меня к этому разговору интересные мысли».

Мысли сами по себе, а руки сами по себе перелистывали страницы фотоальбома.

«Стоп! А этот малыш, сидящий рядом с Манечкой, – это мой отец! Сейчас бы праздновали его очередной юбилей…» – вновь волна теплых воспоминаний мягко и ласково покатилась по пустой квартире.

Всё это случилось в праздничную новогоднюю ночь 1936 года в столице и колыбели русского военного флота – славном городе Кронштадте. Валя со своим появлением на свет очень торопился и родился раньше срока на 2 месяца. Он всегда был настойчив и упрям в своих мыслях и желаниях, которые сразу же стремился реализовать. Что-что, а это ему удавалось!

Манечка, его мама, очнулась после тяжёлых преждевременных родов. Рядом переговаривались санитарки:

– У этой-то робёночек – не жилец.

– Ты его, Дуся, оставь в «помывочной» на окне, он к утру и отмучается; и матери – легче, и нам хлопот – меньше.

С неимоверными усилиями Манечка добралась до «помывочной». На подоконнике, у холодного окна, уже посиневший, затихал младенец.

Телом своим, измученным родами, заботой, слезами, любовью она отогревала его всю ночь. Отогрела.

– Ну, теперь сама с таким дитём и майся. Всё равно не жилец! – расстроившись, сказали санитарки.

Молока у Манечки было вдоволь, и ребёнок, быстро набирая вес, на удивление всем стал розовощёким улыбчивым богатырём.

В полтора года опять случилось страшное: сестра Катя, не попробовав локтем воду (как это нужно делать с водой для купания младенцев), над корытом окатила Валечку кипятком. Ожоги были тяжелыми, но крепкий мальчик опять выжил.

Брат Валентина – Владимир – родился в начале 1941 года. Интересно, что он тоже впоследствии стал доктором медицинских наук, одним из руководителей института радиологии и онкологии. По характеру – балагур, бузотёр, человек-праздник, в друзьях – весь питерский бомонд. Он в своих поступках всегда исходил из того, что жизнь следует проводить беспечно. Беспечность была его религией. Мир в понимании Владимира был на самом деле непредсказуем, поэтому, с одной стороны – вы абсолютно никогда не знаете, добром или злом это обернется, с другой стороны – получите массу удовольствия. Вот такая философия… Умер в 50 лет, через две недели после защиты докторской, на рабочем месте. К нему на похороны пришли все его пять жён.

Когда в сентябре 1941 года финны и немцы замкнули кольцо блокады Ленинграда, Манечка с двумя малышами не успела эвакуироваться – её с детьми перед войной бросил муж (тыловой капитан Полезнов), найдя себе более беззаботную и беспроблемную подругу.

Осенью 1941 года фашисты разбомбили госпиталь, в котором работала Мария Владимировна. Многие сотрудники, их дети, солдаты и матросы, находившиеся на лечении, погибли. В этом горящем крошеве кирпича, стекла и человеческих тел Маняша откопала чуть живого раненого, вытащила из-под обломков и долгое время выхаживала в подвале, где жила-пряталась с детьми. Выходила, поставила на ноги, вернула в строй к защитникам Ленинграда. С тех пор капитан третьего ранга Константин Ведутенко, родом из Николаева, о них заботился и вскоре стал детям отчимом; Манечку буквально носил на руках. Всю оставшуюся жизнь они все очень любили и берегли друг друга. А тогда, в блокаду, Манечке с детьми выжить без помощи Константина было бы просто невозможно: в голодном Ленинграде на 1 октября 1941 года норма выдачи хлеба на детей и иждивенцев составила 200 граммов, к 20 ноября упала до 125-ти.

После снятия блокады Валентин пошёл в среднюю школу. Он – силён, сметлив, улыбчив. Видимо, голод и холод блокады навсегда вытравили в нём злобу и зависть. Эти злые чувства, по его пониманию жизни, имеют свойство постоянно перетекать друг в друга: зависть превращается в страх, когда предмет зависти возвышается, и в презрение, когда он падает; злоба оборачивается бессилием, угодливость – ненавистью, но всегда они ослабляют душу. А душой Валентин был силён!

Ну, а пока выбор: где в Кронштадте он мог учиться дальше? Конечно, в мореходке!

Вот интересный снимок, где на фоне главного входа мореходного училища собралась для фотографирования большая группа ребят в повседневной морской форме. А вот и Валентин, в бескозырке с лентами, из-под которой выбился светлый, почти белый волнистый чуб. О! А в углу рта еще и папироска прилипла! Ну и ну! И это-то будущий академик Полезнов!

Учился он морскому делу хорошо и, главное, весело. Его даже сняли в эпизоде известного фильма «Счастливого плавания!» с великим Николаем Черкасовым. Там Валентин, юный и задорный, лихо гребёт вместе со своими товарищами, и шлюпка летит стрелой, совершая маневры.

– Вёсла на воду! Левая табань, правая навались! Правая навались – левая легче гресть! Сушить вёсла!

Советский флот не слишком отличался от Российского. Именно этому научился в мореходке Валентин. Он железно, на всю жизнь усвоил понятия честности, порядочности, взаимопомощи и искренне возмущался, когда не встречал этого в других. А возмущался он так, как это мог бы сделать лев или носорог.

Но через некоторое время Валя просто «заболел» медициной. Он безудержно мечтал стать военным врачом. Чтобы поступить в Военно-медицинскую академию, необходимо было получить аттестат об окончании десяти классов общеобразовательной школы. Для возобновления учебы в школе требовалось особое разрешение. Военная форма не давала возможности играть в «хотелки». Но тут сказался характер Валентина: он написал письмо с просьбой о переводе и клятвенным обещанием выучиться и поступить в Военно-медицинскую академию самому «Всенародному старосте» – Михаилу Ивановичу Калинину; тот, подивившись целеустремлённости юного моряка, в виде исключения разрешил перевод.

Кортик, который бережно хранился в семье, а теперь находился у Ирины, – был подарком начальника мореходки юному отважному ученику в знак признания его храброго, по тем послевоенным строгим временам, поступка.

Свое обещание Валентин выполнил – экстерном за один год закончил 9 и 10 класс и поступил в академию. Он всегда выполнял свои обещания. Умение держать своё слово очень ценил в людях и, как бесценный дар, передал потом это свойство характера своей дочери.

А пока будущий военврач самоотверженно и с удовольствием учился, бредил хирургией: на операциях держал крючки, тренировался одной рукой вязать узлы – бедная скатерть с бахромой на столе в комнате общежития вся была в хирургических узлах. А сколько часов проведено в анатомке! Вот здесь, на этом снимке, несколько слушателей академии в белых анатомических халатах, с завязками на спине, надетых поверх военной формы, склонились над анатомическим столом – изучают ткани человеческого тела и отрабатывают этапы оперативного вмешательства. Валентин уже другой – не тот бравый морячок, а сосредоточенный врач, отвечающий за каждое движение своих рук.

Ирина всю жизнь помнила, как он говорил: «У хирурга мозг должен быть на кончиках пальцев, иначе это не хирург. Он не имеет права на ошибку!». Даже когда он стал ведущим специалистом, накануне каждой планируемой операции обязательно! пересматривал всю топографическую анатомию оперативной области, прорисовывал для себя схему каждой операции, а иногда даже на подручных текстильных тканях отрабатывал ту или иную хирургическую манипуляцию – аналог нынешних симуляторов в медицине. Он учился всегда! Он учился всю жизнь! Книги специальной литературы собирались везде и кочевали с ним от одного места службы к другому, заполняя собой в квартирах, где им пришлось жить, все шкафы, полки и имеющиеся антресоли.

Много будущих интересных и талантливых врачей учились с ним на одном курсе. Кстати, и известный всей стране телеведущий «Клуба кинопутешествий» Юрий Александрович Сенкевич был его сокурсником.

Другим его сокурсником был Адька Виноградов. Он и познакомил Валентина с однокурсницей своей подружки, Ларисой, которая приехала со станции Поворино Воронежской области учиться на провизора в Ленинград. «Вот, вот она, эта светлая фотография, наполненная влюбленными взглядами, молодостью, радостью и надеждами!» – Ирина с нежностью провела пальцами по волнистой кайме фотоснимка: среди зимних сугробов и заснеженного парка стояли в лыжных спортивных костюмах её молодые родители.

Девушка, темненькая, с длинной, в руку толщиной косой, тоненькая как былинка, с большими серыми глазами и точеным профилем русской красавицы, на всю жизнь пленила сердце веселого белобрысого паренька. Не случайно Константин, отчим Валентина, называл её Стрекоза.

Лариса Иванова, мама Ирины, была дочерью Ивана Ивановича Иванова – машиниста-орденоносца, всю войну водившего составы на фронт, и Ольги Павловны Ивановой, в девичестве Мироновой. Здесь, в Ленинграде, Лариса жила у тётки на Васильевском острове на Большом проспекте. Квартира состояла из одной большой комнаты с маленькой кухонькой. Цокольный этаж, в окне перед глазами – только ноги прохожих. Жили в комнате все вместе: тётя Лена (сестра отца), дядя Коля и Лариса.

– Этот губастенький белобрысик пристал ко мне «как банный лист», – часто говорила Ирине её мама. – Думала, что когда через полгода уеду по распределению, он останется в Ленинграде и обо мне вспоминать не будет. Адреса я ему своего не оставила.

Но Валька не сдался, в первый же учебный отпуск, не сказав никому, махнул на станцию Поворино и стал методично проверять все частные дома на наличие Ларисы, – трудности его никогда не смущали. Весть о том, что статный красавец в военной форме из Ленинграда разыскивает Ларису, донеслась до семьи Ивановых раньше, чем он постучался в калитку дома. Валентин зашёл во двор со словами: «Я приехал жениться!». В первую же неделю их расписали, а бабка заставила комсомольца, комсорга группы, повенчаться в Борисоглебской церкви. И он увёз свою ненаглядную обратно, в Питер. Им было по 19 лет. А впереди долгая, полная скитаний и испытаний жизнь. Но высокие чувства неизменны. Любовь всегда останется любовью, преданность – преданностью, и это неизменный источник сил!

После окончания учёбы в 1960 году лейтенант медицинской службы Полезнов был распределён в старинный город Гайсин. Там родилась любимая дочка Ирочка.

Гайсин – место знаковое для всей Украины. Первое упоминание о нём датируется 1545 годом. Владение князей Соколинских. Потом, летом 1648 года, он достался запорожским казакам; в 1672-1699 годах оказался во владениях Османской империи. В январе 1744 года Гайсин получил от короля Августа третьего статус города и разрешение проводить четыре недельные ярмарки в год. С этого времени в нём поселилась еврейская община, которая к 1917 году составляла более половины населения городка.

Немцы вошли в город 25 июля 1941 года. Первое массовое убийство еврейского населения – 1300 человек – состоялось 16 сентября 1941 года. В городе был организован концлагерь, в него свозились евреи из Бессарабии и Буковины. Большинство погибли во время строительства моста по дороге на Винницу, остальных тысячу человек расстреляли и похоронили под мостом. Детей бросали в ямы живыми. К концу оккупации в марте 1944 года в Гайсине оставалось около двадцати евреев из семи тысяч, живших до войны.

В послевоенный период, в 1961-1964 годах, там были развёрнуты подразделения 19-й дивизии из 43-й ракетной армии советских войск РВСН. Но, конечно, военная летная часть, которая располагалась при городке в шестидесятые годы и куда летным врачом был направлен молодой лейтенант, не знала ни древней истории, ни страшной трагедии фашистского геноцида. В воинской части жизнь шла, как говорят военные, «штатно». Валентин Николаевич набирался практического опыта, без которого хирург никогда не состоится.

Но, к сожалению, сохранилась только одна фотография этого периода, где лейтенант Полезнов проводит предполетный осмотр летного состава.

Поселили их в старом фонде. Соседями была семья Леви: зрелый мужчина, на его руке остался номер концентрационного лагеря, и молодая женщина, нежно и заботливо любившая мужа. На то время детей у них не было. В квартире соседей часто бывала и подрастающая Ирина. Она ещё совсем маленькой запомнила книжные полки, простиравшиеся по всему длинному коридору, ковры и старинную мебель.

Следующим местом службы был город Ленинск (станция Тюра-Там), всем известный космодром Байконур.

Конечно, наивно предполагать, что история Байконура началась с постройки космодрома. Эта земля по берегам реки Сыр-Дарьи имеет древнюю историю: здесь жили и воевали люди на протяжении более четырёх тысяч лет. Только в советское время Байконур стал ключом к вратам в космос!

Ленинск был закрытым военным населенным пунктом; огорожен по периметру стеной из проволоки и бетонных плит; въезд через контрольно-пропускной пункт. Жители – семьи военнослужащих, обеспечивающих реализацию космической программы страны. За периметром в колхозе жило местное население, преимущественно казахи. Город охраняли строго. Но у местного населения, проживающего за периметром города, всё равно была возможность обучать своих детей в школах города, лечиться в госпитале, посещать кинотеатр и по праздникам – офицерский клуб: так братство народов осуществлялось в реальности.

Город условно делился на три части: старый или деревянный городок, центральный и новый город пятиэтажек. Центральный городок формировался маленькими кварталами-каре из толстостенных каменных двух- и трехэтажных домов, с оазисами из деревьев (карагач, дикая смородина, дикая яблоня, кусты жёлтой акации), обязательной центральной беседкой, окружённых широкими бетонными кружевными заборами, полутора метров в высоту. Это делало двор-каре маленьким фортом. Вокруг были арыки.

Вот на этой фотографии возле беседки кто-то запечатлел возвращающихся с праздничного мероприятия нарядных родителей и Ирочку с цветами. Все немного уставшие, но радостные.

Ирина вспомнила, как вечерами на дворовом заборе сидели, словно воробьи, дети. Весной во дворах дивно цвели деревья. А летом, когда температура достигала 45 градусов в тени, здесь в маленьком оазисе была возможность хоть как-то вдохнуть раскаленный солнцем и песком воздух.

Город периодически встречал делегации из дружественных государств, и тогда школьников выстраивали с флагами этих стран вдоль всей улицы Космонавтов центрального городка. Именно на этой улице получил служебное жилье, двухкомнатную квартиру, майор медицинской службы Полезнов. Правда, до этого радостного момента он вместе с семьей восемь месяцев жил за перегородкой приемного покоя госпиталя.

Дети на Байконуре жили дружно, играли в «казаки-разбойники», в лапту, в театр, в космонавтов, строили из кустов дикой смородины домики. Беседка в центре двора превращалась в космический корабль. Ирочка всегда была сорванцом и заводилой в играх. Всем двором дети выходили на улицу, чтобы увидеть пуск ракеты, на обеспечение которого уезжали родители.

А еще на берегу Сыр-Дарьи в парке была беседка космонавтов. Там перед стартом они обязательно фотографировались по традиции. В семейном фотоальбоме сохранилась интересная фотография. В беседке стоят, положив руки на плечи друг другу, трое: летчик-космонавт Алексей Леонов, Юрий Сенкевич и отец. Валентин Николаевич, уже начальник хирургического отделения, подполковник медицинской службы, был знаком почти со всеми космонавтами; принимал участие в медицинском обеспечении их подготовки и стартов ракет. Там же на Байконуре он вновь встретился со своим однокашником Юрием Сенкевичем, который в то время возглавлял учебно-тренировочный специализированный центр медико-биологической подготовки космонавтов и сам, в качестве врача-исследователя, проходил подготовку для участия в космическом полёте.

Какое это было время! Дерзких и целеустремленных мужественных людей! Рядом с ними дети Байконура росли, понимая, что для звёздных замыслов нет преград. Знания, стремления и упорный труд творят чудеса, даже открывают ворота в космос!

Уже поступив в медицинский институт, Ирина часто беседовала на эту тему с отцом. Поняла, что в своей выбранной специальности не надо бояться никакой работы, надо использовать любую возможность учиться и практиковаться, и, самое главное, – видеть людей, ради которых ты ощущаешь свое призвание и служение ему.

И еще одну отцовскую мудрость она вынесла из этих бесед: внимательному человеку все время кажется, что кто-то направляет его. Как только он заинтересуется чем-то, тут же находятся книги именно на эту тему, приходят нужные люди. На самом деле, какую бы книгу он ни прочитал, он узнает только то, что хотел узнать.

«Мой отец, – думала Ирина, – ещё там, в госпитале на Байконуре понял, что его призвание – ортопедия и травматология. Пройдя соответствующую подготовку и изучив работы талантливого хирурга-травматолога Илизарова, впервые в госпитале применил для восстановления конечности знаменитый, неизвестно откуда добытый им аппарат Илизарова. И дальше активно с успехом внедрял этот метод лечения.

Позже заметил, что на космодроме среди травм большое место занимают травмы кисти. Разрабатывая эту проблему, он прочитал работы профессора Елены Васильевны Усольцевой, с которой встречался, находясь в отпуске в Ленинграде. Оказалось, что Елена Васильевна помнила его маленьким: в блокаду она оперировала в том самом госпитале, где работала санитаркой Манечка. Итогом этой встречи стала его разработка системы этапного лечения раненых с огнестрельными поражениями кистевого сустава. В 1970 году ему присваивается почётное звание «Заслуженный рационализатор Казахской ССР». Свои наработки он письмом представил в Военно-медицинскую академию и главному хирургу МО СССР.

Вскоре в Москве было приято решение – направить талантливого хирурга на кафедру военно-полевой хирургии Военно-медицинского факультета института для дальнейшей преподавательской деятельности. Начальник кафедры в качестве клинической базы выбирает для Полезнова военный госпиталь. Именно он на долгие годы станет местом, где будет лечить больных, творить и созидать ради спасения человеческих жизней и судеб Полезнов.

Здесь, в военном госпитале, вместе с отцом заведующей аптекой многие годы работала и мама. Сейчас на стендах истории госпиталя с фотографий смотрят улыбающиеся лица родителей, которых объектив фотоаппарата поймал на рабочих местах. Каждый раз, проходя мимо, Ирина тихо шептала: «Мамочка, здравствуй! Привет, пап!».

Информация других стендов отражает успехи научной школы Полезнова. Выведены этапы её становления, итоги деятельности. Показано, как через десять лет своей научно-педагогической деятельности Валентин Николаевич Полезнов стал заведующим кафедрой, защитил докторскую диссертацию «Повреждение кистевого сустава в мирное и военное время», а через год получил учёное звание «профессор».

Ирина нашла в альбоме фотографию, где идёт профессорский обход: в палате, возле кровати пациента, стоит Полезнов, внимательно слушая доклад ординатора. О! Это же молодой Ботин в медицинском халате поверх военно-морской формы, в руках – история болезни. За спиной профессора медсестра держит приготовленное для обработки рук полотенце – тогда медицинские перчатки надевали только на перевязки и операции. За их спинами ряд врачей и слушателей интересуются, какие комментарии Полезнов даст лечащему врачу по итогам осмотра и, обязательно, опроса пациента.

– Сейчас, в условиях современного администрирования и различных правовых коллизий, а может быть, и воспитания молодежи, отношение к профессорско-преподавательскому составу гораздо «демократичнее», – с некоторым сожалением тихим шепотом отметила Ирина.

А тогда Валентин Николаевич не остановился на собственных успехах в науке, его стараниями, упорством и талантом в Институте была создана мощная хирургическая школа.

Здесь в госпитале росли ученики Валентина Николаевича – 5 докторов и 29 кандидатов медицинских наук. Сам Полезнов – академик, дважды Лауреат премии города в области лечения ран. Отсюда будет начинаться внедрение в клиническую медицину более сотни способов и методов диагностики и лечения хирургических и травматологических пациентов. Здесь будут подготовлены основные научные труды по вопросам военно-полевой хирургии и медицины катастроф, заболеваний и повреждений кистевого сустава, лечения ран мягких тканей. Сейчас его ученики возглавляют кафедры, факультеты, герои СВО.

Круг научных интересов отца Ирины был многогранен и очень широк.

Были разработаны принципиально новые способы лечения ран мягких тканей и ожогов, позволяющие улучшить процессы заживления и добиться их ускорения. Речь идет об использовании слабого электрического тока, некогерентного монохроматизированного красного света, получаемого с помощью специального аппарата «Полихром», преобразованного красного света с помощью пленки «Полисветан». Эти методы оказались эффективными не только для лечения обычных ран мягких тканей, в том числе и огнестрельных, но и раневого процесса, протекающего в условиях нарушенной регенераторной способности (сахарный диабет, лучевые радиационные поражения). Были предложены специальные присыпки, состоящие как из уже известных медикаментозных средств (трихопол, активированный уголь), так и новых (ксимедон). Совместно с химиками была предложена, проверена в эксперименте и апробирована в клинике принципиально новая повязка, получившая название «Пенопур» – пенополиуретановое соединение, которое наносится на рану сразу после приготовления, при этом не требуется ни бинтов, ни ваты, обладает бактерицидным и стимулирующим действием. Впоследствии повязка получит название «САРЭЛ» и «Локус».

Тогда, буквально «заразив» своим энтузиазмом, отец привлек к разработкам Ирину. Она активно помогала ему с экспериментами, клиническими испытаниями, научными оформлениями результатов. Многое из этих исследований легло в основу её двух диссертаций. Вместе с группой учеников отца Полезнова стала лауреатом премии города в области лечения ран.

Наивно полагать, что все пройденные научные пути и перепутья были ровные и гладкие, что не велись жесткие споры, не сопротивлялись оппоненты, выдвигая свои «неопровержимые» критерии истины. Но академик Полезнов был уверен – раз существует множество критериев истины, то это означает, что их нет совсем; достаточно проявить убежденность, чтобы доказать свою правоту. Поэтому, когда в различного рода дискуссиях раздавалось его уверенное и четкое «Я убежден!», спорящий или несогласный с ним ясно понимал, что проиграл. И только Ирина, будучи уже ученым, при несогласии с мнением отца могла противостоять его доводам, четко излагая свои позиции, мягко, но уверенно заявляя: «Я уверена! Я убеждена!». И часто доводы её принимались. Яблоко от яблони…

Так что госпиталь для Ирины был не только местом работы. Это родной дом, который любят, берегут, лелеют. Сколько лет, прожитых семьей Полезновых в его стенах, своими бронзовыми стрелками отсчитали старинные госпитальные часы! Сколько раз она встречалась около них с родителями, чтобы вместе поехать домой…

«А сейчас, дорогие мои родители, – с нежной грустью подумала Ирина, – только память, только мемориальная табличка на стене госпиталя, да эпитафия на вашем памятнике: “Память о вас учит нас мудрости и жизни”».

 

 

Глава 7

Макраме судеб

 

Практически каждый знает, что такое макраме. Это техника узелкового плетения, с помощью которой создают декоративные изделия из нитей и шнуров. Макраме строится на узлах – именно они формируют рисунок и задают форму изделию Главное – правильно подобрать узлы, а материал для этого может быть разным: хлопковые, пеньковые, льняные шпагаты, веревки, шнуры, шёлковые или синтетические нити, плоская тесьма, сизаль. Но то, что из нитей человеческих судеб в какое-то мгновение жизнь может сплести один крепкий, надежный и безумно красивый узел, Пандавов не представлял. Впрочем, как и Ирина и её сыновья, с которыми оба профессора решили переговорить об одной научной идее за чашечкой чая в соседнем с госпиталем кафе.

Ирина Полезнова отца своих детей попросила на «выход с вещами» сразу после рождения младшего сына, поскольку тот оказался меркантильным холодным карьеристом, которому не нужны были лишние хлопоты с маленькими детьми. Как-то это ей напоминало судьбу Манечки в блокадном Ленинграде. В стране была ситуация конца рушившихся 80-х и начала голодных и беспредельных 90-х годов. А выставленный за дверь «глава семьи молодых специалистов» радостно побежал в поисках лучшей и беззаботной жизни, ни разу затем не вспомнив о детях и прямой обязанности отца – оказывать им хоть какую-то материальную помощь. С тех пор «капитаном семейного корабля», с двумя юнгами на борту, стала Ирина. Обо всех трудностях воспитания мальчиков говорить не будем. Главное, что Полезнова с этой миссией справилась с честью: окончив школу с золотыми медалями, получив по два высших образования, сыновья, уже создавшие свои семьи, крепко стояли на ногах и были специалистами своего дела. Они прекрасно разбирались в информационных технологиях, электротехнике, электронике, были грамотно юридически и финансово подкованы. Их жены, прекрасные умные светлые девочки, помогали своим мужьям во всех их жизненных испытаниях, разделяли их интересы. Полезнова уважала и любила своих невесток, как своих дочерей.

Ирина решила для обсуждения интересующей её научной проблемы привлечь и Пандавова и сыновей – ребята были привычны к таким просьбам.

– Знакомьтесь! Святослав Валерьевич – мой коллега, профессор нашего Института. Мы с ним знакомы, как оказалось, очень давно. Так давно, что вас еще даже в проекте моей жизни не было. Он хорошо знал вашего дедушку, и даже работал параллельно с ним по одной интересной теме. А это – мои «мелкие» большие сыновья, – представила Ирина профессору молодых, интересных, он бы сказал «породистых», мужчин. Те с доброжелательным любопытством смотрели на профессора. Пожав по-мужски друг другу руки, они начали разговор.

– Валентин Николаевич изучал действие малых электрических токов на кости, кожу и мягкие ткани, а моя мама – на внутренние органы, в частности на печень, – вводил в курс дела Пандавов. – Мы с ней добились того, что восстановительные возможности печени возрастали кратно – удалось увеличить скорость деления клеток более чем в десять раз. Тогда я сумел патофизиологически обосновать все эти достижения, связать их друг с другом, на этом моя докторская диссертация и построена. Организм от батарейки получает бесплатную для него энергию, если только соблюсти нужные параметры – ни меньше, ни больше. Под действием токов движутся ионы, а их движение через мембрану клетки вырабатывает аденозинтрифосфорную кислоту (АТФ).

– То есть, внешний источник энергии работает за организм и лечит его? – уточнила Полезнова.

– Да! – обрадовался пониманию Пандавов. – Аденозинтрифосфорная кислота – это «обменная монета клетки», в мышцах она идёт на сокращение, в эндокринной ткани – на выработку гормонов; если клетке нужно делиться – на образование структуры. За счёт тока вырабатывается энергия – идёт рост и восстановление! Самое интересное, что в организме есть такие токи, но на их выработку самим организмом тратится много глюкозы, жиров и белков.

Ирина почувствовала, что присутствие сыновей делает её вновь молодой, в какой-то момент она сейчас тоже в Святославе увидела того студента, который подошёл к ней с дурацким вопросом: «Как носить пиджак?». В его взгляде проступила детскость азарта первооткрывателя. Он напомнил ей отца в минуты воодушевления новой идеей в науке. Для Ирины невозможно было общение с человеком ограниченным; единственным пропуском в её душу были доброта, ум, талант и юмор. И тут душа раскрылась, пустила в себя этого странного, сводившего всё кроме науки к шутке, человека! Она так восторженно смотрела на Святослава своими лучистыми зелено-янтарными глазами, что он каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца понял, как был влюблён в неё долгие годы.

«Так, стоп! Сейчас надо взять себя в руки», – попытался остановить несвоевременный ход мыслей Святослав. Переведя дыхание, он продолжил:

– Я сейчас хотел поговорить не об этом, не об энергетических, а об информационных свойствах электрического тока. Я не считаю такие состояния как гипертоническая болезнь, язвенная болезнь желудка и бронхиальная астма – болезнями! – нахально заявил он.

– Это как? – в изумлении воззрилась на него Ирина.

– Это не болезни. Это рефлексы, причём рефлексы приспособительные!

– Вы что, всю медицину хотите перевернуть?

– Ну, вы же не можете их вылечить, только пожизненно контролировать, если удастся? Значит, вы лечите только симптомы, лечение исключительно симптоматическое, причину патологии вы устранить не в силах, патогенетического лечения в современной медицине нет.

– Но болезни-то есть?

– Нет, – воодушевился любимой темой Пандавов.

– Как нет?

– В неврологии, а я долго работал невропатологом, такие состояния давно называются неврозами. Только терапевты с невропатологами не дружат. Каждый тянет в свою сторону. Я приведу вам пример. В каких-то экстремальных условиях, в непреодолимых жизненных обстоятельствах, стрессовых ситуациях настройка нервной системы сбивается и возникает патологическое состояние: повышается артериальное давление, вырабатывается слишком много соляной кислоты в желудке, начинается спазм бронхов. Человек теряет возможность сопротивляться обстоятельствам, работать и с удивлением наблюдает, как все проблемы прекрасно решаются без него. Оказывается, незаменимых нет. Вот удивительно? Это настолько поражает подсознание, что в стрессовой ситуации оно вновь вызывает подъем давления или бронхоспазм. Всё повторяется, закрепляется в рефлекс и записывается в нервной системе как устойчивая схема. Классическая схема формирования невроза в неврологии. Это не заболевание, это – приспособление, адаптация. Вырабатывается спасительный рефлекс! Я неоднократно писал об этом в научных статьях. Все согласны, но выводов никаких.

– А зачем нужен такой сложный подход?

– Так из него логически вырастает целый комплекс лечебных воздействий, способов лечения, причём, немедикаментозных.

– И каких же?

– Я назвал в своих статьях гипертоническую болезнь, бронхиальную астму и другие подобные заболевания «условным адаптационным патологическим вегетативным рефлексом». «Условным» – потому что он развивается в определённых стрессовых условиях; «адаптационным» – потому что помогает выжить организму; «патологическим» – потому что вызывает патологию; «вегетативным» – потому что изменяет деятельность вегетативной нервной системы, её адренергические и холинэргические отделы, а слово «рефлекс» указывает на то, что действие происходит рефлекторно, образуются рефлекторные дуги и для всех заболеваний причина общая, механизмы реагирования одни, и формируется чётко определённый набор симптомов (симптомокомплекс). А если это условный рефлекс, то на него можно выработать контррефлекс. В этом и наша задача!

– И где же в медицине вы видели лечение в виде выработки рефлексов?

– В рефлексотерапии.

– Это иглотерапия?

– Не обязательно, на точки можно воздействовать и электрическим током. Я выяснил, что акупунктурные каналы, это всего-навсего пути наименьшего электрического сопротивления, и в них текут те же самые малые постоянные электрические токи, которые мы изучали. Я со слушателями электрическим воздействием на точки и давление снижал, и приступ астмы прерывал. Нужно только, чтобы это происходило не по воле врача, а автоматически, в результате действия прибора: повышается давление – тут же включается электрическое воздействие на определённые точки – давление снижается; начинается бронхоспазм – и тут же прибор начинает действовать на точки, расширяющие бронхи, – заболевание лечится неотложно. Это рефлекторная дуга, созданная врачом вне организма, прибор, действующий как лечебный рефлекс. Я на основании исследований оформлял патенты на устройства, а можно в будущем совместно оформить патенты на способы лечения. Их может быть много!

– А что нужно для внедрения всех этих изобретений? – спросила Ирина.

– Приборы и юридическое обоснование, – грустно откликнулся Святослав.

– Я сделаю приборы, – вызвался старший сын.

– А я – возьму на себя юридические проблемы и рекламу, – добавил младший.

Вот так неожиданно для всех завязался первый прекрасный крепкий узел макраме, сплетающий судьбы людей нитями дружбы, взаимопонимания и любви. А главные в жизни токи – это те, которые возникают между двумя влюбленными людьми, это токи зарождающейся вселенной – и тогда тело и душа наэлектризованы. Прикосновение, размером с булавочную головку, может вызвать молнию.

Кажется, что сидящие сейчас в кафе были свидетелями этой молнии.

Утром на своем рабочем столе в стопке входящей корреспонденции Полезнова увидела запечатанный конверт с надписью «Лично профессору Полезновой».

– Елена Витальевна! – позвала Ирина лаборантку. – Откуда конверт?

– Я не знаю, я забрала его на проходной со всей корреспонденцией.

– Хорошо, сейчас разберемся…

В конверте был один листок: на одной стороне нарисован милый дружеский шарж на Полезнову, с вполне узнаваемыми чертами её лица и фигуры; на другой – рукой Святослава написано: «Это мой авторский перевод из «Двенадцатой ночи» Шекспира. Для тебя!

У двери Вашей я шалаш бы сплёл

И поселился в нём, слагая песни

О той любви, что худшая из зол,

О той любви, что всех красот чудесней!

 

О том, как я отвержен был тобой,

Но верности разлука не помеха;

Что не убит, а награждён судьбой,

И слышу звуки ангельского смеха!

 

Я распевал бы эти песни днём,

Весенним утром и в глухую полночь.

Стихами пропитал бы я твой дом

И у цветов в саду нашёл бы помощь.

 

Они б тебе шептали обо мне,

И о моей любви свистели птицы,

И звёзды в одинокой вышине

На краткий миг не дали б нам проститься.

 

С вином пузатый пенистый бокал

Вам повторял бы эту песню басом,

И виноград, как губы, рот ласкал,

И звон часов не пропускал ни часа.

 

«Оливия!» – кричал бы я холмам.

Крик сердца был бы пылким, звонким, кротким.

И Ваше имя возвращалось к Вам,

Минуя эти стены и решётки.

 

Я Вас ласкал бы призрачной рукою…

Когда бы оборвался путь земной,

Вы не нашли бы на земле покоя,

Пока не сжалились бы надо мной!

 

***

Приготовление к свадьбе началось неожиданно. Оно захватило внимание Ирины и Святослава полностью. Всё нарастало, увеличивалось, как снежный ком, и приобретало массу неожиданных подробностей. Сперва они хотели просто тихо расписаться, не посвящая никого в свои личные дела. Потом – возникла мысль пригласить чад и домочадцев Ирины, дабы это стало запомнившимся семейным событием.

– Может быть, я в обычном белом брючном костюме буду? – предложила упрощённый вариант Ирина.

– Нет! – упёрся Святослав. – Это не сказочно! Принцесса должна быть в роскошном подвенечном платье! Это же на всю жизнь, как это ни странно звучит в нашем случае. Сказку надо творить своими руками!

– Ну, найдём что-нибудь поскромнее, – смутилась невеста.

– Только королевский наряд! – безапелляционно заявил поэт.

И они пустились в поиски... В результате жених и невеста обошли чуть ли не все свадебные салоны в городе: одно платье казалось Ирине «из занавесочной ткани», другое – «тяжёлым, как доспехи», третье – «годилось для особ с пониженной социальной ответственностью». И, наконец, очередное произведение портняжно-салонного искусства (в стиле «ампир», с плетеным кружевом на фоне атласа цвета «дымчатой розы») Ирочке подошло. Платье село как влитое и воплотило все сказочные мечты Святослава Валерьевича.

Но дальше наряд потребовал аксессуаров. Они подбирали букетики, сумочки, перчатки. Фата слишком упрощала образ, и они сошлись на диадеме. Но купив одну, потом находили более подходящую. В результате, диадем стало три. Последняя, небольшая, – была авторской, она наилучшим образом отвечала моменту. Святослав даже стал разбираться в современных тонкостях свадебного облачения, ему так понравилось в это играть, что Ирина, входя в очередной свадебный салон, говорила администратору: «Здравствуйте! Я – невеста, а этот приятный господин – сейчас подружка невесты, потом – будущий муж. Покажите нам…».

День тоже выбрали великий – Девятое мая! Чтобы можно было всю жизнь говорить: «Это Наша Победа!».

На свадьбу были приглашены только дети и внуки Ирины. Со стороны жениха Святослав попросил назначить посажённым отцом давнего друга, когда-то заведовавшего его кафедрой начальника факультета, человека не только умного и доброго, но и наделённого ярким чувством юмора. Такой посажённый отец соответствовал образу главы семейства и по уровню уважения, и по способности подыграть любому шалопайству, и по длительности общения (он хорошо знал и новобрачных, и их родителей).

Невеста на свадьбе блистала не только платьем и диадемой, пелериной и дамским кружевным зонтиком, но и неподражаемой красотой.

Жених надел классический костюм, настоящий английский котелок, великолепно сохранившийся с начала двадцатого века, красный шарф и строгое драповое пальто; в его руках красовалась трость с золочёным набалдашником в виде головы скифской лошади.

Святослав, большой любитель одесских анекдотов, на вопрос сотрудницы ЗАГСа: «Согласны ли вы стать мужем Ирины Полезновой?» ответил: «Таки, да!». А во время продолжительной фотосессии, приметив пафосный котелок, распорядитель свадебной церемонии включил запись любимой и узнаваемой всеми мелодии «Семь сорок».

Повезло и с выбором ресторана. Оказался свободным зал в прелестном, отдельно стоящем заведении, на фасаде которого красовались нарисованные глаза совы. Администрация в качестве подарка оформила помещение изящными стойками с букетами цветов, а новобрачные накануне торжественного события развесили на стенах зала распечатанные рисунки Святослава с принцессами, принцами и шутами. На слайд-шоу, подготовленном Ириной для семей её сыновей, особенно для присутствовавших трех внуков, под звуки «Вальса цветов» Чайковского отражалась в фотографиях жизнь и история двух семейств, в которой оказалось множество как значимых исторических фигур, так и параллелей и жизненных пересечений. Это семейное торжество стало откровением для всех его участников, во многом определившим дальнейшие дружные семейные отношения уже вполне состоявшихся взрослых людей. В общем, рукотворная сказка, задуманная Святославом, состоялась и запомнилась её участникам навсегда.

Приближалось лето, и у молодой семьи возник вопрос: «Где отдыхать?».

Ирина привыкла к ведомственным санаториям, Святослав такое времяпрепровождение, с демонстрацией нарядов и амбиций, с торжественным шествием на обед и групповым осмотром достопримечательностей, ненавидел всем сердцем.

У него была малюсенькая дачка – щитовой домик со спартанской обстановкой. На одного такого «шалаша» хватало, но Ирине без комфорта было тоскливо. И они решили подыскать себе дачу «с удобствами». Ещё одним условием стало отсутствие надобности копаться на приусадебном участке – колхозники из обоих были никакие. Сошлись на том, что купят квартиру с центральным отоплением, водой и газом, но в сельской местности – где-нибудь на отшибе, не слишком далеко от города, чтобы до неё можно было добраться на выходные и хоть иногда немного отдохнуть; желательно с минимумом соседей.

В советские времена, когда в колхозах планировали строить коммунизм или хотя бы развитой социализм, возводили такие двухэтажные, двухподъездные дома: хотели стереть грань между городом и деревней. Какое-то количество этих «брежневских» гнёзд сохранилось и до наших дней.

То пользуясь услугами риэлторов, то на свой страх и риск, влюблённые начали прочёсывать русскую глубинку. Поиски проходили с оптимизмом. Вскоре поняли, что предполагаемых мест не так уж много, и все они имеют существенные минусы: многие сёла превратились в развалины; где-то село оставалось крепким, но дорога к нему напоминала фронтовой тракт после бомбёжки.

Не все жители встречали незнакомцев радушно.

В одном месте – деревянный двухэтажный дом, как будто сбежавший из произведений Диккенса, поразил их готичным фасадом и тошнотворным запахом алкоголя внутри. В другом – вокруг, в общем-то, приличной советской постройки разрослись кустарники и деревья, полностью пряча дом от глаз автомобилистов, проезжающих по шоссе, и создавая иллюзию затерянного мира со своими загадками, скрывающего тёмные дела и помыслы. В доме оставалось немного жителей-пенсионеров, и они, казалось, были чем-то напуганы. Наткнулись наши герои и на обширный посёлок, ничем не отличавшийся от города, что их не устраивало – хотелось природы. Поиск дачи затянулся почти на всё лето, но парочка относилась к путешествиям как к приключениям, экскурсиям в другую жизнь.

Наконец, они нашли село с прекрасным расположением и добротными подъездами к нему. Еще в первый раз, направляясь по маршруту, построенному навигатором к обозначенному адресу, Ирина и Святослав увидели пологий склон к крошечной речке и возвышающуюся над всеми холмами древнюю белую церковь с голубыми куполами – такая могла бы стоять и в Москве.

Бескрайние поля вокруг небольшого населенного пункта, с названием «с.Слободское», окаймляли леса и перелески. В основном село состояло из частных, ещё дореволюционных домов, но все они выглядели ухоженными, а новые постройки отличались даже каким-то скандинавским дизайном. На высоком месте расположен двор-каре из восьми двух- и трёхэтажных советских типовых домиков по восемь – двенадцать квартир. В середине двора, на прекрасно оборудованной детской площадке не смолкал задорный смех юных сорванцов разных возрастов. Это было точно такое же каре домов, к которому Ирина привыкла на Байконуре. Местные жители отнеслись к ним приветливо. Многие работали на нефтеперерабатывающем заводе, километрах в тридцати, но «роза ветров» щадила село, и запаха нефтепродуктов не доносила. Воздух можно было пить, как воду из родника, черпать ложкой, как деревенскую сметану. Кстати, и колонка родниковой воды в середине села тоже была. Прямо в пятидесяти метрах от подъезда они обнаружили магазинчик, а неподалеку, напротив выбранного жилья, – здание местного клуба с библиотекой и фельдшерским пунктом. Решение было принято.

Слободское было для них спасением от бесконечных, наполненных постоянными рабочими делами и заботами, дней. Ирина называла место их дачного отдыха «альфа-капсула», где в отсутствии мобильной связи и интернета можно было расслабиться и полностью остаться наедине с природой. Только чистый деревенский воздух и дышащее море ветвей плакучих берез, стоящих дружной защитной стеной напротив их окон.

Одной из причин, по которым их любовь была неистребимой, оказалось то, что они думали не только одинаково, но и на одном уровне, – и этот уровень был достаточно высок.

Они много смеялись, безобидно подтрунивали над знакомыми и над собой, но были и бесконечные разговоры о науке. Однажды они затронули одну очень интересную тему, претендующую на новое слово в военной медицине.

– Святослав, ты повторяешь слушателям, что у всех прошедших СВО, а в общем-то, и просто войну, в состоянии организма есть что-то общее. Патологии могут быть разными, но нечто их объединяет. Ты можешь повторить это более ясно, чётко? – спросила Ирина.

– Ну, я не знаю…

– А ты попробуй.

– Ириша, я подхожу ко всему с точки зрения патофизиологии. Механизмы вечны, а лечение, подходы к диагностике всё время меняются. Но один раз поняв механизм здоровья и болезни, все биохимические процессы, врач остаётся вооружённым необходимыми знаниями на всю жизнь. Так вот, стрессы во время войны накапливаются, практически превращаясь в дистресс. Появление дронов СВО в этом плане особенно ухудшило положение людей. Состояние тревоги, а порой вполне объяснимое чувство страха не покидает ни на секунду: БПЛА могут следить за ними всё время, они в любой момент могут оказаться мишенью, постоянно под угрозой атаки и взрыва. Нервная система напряжена, она требует от надпочечников выделения адреналина. Таким образом, надпочечники накачиваются, как штангист. А выделяемый ими адреналин, как его называют в народе, точнее кора надпочечников, производит кортизол, минералокортикоиды, альдостерон и половые гормоны; мозговое же вещество надпочечников – катехоламины (адреналин и норадреналин) – взрывают организм… Эти активные вещества перестраивают в организме всё. Пример: хорошо науке известен факт, когда женщина-мать в одиночку передвинула трамвай, который задавил её сына. Такие гормоны дают невиданные силы, мощно повышают артериальное давление, учащают сердцебиение. Да ты всё это знаешь!

Я уже не упоминаю о том, что малые постоянные электрические токи, вырабатываемые нервной системой, обладают не только обеззараживающими свойствами, но и являются соперниками иммунной системы, которая так же, как нервная система, питается в основном за счёт глюкозы, то есть гликолиза.

Я хочу сказать, что, с одной стороны, после такого напряжения наступает «откат», как у наркомана, – слабость, вялость. Энергия у организма не бесконечна: если она ушла на гормоны – не осталось, например, на иммунитет. Значит, можно заболеть, например, пневмонией, пиелонефритом, да и раком, в конце концов. С другой стороны, накаченные надпочечники нужны в экстремальных условиях, а в мирной жизни тратить гормоны не на что – ни пойти в рукопашную, ни убежать от взрыва. И адреналин начинает разрушать всё: и сердечную мышцу, и сосуды, а сосуды есть везде, в частности, в головном мозге. Считайте, инфаркты и инсульты – обеспечены. Даже после того, как для человека война закончилась. Так что это состояние напоминает отдельный синдром.

– Так может, Слава, это и есть синдром – комплекс симптомов – поражения нервной (включая и центральную нервную систему, и вегетативную), сосудистой, эндокринной и иммунной систем? – подвела его к окончательному выводу Ирина.

– Можно сказать и так.

– Скажи!

– Не подтрунивай!

– Ну, ладно. Включаем это в статью? Тут требуют статью в сборник.

– Да. Конечно. Тем более, что если есть синдром, можно уже разрабатывать специфическое лечение для всех соответствующих пациентов, и профилактически помочь многим еще до инсультов и инфарктов. Это наша задача – помочь таким пациентам. Знаешь, мне вчера не спалось – я долго думал над этим. Но в результате получилась не статья, а стихи. Вот, послушай:

Сердце, что бьётся груди,

Слушает Божий закон:

«Орган такой не один –

Парным является он!».

 

Смелое сердце бойца

Вечно болит за друзей,

Служит оно до конца,

Нет ни сильней, ни верней!

 

Если не плачет навзрыд

В хоре таких же сердец,

Если оно не болит –

Это уже не боец!

 

Чуткое сердце врача

К вам состраданьем полно,

Вместе два сердца стучат,

В такт попадает оно.

 

Если не плачет навзрыд,

Слыша мучительный плач,

Если оно не болит –

Значит, он больше не врач!

 

К горлу России фашист

Руки свои протянул,

Бьёт по ним храбрый танкист,

Бьёт молодой есаул,

 

Бьёт по ним горец-джигит,

Бьют и москвич, и якут –

Все, кто страной дорожит,

Дружно и грамотно бьют!

 

Врач не подвластен векам,

Вечно спасая бойцов,

Бьёт по костлявым рукам

Смерти, смотрящей в лицо!

– Так я о том же и говорю! И ещё. Ты утверждаешь, что тут явно прослеживается влияние дронов, ну, постоянный стресс, который дистресс?

– Да. Это новое, то, что отличает современное положение дел от предыдущих войн.

– Вот и давай назовём его синдромом СДОС (синдромом дронового обрушения систем), – подытожила Ирина.

– Точно.

– Ну, и договорились… Ibi victoria ubi Concordia (Там победа, где согласие – лат.).

 

***

Как-то на занятиях слушатели задали профессору «коварный» вопрос:

– Профессор вы всё время работаете, работаете… А как вы отдыхаете?

– Мы с женой ходим в театры, на концерты, очень любим органную музыку, иногда в кафе, хотя Ирина Валентиновна прекрасно готовит борщ, мясо, курицу, форшмак, фуа-гра. Мы тут тоже не лаптем консоме наворачиваем. А главное, это наше Слободское, наша «альфа-капсула», – несколько загадочно, по-мальчишески улыбнулся Пандавов, рассказывая молодым коллегам о прелестях своей загородной жизни всё, кроме…

Кроме совершенно личного. Разве можно об этом даже подумать во время занятия? Но что может быть лучше для зрения, чем образ женщины, что может быть лучше для слуха, чем голос женщины, что может быть лучше для осязания, чем кожа женщины, что может быть лучше для вкуса, чем вкус женщины? Любовь – это безумие, но это единственный выход из тупика, в который нас приводит разум.

Пересчитайте губами и языком каждый позвонок от полных бедер женщины до её нежной шеи, – лучшей дороги в вашей жизни не будет.

Пусть ваши пальцы будут гребешком для женских волос, ваши руки – её корсетом, ваши губы – её огнем, ваша грудь – её постелью, ваша тяжесть – её сладким стоном. Быть может, это главное из того, для чего вы предназначены. Два человека, любящие друг друга, ограждают себя самой прочной стеной, защищающей от всего зла в мире. Часы, отданные этой искренней любви, – отдельная, счастливо прожитая жизнь.

Лицо Святослава было серьезным, только где-то в глубине глаз и уголках рта, под кончиками седых усов, пряталась немного мечтательная, немного лукавая улыбка.

– Знаете, мои дорогие коллеги, я вам вот что скажу, – продолжил общение с будущими военврачами Святослав Валерьевич. – Красота есть во всем. Её надо уметь видеть в людях, в природе… Её важно осознать, почувствовать. Хорошо, если получится об этом написать, заставить звучать или положить мазками краски на холст. Главное, чувствовать красоту! Если вы научитесь получать радость от красоты каждой веточки, каждого листочка, каждого луча солнца – вы откроете вечный и самый доступный источник любви и спокойствия, счастья и здоровья, оптимизма и уверенности.

– А можно ваши примеры? – ребята явно пытались переключить профессора с контрольного опроса по трудной теме на приятный для всех разговор.

– Да пожалуйста, – Пандавов сделал вид, что не понял маленькую хитрость учеников. Ему самому захотелось погрузиться в приятные воспоминания. – Научитесь видеть саму природу. Не только гламурную красоту стразов, нашитых на лохмотья, софитов и лазеров. Умение видеть красоту русской природы – это наш генетический код. Дайте ему раскрыться в себе. Однажды мы с супругой поехали на дачу поздно вечером… – начал Святослав, ощущая, как внутри него прокатилась волна тепла, когда вслух при посторонних с какой-то особой мужской гордостью назвал профессора Полезнову «супругой». – Проезжали мимо завода, перерабатывающего нефть. Во тьме – громадные конструкции сияли иллюминацией, как рождественская ёлка. Будто инопланетный корабль приземлился среди русских полей и лесов. Поужинав, сразу легли спать. Утром, проснувшись поздно, долго гуляли по аллее с плакучими берёзами, обнаженные ветви которых казались плетеными кружевами. Серость и тёмно-коричневые, терракотовые тона сменили яркую напряжённую желтизну осени. Было четкое ощущение того, что природа ждала каких-то перемен. Домой мы вернулись усталые, надышавшиеся потрясающей свежестью, напившиеся до головокружения густым прохладным воздухом.

А к вечеру деревья и небо стали ярко-розовыми, а потом лиловыми и лавандовыми.

Уезжали наутро следующего дня – всё вокруг было белоснежно чисто. Деревья снежными кораллами переплетали ветви, поля расстилались слепящими простынями. Ближе к городу облака превратились в жемчужные бусы, кудри, расчёсанные гигантским гребнем. Интересно, что снег лежал на вершинах холмов, а в низинах, по руслам рек, еще таилась влажная и тёмная осень, блестящей, как агат, грязью рисующая просёлки среди коричневой жухлой травы.

Можно так увидеть изменения в природе, а можно, не замечая ничего, только и отметить для себя, что приехали осенью, а уехали зимой, – хотел подвести итог разговора Святослав, но ученики, несмотря на завершение занятия, попросили прочесть что-то на эту тему из его стихов. Ну, конечно, такое общение профессору было приятно, и он прочел слова своей песни:

Я узнаю вас, облака,

Что над лесами проплывают,

Как будто нежная рука

Кудряшки мальчика ласкает.

 

Белесый серебристый свет

Они несут сквозь хвойный иней.

И вот, молитвами согрет,

Простор качающийся синий.

 

И сосен желтые стволы

Согреты солнцем золотистым,

И как видения светлы

Ручьи в неведенье лучистом.

 

Там мудрый трепетный покой,

Там серый мох на лапах ели,

Он вспоминается с тоской,

Как состоянье в колыбели.

 

Дороги теплые в пыли,

И мох, и хвоя, мягче пуха –

Во всем заботливость земли,

Как хлеба свежая краюха.

 

По ней прошел такой позор,

На ней прошли такие войны!

Но кроток этот юный взор,

Лицо прекрасное спокойно.

 

Любовь на листьях и ветвях,

Любовь на солнечных полянах –

Для всех, кто в городе зачах,

Для всех юродивых и пьяных.

 

Она, как прежде, хороша

И пахнет молоком и медом ...

Какая нежная душа –

России добрая природа!

Вот такое макраме жизненных судеб, науки, философии, поэзии и войны.

 

 

Глава 8

Неисповедимые пути

 

Утром на проходной госпиталя образовался небольшой затор. Два похожих друг на друга подростка – мальчик и девочка лет двенадцати-тринадцати уговаривали дежурного пропустить их к отцу, которого ночью перевели на дальнейшее лечение в госпиталь. В заветное окошко служителя порядка пропускного режима они торжественно протягивали новенькие, вероятно недавно полученные российские паспорта. Дежурный, внимательно их изучив, важно повторял:

– Пропуск к Михаилу Григорьевичу Леви ни на кого не выписан – пропустить не могу!

– Но у нас есть паспорта! – настаивал мальчишка.

– Кроме этого у вас должен быть выписан пропуск на посещение! Пропустить не могу!

Эта небольшая перепалка продолжалась еще немного, и скопившаяся на вход очередь сотрудников госпиталя оттеснила ребят от заветной «вертушки».

Фира, так звали девочку, расплакалась и отошла в сторону. Мальчик, видимо брат, нежно успокаивал её, поглаживая по руке.

Вот такую картинку на проходной увидели спешащие на занятия к своим группам учеников Ирина и Святослав.

– Что тут происходит? Вы кто и откуда? – подошла к ним Ирина.

Ребята с надеждой в голосе стали рассказывать ей причину своего нахождения в этом месте. Услышав фамилию Леви, Ирина с ещё большим интересом стала их слушать, внимательно рассматривая лица ребят.

Фира была ошеломляюще красива: при правильных чертах лица и белоснежной коже у неё были чёрные как смоль густые волнистые волосы и ярко-голубые глаза, чуть полноватые алые губки. От такого лица, как говорят, «невозможно глаз отвесть». А Лев, её брат, отличался таким взрослым и мужественным выражением лица, что и его взгляд мальчика-мудреца невольно приковывал внимание.

– Вам придется подождать, пока я выясню ваш вопрос. Можете немного прогуляться и подходите часам к двенадцати. У меня будет перерыв, и я к вам подойду. Хорошо?

Так они и договорились.

 – Конечно, фамилия Леви достаточно распространенная, – рассуждала вслух Ирина, пока они с Пандавовым шли к основному корпусу госпиталя. – Она происходит от «леви» – названия иудейского сословия левитов. От этого корня происходят многие фамилии, например: Левин, Левитан, Левитин, Левитов. Даже те, которые звучат иначе: Вейль, Сигал, Шагал. Кстати, фамилия Лифшиц означает «происходящий от левита».

– Откуда ты это знаешь?

– Я когда была маленькой и жила в Гайсине, очень часто проводила дни в семье соседей, с которыми дружны были мои родители. Вот у них тоже была фамилия Леви. Они мне это и рассказали. Но у них тогда своих детей не было. Они ко мне относились как к своему ребенку. Очень теплая была эта семья. Уже когда папа служил на Байконуре, мы получили весточку, что в этой семье родился долгожданный сын Григорий. Знаешь, Слава, а вдруг это случайная неслучайность, а вдруг дети – родственники этих Леви? Что там об этом говорят твои Аристотель и Лейбниц? Сейчас на утренней конференции послушаем о вновь поступивших больных. Разберемся…

После конференции профессор Полезнова сразу ушла на консультацию больных, а у Святослава оставалось перед началом занятий со слушателями немного времени, и он позволил себе за чашечкой кофе погрузиться в детские воспоминания. Пандавов вспомнил одно семейное придание. Рассказала его Святославу мама. В начале шестидесятых годов кто-то позвонил в дверь старинного дома Пандавовых на Гребешке, мама открыла. Вошел незнакомец с тортом и цветами и робко спросил Инну Фёдоровну – прабабушку Святослава. К тому времени прабабушка уже умерла. Маме пришлось ему всё объяснить, и он заплакал: «Опоздал! Опоздал! Разрешите хоть постоять у вас…». Он прошёл в прабабушкину комнату, прижался к печке, обнял её: «Ваша бабушка и эта печка спасли нашу семью в войну». И тут мама вспомнила, как в войну они жили очень тесно – в каждой комнате по несколько человек. Только у прабабушки комната была своя, хоть и очень маленькая. Сын её, дядя Коля, пропал без вести в самом начале войны. И она почти постоянно молилась за его здоровье, поэтому в её комнате был целый иконостас. В первое лето войны город был наводнён беженцами из Москвы. Прабабушка (Инна Федоровна Рудая-Жаркова) сама пошла на пристань, где под дождём ютились беженцы. Нижегородцы ходили туда и выбирали себе соседей, тех, кого могли с учетом своих возможностей спасти от гибели. Инна Фёдоровна пустила жить в летнюю комнату, конечно, бесплатно, семейство Лифшиц: маму, папу и маленькую, очень красивую девочку. Но наступили осенние холода, и прабабушка пустила их в свою комнату. Спали на матрацах, на полу. В какой-то момент глава семейства стал куда-то уходить, часто плакать. Инна Фёдоровна еле уговорила его рассказать. Оказывается, с последним пароходом из Москвы приехало ещё одно семейство – их родственники, тоже Лифшицы, с двумя детьми, и они сейчас замерзали на пристани. Прабабушка не задумываясь пригласила их к себе. Молиться бабушке за сына стало просто негде; в комнате можно было уже только сидеть или стоять. Прабабушка бегала к соседям, покупала молоко, отпаивала детей. Мама с братом давно тогда уже и забыли, что такое молоко, но понимали, что голодным эвакуированным оно нужнее. Отзывчивость во время войны была необыкновенная.

Когда после войны через нижегородский Гребешок прошел смерч, семья Пандавовых получила телеграмму из Москвы: «Если вы лишились жилья, все приезжайте к нам в Москву. Лифшиц».

Нити жизни вьются между деревьев фактов, сплетаются, как ручейки в реки; канаты рек кружатся и вяжутся в узлы плотин, добираются до морей; вода испаряется и проливается над лесами, питая родники, – все повторяется вновь, образуя замкнутые круги, и мы называем случайностью большую закономерность, видную только из космоса нашего сверхсознания.

Утренний доклад дежурного врача на конференции поставил перед Пандавовыми больше вопросов, чем дал ответов.

Больной Леви Михаил Григорьевич, 45 лет, поступил в госпиталь для дальнейшего лечения по поводу сочетанного осколочного ранения головы, нижних конечностей; ранения средней и нижней зоны лица, проникающего в полость рта, полость носа, верхнечелюстную пазуху слева, с повреждением мягких тканей щечной области, дна полости рта, языка, верхней и нижней губы.

У пациента диагностирован многооскольчатый перелом верхней челюсти с изъяном альвеолярного отростка верхней челюсти в области 2.6-2.7 зубов, дефектом твердого неба. Перелом нижней челюсти с дефектом костной ткани от правого угла нижней челюсти до левого угла нижней челюсти. Открытый оскольчатый перелом основания первой плюсневой кости без смещения отломков. Осколочное ранение мягких тканей левой стопы. Акубаротравма. Посттравматический дефект слизистой оболочки и мышц дна полости рта.

Слушая доклад дежурного врача и еще не видя пациента, профессор Полезнова понимала, что при таком сложном диагнозе, когда бойцу практически оторвало нижнюю челюсть, а сам он жутко обезображен, потребуется комплексный подход к длительному лечению и реабилитации. Для этого необходимо собирать бригаду из специалистов разного профиля: хирургов, челюстно-лицевых хирургов, терапевтов и психотерапевтов, оториноларингологов, физиотерапевтов и невропатологов, логопедов.

Дальнейшая информация также настораживала в плане выбора тактики ведения.

Сразу после ранения пациент был эвакуирован в ближайший госпиталь первой очереди, где выполнена первичная хирургическая обработка ран лица, проведена фиксация отломков нижней челюсти реконструктивной титановой пластиной на винтах. Рана ушита «на себя».

Затем раненого эвакуировали в Госпиталь в городе №-ск.

Ему была выполнена малоинвазивная закрытая репозиция и фиксация отломков верхней челюсти спицами Киршнера, проведен первый этап уранопластики и пластики дна полости рта местными тканями.

Однако, спустя неделю возникли воспалительные осложнения: реконструктивная пластина прорезалась в полость рта, оголились углы нижней челюсти в области фиксации к ним реконструктивной пластины. Общее состояние ухудшилось, усилились боли в области послеоперационных ран, появилось гнойное отделяемое в левой подчелюстной области, пациент не мог самостоятельно питаться.

Было принято решение о выполнении трахеостомии, с целью профилактики асфиксии в послеоперационном периоде наложена чрезкожная гастростома.

После консилиума, сформированного из всех необходимых специалистов, в котором принимали участие профессора Ботин, Пандавов, Прохоров и Полезнова, – было принято решение на проведение 3D-планирования реконструктивной операции с учетом протяженности исходного изъяна нижней челюсти и возможности применения клеточных технологий профессора Пандавова. Всё планировалось делать из собственных тканей, поскольку они не отторгаются, а применение стволовых клеток жировой ткани должно было усилить регенераторные процессы и ускорить восстановление.

С целью замещения обширного дефекта тела нижней челюсти, восстановления утраченных тканей слизистой оболочки полости рта и выполнения подготовительного этапа к дальнейшему зубному протезированию пациента, было выбрано решение по замещению дефекта нижней челюсти свободным малоберцовым аутотрансплантатом на сосудистых анастамозах (это когда фрагмент собственной малоберцовой кости используется для создания новой нижней челюсти). Аутокостный трансплантат включается в кровоток реципиентной зоны и фиксируется к ветвям нижней челюсти при помощи индивидуальной титановой пластиной изготовленной с помощью технологии DMLS.

Операция была назначена на ближайшие дни.

– Слава, ты же понимаешь, что тем деткам, которых мы встретили на проходной, недели две-три тут делать нечего? Давай я с ними переговорю, пусть поживут где-то, пока их отец не будет физически готов к посещению родными.

– А ты уверена, что у них здесь есть родные, ведь пришли они без старших сопровождающих? А если нет никого, тогда как?

– Я порасспрашиваю их. Ну, а если… – Ирина не успела договорить.

– Я согласен, пусть поживут у нас дома, – быстро принял решение Пандавов. – А там ты и определишься, те ли, не те ли эти Леви.

В итоге в семье Пандавовых поселились два очень непростых ребенка.

Здесь следует остановиться и рассказать о сестре и брате, которых эта мясорубка венных действий не пощадила так же, как Михаила, и превратила в крошево их детство. И если дальше в повествовании иногда будет звучать терминология современной войны, то это лишь отражение особенностей услышанных госпитальных исповедей, а не желание автора придать его рассказу налет особой важности и сокровенного знания речи участника боевых действий, тех кто «топтал войну». Поверьте, люди, которые прошли реальные бои, стараются не вспоминать все, что с ними связано. Только на ранних этапах своей реабилитации время от времени проскакивает тот или иной военный сленговый термин.

Брат и сестрёнка, проявившиеся в этой истории пациента и возникшие в нашем повествовании, напрямую объясняют соотношение случайностей и закономерностей происходящего. С одной стороны, сколько не бросай кости, «шесть-шесть» – редкая комбинация, особенно если она выпадает шесть раз подряд; с другой стороны, два шара, попавшие в воронку, должны встретиться по непреодолимой необходимости.

У Фиры и Льва – двенадцатилетних двойняшек – погибли родители. Погибли страшно, на их глазах.

После того, как от них отреклись не только соседи, но и близкие люди и дальние родственники, дети быстро повзрослели, стали хитрыми, расчетливыми, опытными игроками в жестокой схватке за жизнь.

Фира и Лев, может быть, ещё и от плохого питания, были щупленькими, малорослыми. Собственно, и папа с мамой размерами не отличались. Детишки росли очень сообразительными и живыми. Они много читали, родители их баловали и не скупились, вкладываясь в воспитание и образование детей.

Семья не приняла политику фашистского геноцида киевского режима. Родители, далёкие от политики люди, смели высказать в лицо нацикам своё возмущение всей абсурдностью состояния дел на земле, которая уже была под Гитлером, настрадалась, полилась обильно кровью и всеми возможными нечистотами и вновь была оккупирована, но уже своими недоумками.

– Ви адиёты! – кричала мать Фиры. – Вас немчура за людей не считала и не считает, а вы ихние кресты да молнии напялили! Вас и деды и внуки проклянут!

После того, как маму с папой долго мучили, били, жгли головешками из костра, их накачали монтажной пеной – и тела просто разорвало.

То же самое проделали бы и с детьми, но они спрятались. Соседи, знавшие всю эту страшную историю, на просьбы детей о хлебушке отводили глаза, а после прятались, как от прокажённых, – никому не хотелось разделить участь замученных.

Дети решили бежать в сторону российских позиций, благо они были относительно недалеко. Ребята научились прятаться, пробираясь по посёлкам ночами, есть отвратительные отбросы, воровать всё, что можно, и обменивать украденное на продукты. Многие местные жители просто так еды не давали, только за украденные или взятые из разбитых домов ценности, которые не успели украсть фашисты. И то – бросали объедки.

Вскоре Фира научилась просить еду так, что любые самые черные и зачерствевшие души оттаивали: несмотря на царившую вокруг грязь, она при первой же возможности умывалась, и её божественное личико сияло такой добротой, нежностью и кротостью, что она казалась оборванным ангелом, прилетевшим с небес на страшную войну спасать души. Не дашь сухарик – души не спасёшь!

Иногда детям даже попить было нечего. Вода и та доставалась с риском для жизни. Так в одном селе, абсолютно пустом и разрушенном, брат и сестра увидели целый колодец. Лев и Фира подбежали к нему и заглянули внутрь. На дне, заполняя всё пространство, лежал раздувшийся труп женщины и нестерпимо вонял.

Как Фира и Лев не подорвались на минах, как они не замёрзли, не стали добычей «птичек», не попались в руки садистам-хохлофашикам, этого не знает никто. Их вёл Бог!

Дети умели пролезть в такие щели в разрушенных подвалах, которые были недоступны взрослым. В этом была хоть какая-то гарантия безопасности, хотя под землёй жил ледниковый холод, скрючивающий руки и ноги.

Лёва действительно был львом. Однажды, выслеживая фашиков, которые могли недоглядеть за едой, дети спрятались в развалинах, переполненных кусками трупов людей, собак и кошек. Сумерки стали накрывать битый кирпич, листы кровельного железа, дырявые алюминиевые кастрюли и старинную зингеровскую швейную машинку, искореженную взрывом. Мальчик и девочка, как грызуны, выползли из подвала, в недрах которого провели тревожный день. С голодом они уже свыклись, но теперь он достиг состояния предсмертной боли, терзая кишки и поджилки.

Это было плохое село. Ни одной бабы фертильного возраста, одни древние старики и старухи. Но, добивая их прикладами, «светлые эльфы Зеленского» обнаружили, что бабушки запасливы – нашлось много консервов и солений.

Дети подкрались к окну. Из дома доносились радостные песнопения Верки Сердючки. Светомаскировка скрывала почти всё, но сквозь маленькую дырку в одеяле им открылась мерзкая картина. «Герои, которым слава», нажирались горилкой до изумления. Они глумились над стариком, заставляя его плевать на ордена своего отца. Седой грязный инвалид, с белыми, ничего не видящими обезумевшими глазами, никак не мог собрать слюну в пересохшем от страха рту и, дрожа всем телом, шевелил дёргающимися губами. Его пинали. Сморщенное лицо плакало без слёз.

Когда «веселье» улеглось, и «воины света» в разнообразных позах полегли, Лев велел сестрёнке ждать, а сам полез в дом за объедками.

В хате воняло, но тут был и запах тушёнки, сала и солёных огурцов, который буквально опьянил мальчишку. Он ухватил с собой всё, что мог, но потом вернулся. На полу лежала золотая зажигалка ZIPPO, мальчик схватил её, расплескал крепкий самогон и поджёг комнату.

– Бежим! – прошептал он сестрёнке, выскакивая из дома, и припёр дверь лопатой.

– Ты рехнулся! Сейчас они нас убьют!

– Бежим!

Начался пожар. Из дома выбегали горящие фашики, они орали, и их крики воспринимались детьми, помнившими муки родителей, как настоящая музыка. Если бы они знали Баха или Бальбастра, то непременно услышали бы ноты великих произведений в вое профессиональных убийц. Как зачарованные дети смотрели на фашистов, забыв о собственной безопасности. Где-то там, в горящем доме закончились муки и несчастного деда. Никто из хохлофашиков не спасся. Один за другим они падали факелами, как будто спирт в них служил главным горючим для чёрных садистских душ.

Дети побрели дальше. Крались по обочине. На ночной дороге в свете луны лежал мяч. Его присутствие в условиях войны было настолько неуместным, что ребята, нахохлившись и не веря своим глазам, подошли к нему. Это была голова. Оторванная голова улыбалась ртом с вырванными губами. Льва начало тошнить. Его вырвало желчью. Ничего другого в голодном желудке не нашлось.

Потом они долго сидели в кустах в яме, накрывшись от дронов железным кровельным листом; обнявшись, хранили последнее тепло. Накрапывал мелкий дождь, в ветвях лесополка посвистывал ветер.

Фира шептала брату:

– Я у тебя, как Герда, – никогда-никогда не оставлю. Пойду за тобой хоть к ледяной королеве на самый Север. Мы такие же, как Кай и Герда у Андерсена. Только Герда таких кошмаров не видела, их даже сказочник придумать не мог.

– А у Кая было ледяное сердце… Может быть, если бы у меня было такое, то я бы меньше боялся и жалел.

– Ты и так у меня самый храбрый и самый добрый!

– А ты самая красивая…

В сумерках, словно маленькие зверята, серыми тенями они стали пробираться дальше, прячась под небольшими ржавыми жестянками.

«Лисы», – подумал хохол-дроновод, чей разведывательный ФПВишник прочёсывал местность.

Дети дошли до квартала пятиэтажек с зияющими проёмами окон. Заходить внутрь пустых домов не хотелось: мало ли какая нечисть может таиться в продуваемых ветром квартирах. Когда они проходили мимо, часть многоэтажного дома обвалилась. Они очень испугались, но это была не воля людей, а издёвка проведения, обрушившего пронзённое снарядами ветхое здание именно в этот момент. Как листва, в воздух поднялся ворох бумаг с чертежами и печатным текстом. Кто трудился над их созданием?

Выбравшись из микрорайона двойняшки опять попали в деревенскую местность с частными домами. В некоторых из них наблюдались следы жизни. У сарая копошилась одетая в лохмотья женская фигура.

Голодные дети подошли ближе.

– Тётенька! – жалостливо завела шарманку Фира. – Тётенька, пожалейте сирот! Три дня ничего не ели! Кусочек хлебца, ложку каши не пожалейте!

Женщина повернулась к ним лицом или тем, что когда-то было лицом. Яркой сыпью в кровавых расчесах была покрыта вся шея, руки и голые ноги, кожа на которых сначала показалась красными чулками. Хриплым срывающимся голосом женщина заговорила.

– Тикайте, дити! И не ешьте, не пейте тут ничого. Тут зараза, хвороба! Вон, на горке институт. На нас опыты ставят. Всех деток украли, а мы все хворые тут, помираем!

Ребят охватил такой ужас, что брат и сестра, как воробышки, порхнули в сторону и побежали прямо по огороду.

– У них главный – Скот какой-то! Всех детишек забрал! – кричала им вслед женщина.

Дети преодолели еще несколько километров. На обочине дороги Лев и Фира заметили выгоревший до чёрного блеска автомобиль – украинский дрон с запрещённым всеми международными конвенциями зажигательным устройством догнал бегущую от войны семью: мужа, жену и двух детей. Останки их фигур угадывались за оплавившимися стёклами. Водитель – серая головешка, продолжал держаться за руль, но при попытке открыть дверь машины, труп покачнулся и рассыпался, дыхнув мелкой серебряной пылью. В поднявшемся облачке пепла растворились остальные пассажиры. Остался только остов машины, как победа железа над живым телом. От страха дети бежали так быстро, как только могли. Но сил оставалось немного.

Потом они долго ползли по полю сорняков. Новый район многоэтажек вырос на их пути, затем – промзона с бесконечными цехами и пустыми складами – разрушенными, сожжёнными, взорванными, полуразобранными на кирпичи. Пахло цементом, ржавым железом и нечистотами. Ветер переворачивал куски рубероида. Вокруг не было ни души. Как будто после апокалипсиса дети остались единственными выжившими на земле. Они зашли в громадное здание, пустое изнутри, вплоть до крыши, покоящейся на стальных переплетающихся конструкциях.

В крыше, обнажая низкое серое небо, зияла дыра, под ней, разбросанные в хаотическом порядке, валялись обломки самолёта. Двойняшки, уставшие и голодные, буквально рухнули на какие-то разбросанные под дырой тряпки. Они лежали и смотрели сквозь пробоину на это небо над войной. Как бы ни измучили, как бы ни растоптали, ни вывернули наизнанку землю – небо над ней остаётся прежним: рдеют кровью закаты, палит летом солнце, и немногие уцелевшие кузнечики стрекочут свою песню счастья; рассветы розовеют надеждами, веют прохладным ветерком, хотя в нём и прорастают запахи гари, нечистот и трупов. Так дети и заснули… Проснулись, когда начало темнеть.

Дальше шли по кафельному полу, по кускам железа. Вдруг один из листов железа прогнулся – и вместе с Фирой устремился вниз, в пропасть. Лев едва успел схватить её за руку и попытался удержать над образовавшейся бездонной ямой. Сестра повисла, крича над чернотой:

– Отпусти руку, – умоляла Фира. – Оставь меня!

Мальчик, судорожно сжав пальцы, держал сестренку на весу, как новорожденный крепко сжимает руку матери. Лист, на котором он лежал, начал сползать. Лев потерял равновесие и соскользнул вниз, в темноту, не разжимая правой руки.

Они упали вместе. Фира разбилась меньше, всё-таки она была ближе к полу. Лев сорвался с большей высоты. Его кости гулко стукнулись о пол подземелья. Паренёк не подавал признаков жизни, девочка нащупала его голову, мокрую и липкую от крови. Ранение в эту область даёт сильное кровотечение, и оно не сразу останавливается. Фира обмотала голову Льва обрывком ветхого подола и устроила её у себя на коленях. Так девочка просидела долго. Постепенно её глаза привыкли к темноте, а Лев заворочался и очнулся.

Они оказались в коридоре, который разветвлялся во множество сторон. Как ни пытались Лев и Фира, вылезти обратно в ангар оказалось абсолютно невозможно.

В одной из хат дети украли фонарик, так что остаться в полной темноте они не опасались и, взявшись на всякий случай за руки, пошли вглубь коридоров. Фонарик периодически пришлось включать. В основном, они экономили батарейки и двигались почти на ощупь.

Множество часов дети блуждали в лабиринте коридоров и пустых комнат. Повороты сменяли повороты, в некоторые коридоры вели открытые тяжёлые стальные двери. Свет откуда-то сочился, но источник его оставался загадочным.

Темнота сгущалась. Ни один звук не нарушал тишину. Захламлённость исчезла, всё было достаточно чисто, если не считать многомесячного слоя пыли на бетонном полу.

Некоторые из помещений оказались забиты оборудованием, станками или их деталями, но, в основном, – гулкое эхо, пустота, темень: ни шороха, ни вздоха вокруг. Даже слой пыли утончился.

В очередной раз, включив фонарик, дети обнаружили, что от каких-то глобальных сотрясений одна из могучих стен коридора рухнула, и за ней открылись ряды ящиков. Приглядевшись к маркировке, дети увидели свастику – ящики хранили оружие; некоторые, с открытыми крышками, поблёскивали автоматами в засохшей смазке.

Сколько они блуждали по подземелью и где вышли, никто не знает. Хорошо, что воду нашли и наполнили ей немецкие фляги. Лев обнаружил для себя ещё один артефакт – фашистский кинжал. Это был родной брат гольбейна, найденного в детстве механиком самолётов Алексеем Сергеевичем Крёстным. Больше Лев никогда с гольбейном не расставался. За время всех злоключений у них собралась вот такая коллекция трофеев: две фляги, фонарик, зипповская зажигалка и эсэсовский кинжал гольбейн.

Время шло, и однажды, когда, бродя в полной темноте (батарейки у фонарика давно сели), не веря своим глазам, дети увидели свет, – их путешествие по подземному миру закончилось.

Вновь продолжились скитания на ветру и под дождём. Мимо пугливо пробежал потерявшийся пёс и заглянул в глаза, надеясь если не на кусочек чёрствого хлеба, то хотя бы на ласковый взгляд человека.

Как сразу обостряются все чувства! Как хочется жить и видеть, как пробиваются на земле робкие полевые цветы: их почти незаметно, но изголодавшееся по нежности и покою сердце мучительно просит остановить на них взор.

Все ближе подступала передовая. Слышались разрывы, постоянный рокот беспилотников, но двойняшки твёрдо решили перейти на другую сторону фронта – тут была только одна смерть.

В лесополке они наткнулись на разбитую и исковерканную дронами бронемашину; на её крыше, под «мангалом», плотно присыпанным сгоревшими ветками, образующими «шалаш», решили заночевать. Через полчаса дети поняли, что под ними, под днищем их убежища, кто-то есть. Это было так страшно, что брат и сестра затихли совершенно. По доносившемуся до них снизу шёпоту, дети поняли, что под днищем прячутся солдаты из большой России.

Ночью из-под броневика выползли бойцы: один тащил другого, видимо, тяжело раненого в ногу. Внезапно появились ещё солдаты, о чём-то начали тихо говорить с их «нижними соседями». До Фиры долетели лишь отдельные слова, смысл которых она не понимала: направление, располага, желтая зона, открытка. Дальше вся группа военных двинулась в направлении российских позиций, помогая раненому и его уставшему спасителю. Вероятно, дорогой читатель уже догадался, что к своим возвращался Иван Николаевич Крепкий – будущий пациент военного госпиталя.

Дети невидимыми тенями поползли за ними на большом расстоянии. За время своего выживания в этих нечеловеческих условиях они научились ходить и ползать тише мышек. Так они добрались до позиций российской армии.

Фира решилась первой выйти из укрытия.

– Ты не ходи сейчас за мной, спрячься, – шептала она Лёве. – Меня скорее пожалеют: я – красивая девочка. Потом я о тебе расскажу, а пока для тебя еду воровать буду!

Так и сделали. Появление на позиции маленькой хорошенькой девочки бойцы восприняли как явление ангела в чистилище. Потом она рассказала о брате.

Несколько раз, боясь за детей, пытались отправить их в тыл, однако боевая обстановка не давала такой возможности. Но поиски через друзей их родственников уже начались.

И вот однажды к ним в часть пришёл боец, грузный мужчина с добрым и печальным взглядом. Это был Михаил – известный в соединении дроновод, с позывным «Мастер», ликвидация которого была мечтой украинских боевиков. От «птичек» Мастера не удавалось уходить ни одной вражеской технике. На счету мужественного дроновода был практически весь натовский «зоопарк»: «Леопарды» (немецкие танки Leopard), «Росомахи» (польские БТР Rosomak), «Волкодавы» (британские бронеавтомобили Wolfhound), «Мастиффы» (британские бронеавтомобили Mastiff). Не поздоровилось и «Абрашке» (американскому танку «Абрамс» (Abrams).

Михаилу как-то рассказали о детях, чудом добравшихся на передовую и пригретых бойцами подразделения. Он заинтересовался, так как болезненно искал пропавших двойняшек своих дальних родственников, замученных нациками. Вот уж, воистину! Неисповедимы пути твои, Господи! Найденные дети оказались его троюродными племянниками!

Бумаги на усыновление гуляли по начальству несколько месяцев. Если бы не участие очень большого чина, восхищённого боевыми успехами и новаторскими техническими предложениями Михаила, ничего бы не получилось. Наконец судьба улыбнулась им, и они стали одной семьёй! Удалось получить на ребят российские паспорта: хитрюга Фира уверила всех, что им уже по 14 лет, просто они очень маленькие – такая конституция им досталась от родителей, а документов у них никаких не сохранилось. Несколько раз Михаил пытался их эвакуировать на территорию российского приграничья, но они каждый раз исхитрялись убежать и вернуться к нему: натерпевшись ужасов войны и обретя родную душу, они боялись оторваться от него хоть ненадолго.

Так и жили-воевали: дроновод Михаил и его маленькое семейство. Фира и Лев очень полюбили своего нового отца. А он всё свободное от службы время проводил только с ними. Молчун, он все свои мысли, всю любовь передавал им взглядом, и они понимали его без слов. Необходимые друг другу люди сплелись душами, как деревья корнями.

Прошло недолгое время счастья, и боги опять возревновали. Хохлятский дрон высмотрел Михаила. После взрыва эвакуировал его в госпиталь фельдшер по фамилии Шембель.

Вот такие дети, с такой непростой судьбой стали жить в семье двух профессоров, принимавших участие в лечении и возвращении к человеческой жизни их обретенного отца. Сказать, что они были трудными детьми, это значит, ничего не сказать.

В основном, отношения складывались очень хорошо. Они вместе читали вслух и перечитывали то, что дети привыкли слушать дома: Андерсена, братьев Гримм, Лва Толстого. Много раз перечитывали «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. Потом начали расширять библиотеку. Зазвучали Катаев, Паустовский, Горький, Гайдар, Грин, Божов. Нет детских и взрослых писателей. Если писатель только детский, значит, он воспринимает детей, как примитивов, а это не так. Есть произведения, которые детям читать не надо, чтобы они не стали до времени взрослыми, не надо воровать у них детство. А тут детство закончилось при гораздо более драматических обстоятельствах, чем литературные изыски. А сказки полезно читать и взрослым, и старикам.

Но иногда эту сказочную арттерапию детской психики, мягко проводимую Пандавовым, взрывали поступки или воспоминания детей – они зачастую приводили мудрого и твердого в общении с коллегами и учениками профессора в замешательство, даже ставя порой в тупик.

Например, однажды не получив седьмой конфетки, Фира легла в гостиной на пол и медленно поползла к Святославу Валерьевичу и Ирине Валентиновне. Как можно ползти, спотыкаясь, – не доступно воображению, но девочка проделывала именно это.

– Подайте Христа ради! Неделю во рту маковой росинки не было! Вы же добрые! Не оставьте сироту! Бог вам зачтёт! Умоляю! Не оставьте ребёнка помирать! Смерть в глаза вижу! Спасите от гибели неминучей! – запричитала Фира тоненьким голосом и рухнула лицом на пол, протянув руку. Лев смотрел на этот перформанс, перешедший в инсталляцию, с пониманием и уважением. Этот трюк не раз спасал им жизнь.

Или рассказ детей о том, как однажды им удалось добыть себе пропитание, обворовав беспомощную бабушку.

Со старухой в грязном ватнике они встретились возле её полуразрушенного дома, где она пряталась в подвальчике под гаражом. Дети пристали к ней с жалобами и просьбой поесть. Напуганная до смерти старушка накормила их. За два дня пребывания в её доме пожилая женщина многому научила двойняшек: тихо-тихо красться по земле; укрываться железом от тепловизоров, размывая свои контуры; различать растяжки и минные поля; не подбирать брошенные предметы, в которых могла таиться ловушка; не переворачивать покойников. Она уже знала много, на её глазах погибло множество людей.

Бежали от неё Лев и Фира, когда она спала. Они украли у старушки столько еды, сколько смогли унести.

– Она всё равно умрёт. Она никуда не идёт, а тут все умрут. Вот доест свои запасы и умрёт, а нам на несколько дней хватит. Нам надо выжить и отмстить за родителей, – убеждала себя в своей жизненной правоте Фира…

– Вряд ли вы могли много нести с собой еды… – попытался еще как-то оправдать этот поступок Святослав Валерьевич. – Ну, закончилась еда. Что же вы ели дальше?

– А мы зубы меняли на еду! – ответил Лёва. В его голосе и взгляде, повороте головы чувствовалась некая гордость за такое, по его мнению, взрослое решение проблемы.

– Это как? – ужаснулась Ирина.

– Очень просто. Зубы-то – золотые. А Фирка рассказывала всем, что наша бабушка, умирая, велела ей забрать её последнее достояние. Украинки пускали слезу, но золото брали, а нам давали какие-то продукты.

– Подождите, подождите! Какие золотые зубы? Откуда?! – ошеломленно спросил профессор. Он даже не представлял, что ему придется сейчас услышать историю, сродни сказкам братьев Гримм.

В то время, когда двойняшки блуждали по подземелью, они наткнулись на комнату, почти пустую. Приглядевшись к полу, заметили, что он усеян тщательно обглоданными человеческими костями. Вот – рёбра; вот – позвоночник, а тут – череп.

Напротив, за железной дверью, вдруг послышался шорох. Дети застыли в ужасе. Дверь стала со скрипом открываться. Какие чудовища таились в катакомбах на дне мира?

Дверь открылась полностью. За ней стоял жёлтый, сгорбленный скелет в форме немецкого офицера времён Великой Войны. Ослеплённый светом, он щурился на детей. Не сразу стало понятно, что это измождённый старик, редкие длинные седые волосы которого свисали из-под фашистской фуражки.

– Детишечки! – зашептал доходяга. – Мне вас сам Бог послал! Бог Миколу любит! Я людей долго не видел. Не убегайте. Тут бежать некуда. Всё равно заблудитесь, а у меня есть вода. Тут подземный источник бьёт. Немцы всё продумали. Бог Миколу любит! Я вам всё расскажу. Вы, ведь всё равно никому не скажете. А я всё расскажу. Я долго не разговаривал. То есть разговаривал сам с собой, с Миколой.

Лев и Фира сразу не поняли, что перед ними сумасшедший.

– Микола на фронт не хочет, – продолжал бубнить дед. – Бог Миколу любит! Он не даст в Миколу стрелять. Микола с двумя товарищами сюда заполз. А тут немцы всё для него сделали, приготовили. Консервы только все испортились, а вода есть. Бог выбрал Миколу! Мой Бог кресты любит. Это его кресты, мой Бог такие кресты любит. Это тайна.

Дети заметили, что все стены покрыты выцарапанной на бетоне свастикой. На всех запасах у Миколы такие кресты.

– Их Бог мне приготовил. Мой Бог! – шептал сумасшедший, перебирая в руках какую-то снедь. Он прошёл два шага и сел на пустой ящик, голова старика сразу же свесилась почти между его колен, но и оттуда слышался шёпот. – Бог разрешил Миколе человечину есть. Это – Остап и Сэмэн, приятели мои, друзья. Они тоже дезертиры. Но Бог выбрал Миколу! Я их засолил… экономил… но они кончились... А тут вы. Бог Миколу любит! Кончится война, Микола выйдет из подвала. Он богатый!

– Какой же ты богатый? – неизвестно почему спросила Фира.

– Бог Миколе злата дал! Пуды! Пуды! Пуды!

– Ну и где твоё золото? – не унималась Фира.

Микола встрепенулся, оживился, если такое можно сказать о полумертвеце, обтянутом жёлтой кожей.

– Не верите? Я вам покажу! Я вам его даже дам. Вы всё равно уже мои.

Дезертир поплёлся за дверь. Лев двинулся за ним, но Фира его удержала.

Внезапно Микола стал кидать из-за двери горсти каких-то металлических кусочков. Может быть, гайки? Он набросал их много.

Не дожидаясь, когда старик закончит свои раскопки, Фира толкнула Льва к двери и налегла на неё сама – с наружной стороны она заметила запор. Микола рванулся к двери, но было уже поздно. Дети закрыли её и защёлкнули засов.

Жуткий вой раздался из закрытой комнаты.

– Не запирайте меня! Отсюда другого выхода нет. Я тут умру! Микола жить хочет! Микола на войну не хочет! Бог! Сделай что-нибудь! Дети, выпустите! – он выл и выл… Откуда только силы взялись! Потом он стал скулить, и слов было уже не разобрать…

Дети, надолго застывшие, наконец, стали приходить в чувство и огляделись – по полу были разбросаны золотые зубы. Окончательно они очнулись нескоро.

– Мы должны всё это собрать, – размышляя, сказала Фира и снова огляделась.

– Ни за что! Такая гадость! – вздрогнул Лев.

– Это – хлеб. Мы будем менять золотые зубы на хлеб или сухари.

– Скорее нас за них убьют.

– Мы не будем показывать все. Скажем, это бабушкины.

– Всё равно убьют.

– Я сумею. Я – актриса.

Копаясь среди человеческих костей, они набрали больше двух килограммов золотых зубов, припасенных фашистами со времен Великой Отечественной войны.

От этого рассказа мурашки побежали по спине профессора.

Довольно неожиданно Фира встала и гордо, с какой-то скрытой радостью заявила.

– Вы не думайте, мы у вас не бесплатно живём. Мы за всё вам заплатим. Мы богатые.

– Вы полезете после войны с нами под землю? Дойдём до убежища людоеда? Он, должно быть, уже сдох, – подхватил её тему Лёва.

– Ни за что! И вам не советую! Это плохое золото. Это золото из немецких концлагерей. Никому в мире оно не принесёт ни радости, ни счастья! – профессор и Ирина посмотрели на детей с каким-то отчаянием.

– Вы говорите глупости! Золото не может быть плохим – оно нам жизнь спасло, – пробурчал Лёва.

– Золото само по себе имеет власть сводить с ума. Самое неприятное, что оно прямо сейчас властвует над умами многих. Где-нибудь – в подземном бункере, или на собственном золотом острове в океане, или в офисе на сотом этаже небоскрёба – сейчас сидит такой же Микола-людоед, сидит и рассчитывает шансы погубить, сожрать миллионы людей за миллионы долларов для себя. И он чувствует себя в безопасности, а на самом деле – такой же сумасшедший дезертир.

– А может война начаться здесь?

– Нет. Что вы! Мы далеко от фронта.

– А вы, Ярослав Валерьевич, оказывается, – глупый. Наши родители тоже говорили нам, что мы в безопасности. Но в мире взрослых всё неожиданно ломается. Вы же рассказывали нам, что это не первая война. В любом месте, в любое время вы поссоритесь и выжжете всё вокруг. И тогда – золото поможет нам выжить. Мы умеем прятаться, а вы – нет!

Профессор не знал, что ответить.

Шло время. Недели через две двойняшки стали настойчиво проситься посетить в госпитале Михаила. Но это мероприятие пришлось снова отложить – у него в послеоперационном периоде отмечалась сиалорея (повышенное выделение слюны) из послеоперационной раны, которая способствовала формированию слюнных свищей в подчелюстных областях с обеих сторон.

К третьей неделе послеоперационного периода слюнотечение прекратилось полностью, свищи самостоятельно закрылись. Кожный лоскут во рту полностью прижился. Контрольное КТ-исследование подтвердило правильное положение индивидуальной титановой пластины и аутокостного трансплантата.

После операции произошло быстрое увеличение минеральной плотности аутотрансплантата, повышая его прочность.

Благодаря стволовым клеткам жировой ткани (открытым когда-то Пандавовым), восстановление шло быстрее, а когда была подключена электротерапия (тоже одно из изобретений Святослава Валерьевича) – процессы регенерации ещё более активизировались.

Выбранная тактика работы сформированной врачами реабилитационной бригады себя оправдывала.

Можно было думать об оформлении пропусков на посещение Михаила.

Но поскольку операции шли поэтапно, то реабилитация пациента занимала много времени.

Для Пандавова и Полезновой это означало, что общение со своими новыми домочадцами будет продолжаться. Это их радовало. Отношения сменились с официальных на более простые и сердечные.

Двойняшки почти забыли детские семейные игры, и Ирине вновь пришлось на практике вспоминать все свое общение с сыновьями и внуками. Пандавов охотно поддерживал добрые семейные традиции. Им очень хотелось окутать детей сердечным теплом, которое напрочь из их душ выгнал холодный ветер войны. А началось всё с простого смеха. Святослав Валерьевич вспомнил, как в институте на собраниях группы по праздникам девчонки-однокурсницы играли в «спички-брички-ящики-хрящики».

Профессор раздал слова. Фира должна была сказать: «Спички!». Ирина: «Брички!». Святослав: «Ящики!». Лев: «Хрящики!». Дети насторожились, но пошли на эксперимент. Когда все они произнесли эти слова одновременно, раздался оглушительный звук: «Я-А-пчхи!!!».

– Будьте здоровы! – вежливо отозвался профессор. Секунду все молчали, а потом легко и по-детски захохотали.

Это глупое, но искреннее занятие по воспроизведению слов и звуков сняло напряжение и сблизило всех. С тех пор к ним прилипли смешные прозвища: Святослав стал Ящиком, Фира – Спичкой, Ирина – Бричкой, а Лев – Хрящиком.

Много раз посещали театры и концерты. Особенно любили органную музыку и джаз.

Играли в лото. Эта медленная тихая русская игра успокаивала брата и сестру.

– Ни одно горе не длится вечно. Прежде всего, не делайте ничего, чтобы продлить его. Сделав этот простой первый шаг к его окончанию, вы пройдете половину пути, – говорил за игрой Святослав Валерьевич. И взрослые дети прекрасно понимали его.

 

***

Ирина прекрасно готовила и радушно откармливала двойняшек. Но тема голода и борьбы за выживание в кошмаре войны, с которым им пришлось столкнуться на своем опасном пути, казалось, не покидала детей. Периодически она прорывалась всплесками воспоминаний, вырываясь наружу из глубин памяти.

– Большое спасибо! Всё очень вкусно! – как-то сказал Лёва, выходя из-за стола. Помолчал, а потом добавил: – Здорово, что уже нет нужды шариться по разрушенным домам в поисках еды. Знаете, Ирина Валентиновна, в одном разрушенном посёлке мы нашли ход в подвал. Внутри было почти абсолютно темно. Очень пахло плесенью. Сначала в темноте мы ничего не видели, а потом, когда глаза попривыкли, то в середине небольшого зала заметили, что кто-то сидит. Честное слово, показалось, что опять там мертвец. Прислушались и поняли, что это непонятная «тень» что-то шепчет: «Если такое, то как же? Если так можно, тогда уж… Что уж тогда… Тогда уж… Что уж… Всё тогда… Тогда уж всё… Если такое, то как же? Если так можно, тогда уж… Что уж тогда…» – этот шёпот буквально стелился и стелился по полу подземелья. Так опавшая листва шелестит под ногами.

– Я тогда подумал, что это было какое-то причитание или страшное заклинание, или молитва, – вздохнул Лев и продолжил: – Но голод тогда был сильнее ужаса.

– Правда, правда, – поддержала Льва Фира. – Я когда поняла, что старик живой, стала его упрашивать подать сиротам, которые «месяц не ели досыта, три дня маковой росинки во рту не было». Но он на нас не сразу внимание обратил. А когда до него достучались, то он зашептал:

– Детишки… Детишки берите всё… Там в углу – консервы. Берите всё… Мне уже не нужно… Если такое, то как же? Если так можно, тогда уж… Что уж тогда… Тогда уж… Что уж… Всё тогда…

– Мы нашли его консервы и, действительно, забрали всё, что смогли унести, – совершенно спокойно, неэмоционально говорила Фира. – Стыдно? Не было стыдно… Просто не смогли ничего оставить. Там были и тушёнка, и каши с мясом, и паштет. Голод делает своё дело. Голова уже не работает. Голод съедает всё. Ни одно живое чувство не спасётся от его жёлтых острых зубов. Мы тогда объелись. Я помню, как нас рвало с невыносимой болью, выворачивало наизнанку. Так может рвать колючими сосульками. А ещё такое чувство ледяного страха!

– Вы, наверное, думаете, что мы такие злые и бессердечные? – обратился Лёва к Ярославу Валерьевичу. – Всех слабых обирали, последнее отнимали? А что нам было делать? Нас самих постоянно хотели сожрать!

– Как это?! – вскликнул Святослав, нарушив видимое спокойствие, которое профессор пытался сохранить, слыша эту исповедь ребят.

– Да так это! – в тон ему отреагировала Фира, и поведала еще одну жуткую историю.

Как-то в своих военных скитаниях, пробираясь по лесополкам, двойняшки вышли к селу, с прилично сохранившейся цепочкой огородов, редкими следами разорений и грабежей. Было тихо, только изредка слышалось квохтанье и кудахтанье кур. Сам местный жилой люд будто ожидал чего-то и на улицу не показывался.

Дети крались вдоль стены сарая, хотели подползти ближе к дому, и вдруг их схватили «за шкирки». Повернувшись, как могли, почти подвешенные в крепких руках, детишки-воробьишки увидели доброе круглое лицо полной пожилой, но очень сильной женщины.

– Внучики мои! Откуда же вы такие хорошенькие? А отощали-то как!

Женщина надёжно, но мягко приобняла их и увлекла к высокому, солидного вида дому. Они и оглянуться не успели, как оказались в большой светлой комнате: красивые стулья стояли у стен; на широком столе – хрустальная ваза с конфетами.

– Я сейчас вас накормлю! – пела женщина-старушка. – Молочка нет, а компотиком из сухофруктов побалую. Только с голодухи не налегайте, а то животики заболят.

У слабых от постоянного голода детей закружились головы, а полная старушка с невиданной сноровкой накрыла стол. Поставила картошку с тушёнкой, огурцы с огорода, налила компот, и даже отрезала по ломтику сала.

Не спрашивая ни о чём, двойняшки принялись есть, торопливо и боязливо. Они поели. Бабушка, суетясь, выпроводила их из-за стола, подталкивая детей к чуланчику, притаившемуся за печкой.

– Идите туда, детки, – она широко и ласково улыбалась, – чужие люди придут. Спрячьтесь от них. Мало ли что надумают. Сидите тихонько. Поспите, и всё будет хорошо! – и она опять по-доброму улыбнулась.

Дети спрятались в чулан. Старуха дала им воду и большой ночной горшок. В чуланчике был мягкий матрас и одеяла – уставшие дети забылись тревожным сном.

Через некоторое время комната начала наполняться незнакомыми людьми в камуфляже. Началась пьянка. У «героев, которым слава» так удушающе пахли ноги, что дети стали задыхаться в маленьком чуланчике.

– Москаляку на гиляку! – слышалось из комнаты. – Москаляку на гиляку! Кто не скачет – тот москаль!

Дальше мужики просто запели украинские песни, но больше всё – Верку Сердючку.

Вдруг Лев и Фира услышали сквозь шум пьяного гвалта змеиный шёпот:

– Свеженькие… Дорого тебе встанут – самый тот возраст, – пел голос старухи.

– Не жмись, такого товара сейчас бохгато, – прохрипел сорванный мужской голос.

– Дёшево не отдам. Стволовые в самом соку. Сам лови, если умеешь!

– А они не сбегут? – усомнился Сиплый.

– Куда там. Голодные как зяблики. Отъесться останутся. Никуда не денутся. И запирать не надо, а то обеспокоятся.

– Смотри!

– Смотрю.

Детки притихли.

– Лёв! – прошептала Фира. – А ведь это – ведьма пряничного домика! Она нас сожрёт!

– Да что ты говоришь! Какая ведьма? Сказки какие-то.

– Нет! Это они про нас говорили.

– А что говорили?

– Не знаю, но бежать нам надо.

– От еды?

– От беды! Убьют нас!

Две крохотные тени проскользнули на крыльцо и по огородам, по кустарникам, стали удаляться от «гостеприимного» домика.

Тут они услышали звуки погони. Старуха и Сиплый бегали, рыскали по их следам. Дети спрятались под досками разрушенного сарая, который ещё не успели пустить на дрова.

– Дурра! – хрипел Сиплый. – Я по органу из тёплых разодранных трупов хозяевам доставляю; шкурой рискую. А ты два полных набора ливера упустила! Говорил, надо запереть! Отъедятся! Отъелись! Ищи их теперь ночью! Дуррра! Негодная!

– Я думала, они напуганные! Из рук ели! Может, ещё найдём!

– Конечно, искать будем! Такое мясо! Пальчики оближешь! За них столько зелени у англичан можно взять. Вон Скот скупает!

Тут мы не впервые сталкиваемся с предприимчивым последователем Киплинга, гордо несущим «бремя белого человека» и утилизирующим аборигенов.

Преследователи прошли мимо.

– Я же говорила! Людоеды, – прошептала Фира.

– Почему все хотят нас сожрать? – спросил Лев.

– Мы ценные, – отозвалась Фира. – Мы пока живы, а там, где смерть, живые – ценные.

– А зачем им мясо на зелень менять?

– Для приправы!

– Они ещё скот какой-то скупают!

– Пусть! Нам бы выбраться…

Когда погоня удалилась в сторону, они пустились наутёк по тёмной обочине дороги.

Опять профессор не смог ничего ответить этим, уже увидевшим кошмар военной жизни, детям.

Часто Фира повторяла: «Вы счастливые! У вас тепло, и есть вода».

В одну из ночей все проснулись от страшного крика Фиры. Ирина и Святослав кинулись в комнату детей.

Фира сидела, вся в слезах, и крепко обнимала Лёвушку.

– Мне приснилось, что я тебя потеряла! – всё повторяла и повторяла Фира.

Настал день, когда двойняшки пошли в школу, и, казалось, что их жизнь входит в мирное русло. Но как-то, вернувшись из школы, Лев, несколько смущаясь, спросил Пандавова:

– Святослав Валерьевич, мы с Фирочкой всё думаем, а почему вы нас пригласили пожить у вас? Почему вы нам помогаете? Мы что, вам понравились?

– Конечно, понравились! Такие шустрые!

– А чем?

– Всем.

– Но мы же с Украины, а Украина сейчас вам враг, – не унимался Лёвушка, – так один мальчик нам в школе сказал.

– Почему же враг?

– Хохлы вас убивают! – почти вскрикнул Лев.

В этот момент подошла, услышав начало разговора, Фира.

– Левая рука может быть врагом правой? – спросил уже у обоих профессор.

– Нет.

– А мы растём из одного корня. Средняя генетическая парадигма идентична. Короче – братья мы!

– Так как же может брат убивать брата? – вступила в разговор подошедшая Фира.

– Ещё как! В Египте брат Сет убил брата Озириса. В Библии Каин убивает брата Авеля. У викингов один брат отталкивает лодку без вёсел, в которой остался другой брат, и отправляет его на гибель в бурное море. В Индии братья Кауравы воюют с братьями Пандавами. Нет народа без подобного эпоса! А в жизни это встречается ещё чаще. Почти в любой группе людей есть хорошие и плохие: кто-то – за, кто-то – против; кто-то беленький, кто-то чёрненький; темнее – белее; более – менее.

– Так кто же победит?

– В легендах побеждает тот, кто прав. В жизни – по-разному, – грустно констатировал Святослав.

– А как так получилось?

– Просто на Украине сейчас оказалось больше нехороших или обманутых фашистской идеологией людей… Да вы и сами все видели.

Отношения двойняшек со Святославом с Ириной потихоньку наладились. Пандавовы вместе с детьми часто навещали в госпитале их приемного отца, который понемногу шёл на поправку.

Иногда к ним приезжали погруженные в свою отдельную жизнь и свои заботы сыновья Ирины – работа по внедрению метода Пандавова по лечению ряда заболеваний с позиций влияния на условный адаптационный патологический вегетативный рефлекс успешно подходила к завершению. Брат с сестрой с интересом наблюдали, как одно дело в интересах больных объединяет совершенно разных специалистов. Им хотелось учиться, у них это получалось – сказывался боевой характер и опыт выживания при любых обстоятельствах.

Когда-то запуганные жизнью Лев и Фира стали более откровенными в общении.

В психологической реабилитации детей большую роль сыграла кошка. Бурманская кошка Веста-Эрби обладала внешностью киноактрисы: у неё были непередаваемо-прекрасные золотистые глаза, напоминающие дивный драгоценный камень, блестящие и глубокие как вселенная; шёрстка – гладкая, как китайский шёлк, мягкая, как цыплячий пух, золотистая и чуть рыжеватая – была всегда тщательно вылизана и причёсана.

Немногочисленные гости, посещавшие дом Святослава Валерьевича и Ирины Валентиновны, прежде всего уважительно здоровались с Вестой, как истинной хозяйкой дома. И она воспринимала поклонение как должное, удовлетворенно передвигаясь с грацией богини. Кошечка, действительно, считала себя главной в доме, главой семьи, местной достопримечательностью и звездой.

– Ты моя хорошая! Красавица! Умница! – начинали гость или гостья.

И «красавица и умница» демонстрировала, что всё сказанное соответствовало истине, и давала себя погладить.

Веста была верным компаньоном в любых делах. Она сопровождала хозяев во всех их походах по дому и понимала, что нужно хозяину или хозяйке ещё до того, как они, задумавшись о чём-то, осознавали это сами. Кошечка лечила своих подопечных, укладываясь на больное место, сочувствуя, обмурлыкивая, затягивая в гипнотическую ауру любви. Если кто-то работал за письменным столом, она садилась на соседний стул и изображала музу. А может быть, она и была этой музой? Когда готовили еду, Веста мудро следила за соблюдением ГОСТА и технологии, и добавлением ингредиентов. Когда Святослав Валерьевич играл на гитаре и пел свои городские романсы, внимала им, как настоящий меломан, строгий ценитель и критик.

Первая, к кому бросились дети, переступив порог квартиры Пандавовых, конечно, оказалась Веста. Она дала себя погладить и сняла напряжение и стеснение Фиры и Льва, позволив им не глядеть в глаза новым людям, взявшим на себя опеку о них.

Двойняшки тут же принялись общаться именно с кошкой, и именно ей, как хозяйке дома, выражать свою настороженную благодарность. Почувствовав неловкость и ободряя новых «котяток», кошка стала их постоянной спутницей, наставницей и, практически, тенью. В заботе о детях Веста не знала усталости. Когда детям снились кошмары из их военной жизни, кошка ложилась на голову спящего ребенка и защищала, забирая в себя всё его беспокойство и страхи. Потом через какое-то время уходила в сторону и долго тщательно вылизывалась.

Одним из самых счастливых моментов совместной с детьми жизни стала встреча Нового года. Специально для посещения концертов и театров Ирина сшила для Фиры платье принцессы. За пару дней до праздника все четверо пошли на «Ёлку для взрослых». Так в городе называли новогодний концерт Малого оперного театра, возникшего как любительский коллектив и скоро ставшего высокопрофессиональным. Актёры с молодыми прекрасными голосами, вышколенные режиссёром, могли ещё и потрясающе танцевать. Хореография была новой, задорной. Святослав и Ирина часто ходили в этот театр и хотели «угостить» детей актерским талантом, которым так сами восхищались.

Здание филармонии стояло в древней крепости, возвышавшейся над городом. Вчетвером они прошли по скверу, обрамлённому старинными зданиями, открытому на Волгу, на заволжские дали и бескрайние заснеженные поля. Сквер украшала зимняя иллюминация – то ли дворцы, то ли гигантские кокошники русских красавиц, переливающиеся, как бриллианты, как ледяные драгоценности. Дети были в восторге!

Запах филармонии, запах театра всегда будоражил Пандавова. В раздевалках царило радостное возбуждение, знакомые приветствовали друг друга. Пандавовы встретили также несколько друзей из врачебной среды. Наконец, все расселись в партере, и представление началось.

Режиссёр придумал забавный сюжет, в котором он никак не мог отрепетировать финал концерта. Он сам вышел к публике при ещё не поднявшемся занавесе, и смущённо объявил: «Мы начинаем наш концерт! Вернее, мы начали бы наш концерт, но в силу предпраздничной неразберихи, мы, к сожалению, не закончили репетировать выход Деда Мороза».

Тут же на сцене произошла «репетиция». Режиссёр остался недоволен игрой актёра изображавшего седобородого персонажа, и всё-таки начал представление, обещав «отрепетировать» всё за кулисами.

Песни и танцевальные номера были подобраны так, чтобы каждое выступление будило в памяти целый пласт воспоминаний и ассоциаций: арии из оперетт Штрауса и Кальмана, отрывки классических пьес, песни пятидесятых и шестидесятых сменяли друг друга, вызывая восторженные овации. Певцы и певицы смешивались с танцевальным коллективом, становились его участниками. Актёров было немного, но каждый со своим лицом и искромётным талантом.

В конце режиссёр совсем загрустил из-за неудач в подготовке финала, но на сцену вышел «настоящий» Дедушка Мороз и торжественно поздравил всех с праздником. Зал ликовал!

Выйдя из здания филармонии, наша четвёрка ещё раз прогулялась по новогоднему скверу, вышла из ворот крепости на старинную центральную улицу города, расцвеченную огнями, вызвала такси и вновь оказалась в своей просторной и уютной квартире.

Дети долго не могли успокоиться. Красавица Фира, обладавшая ещё и великолепным голосом и музыкальным слухом, напевала отрывки из оперетт Кальмана. Получалось это у неё на удивление профессионально. Они смеялись, аплодировали ей, и Фира тут же заявила о своём намерении стать певицей. Святослав Валерьевич про себя порадовался, что маленькие люди начинают оттаивать.

На следующий день они вместе наряжали ёлку. У Пандавова сохранились ещё советские игрушки из тончайшего блестящего стекла: шары с рисунком, звёзды, фигурки эскимосов, домики. Всё это требовало величайшей осторожности и превращало украшение ёлки в медленное священнодействие. Были игрушки из ваты, осыпанные блестящей стеклянной пудрой: лыжники, снегурки, олени. Некоторые ёлочные игрушки остались ещё от прабабушек и прадедушек, живших до революции тысяча девятьсот семнадцатого года, – розетки с цветочками, покрытые сусальным золотом. Этот «привет» из царской России смотрелся как настоящая реликвия. Сверху повесили гирлянду с разноцветными лампочками и переплели всё ёлочным «дождиком» из тонкой длинной мишуры. На вершину водрузили дутый из стекла шар со шпилем, и ёлка окончательно стала напоминать сказочную башню.

Все немного устали, но ситро с пирожными быстро вернуло им силы и развеселило.

Вот и наступил день праздника. Ирина с Фирой приготовили к самой встрече Нового года традиционное оливье; утку в яблоках, которая одуряюще ароматно пахла на весь дом; редьку со шкварками; нежнейший форшмак с орехами; гефилте фиш – фаршированную щуку; напиток из слив с мёдом и десерт из чернослива, фаршированного измельчённым в ступке грецким орехом в сметане, взбитой с сахаром и украшенный в розетках взбитыми сливками.

– Форшмак, как у моей мамы, – прошептала Фира, голубые глаза её увлажнились и заблестели, но ни одной слезинки не покатилось по белым щечкам.

Они сели за стол ещё до двенадцати. Проводили старый год. Святослав и Ирина – шампанским, дети – ситро. Выслушали приветствие президента, пока били часы, загадали желания, чокнулись хрустальными фужерами и с последним ударом курантов закричали: «Ура!!!».

Попировали. А после пошли гулять.

Елку нарядили и во дворе, и соседи с удовольствием водили вокруг неё хороводы. Всё семейство с удовольствием к ним присоединилось.

 

Теперь они все вместе ездили на дачу и гуляли там по зимним полям, доходили до красивой синеглавой церкви в центре села. Со сверстниками дети общались мало. Они были слишком взрослые для придуманных сельскими ребятами игр.

Ирина и Святослав подолгу серьёзно общались с детьми и находили в них взрослых умных собеседников, которые стремились к знаниям. Все рассказы о жизни и об истории воспринимались ими с полным пониманием.

Святослав Валерьевич любил рассказывать и о медицине, и о науке вообще.

– Ваш отец не только добр и храбр, он ещё и большой учёный, математик, физик, программист, создатель новых концепций. А фашисты, против которых он борется, те, что убили ваших родителей и его жену, не раз проигрывали, потому что отличались невежественностью и не уделяли достаточное внимание науке.

И как старый радиолог профессор привёл яркий исторический пример:

– Отчего проиграла фашистская Германия? История фашизма не написана и никогда не будет написана. Слишком много заинтересованных лиц. Родился фашизм в Англии в оправдание массовых убийств аборигенов, которым англичане несли «культуру». Чарльз Кингсли не стеснялся в своих высказываниях о расовом превосходстве. Ещё Оливер Кромвиль называл британцев «народом Бога». В Британии родилась евгеника. Френсис Гальтон, двоюродный брат Дарвина, называл низкосортными даже кельтов-ирландцев. Он стал одним из «отцов-основателей» евгеники – это такая наука о расовом превосходстве.

Итак, в Германии, оправдывая её реваншистские потуги и «генетическую избранность», образовалось тайное общество Туле. Тут и началась обработка германского мифологического наследия, трудов богоискателей, типа Блавацкой и ницшеанских неоплатоников, и создание из них шипучего коктейля, о котором говорили, как «будто поворошили палкой в тухлом горшке». Томас Манн в 1941 году писал: «Очень важно выбить из интеллектуального фашизма его мифологическую составляющую. Миф, поставленный на службу идеям фашизма, мутировал, чтобы сделать фашизм привлекательным для народа».

Тайное общество Туле, раньше называлось «Исследовательская группа германской древности», было немецкой оккультной группой, основанной в Мюнхене вскоре после Первой мировой войны и названной в честь мифической северной страны из греческих легенд – Гипербореи. Члены общества занимались созданием синтетических мифов из настоящего наследия древних германцев и способами воздействия на массы, вплоть до элементов гипноза, а также предсказаниями будущего тысячелетнего Рейха. Чрезвычайно полезной для нацистской идеологии оказались работы генетиков и умозаключения механика Гёрбигера.

Ганс Гёрбигер был богатым человеком, честно заработавшим состояние своими патентами. Талантливый механик, он не имел ничего общего с физикой, но именно ей и собирался заняться. Когда-то Ганс видел, как ковш расплавленного металла пролился на лёд. Произошёл взрыв. Это настолько впечатлило Гёрбигера, что он создал теорию «огня и льда». Согласно ей, наша вселенная возникло из столкновения сверхсолнца с бескрайним льдом. После взрыва образовалось Солнце, Земля и ещё тридцать планет, вращающихся вокруг Солнца. Дальние планеты, как и кометы, состоят изо льда. Гораздо позже это (как ни странно) подтвердилось для Цереры, Плутона, Хаумеа, Макемаке, Эриды, Урана и Нептуна. Млечный путь по Гёрбигеру состоял также изо льда. Периодически Земля ловит очередную Луну, всего их было четыре. Когда Луна приближается к Земле, на нашей планете возникают гигантские насекомые, рептилии и животные. Человек становится высоким сверхчеловеком с огромной умнейшей талантливейшей головой. В нём возрастают воля, ментальная сила и экстрасенсорные способности, он левитирует и передвигает предметы силой разума. Последний Король людей некоторое время держит разумом Луну и не даёт ей упасть на землю. Но, в конце концов, Луна падает. Катастрофа – жизнь частично гибнет; сверхлюди – высокие, плечистые, белобрысые – укрываются на Тибете, а из болот выползают маленькие, чёрненькие, тупые и злобные недолюди. Они постепенно улучшают свою породу. Земля ловит новую Луну, и всё повторяется вновь. Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Доказательств теория «огня и льда» не имела никаких. Ганс подавал её как прозрение. Но, учитывая то, что в мифологии германцев есть ледяные великаны, фашистам всё это очень понравилось. Гёрбигер вступил в партию Гитлера, и его назначили ответственным за науку. И наш Ганс-механик стал рассылать свою галиматью письмами всем немецким ядерным физикам, как чёткую инструкцию, не терпящую возражений.

Как на грех, большинство ядерных физиков в Германии были евреями. Так что они были вынуждены переехать в Америку по нескольким непреодолимым причинам.

Представляете, что натворил бы Гитлер, имея ядерную бомбу. Вы думаете, фашизм бы не удержался? А как он удержался на десятки лет в Испании?

Хотя, конечно, вопрос – почему кровавый диктатор Шикельгрубер не применил химическое оружие (об эффективности которого свидетельствовала вся первая мировая война), остаётся открытым. В гуманизме Адольфа заподозрить нельзя. Остаётся единственное объяснение – это было экономически не выгодно. Слишком быстро стороны уничтожили бы свои армии. И никакого ленд-лиза! «Помощи», за которую Россия расплатилась совсем недавно. Никакого гешефта по «восстановлению» Европы. Великая Американская депрессия без Великой Отечественной войны сожрала бы примитивную полуаграрную Америку, как проказа.

Так что дети с удовольствием слушали не только сказки.

А однажды Святослав Валерьевич задал им такой естественный для подрастающих людей вопрос. Он надеялся на простой ответ, а открыл «ящик Пандоры» и ужаснулся.

– Что вы хотите сделать, когда вырастите?

– Я хочу стать красавицей и выиграть много конкурсов красоты, а потом я хочу семью и детей – мальчика и девочку, похожих на нас. Чтобы всё продолжалось, – сразу ответила Фира.

А Лев вдруг сорвался с места, убежал в детскую комнату и вернулся с кинжалом.

– А я хочу воткнуть этот кинжал в тех, кто убил моих папу и маму! – и он сделал движение, настолько агрессивное, что проткнул бы кого-то насквозь, окажись он рядом.

Фира понимающе кивнула головой. Её глаза выражали одобрение.

– А кто они, эти убийцы? – спросил профессор.

– Хохлы!

– Украинцы совсем не те, кому это было выгодно, и не те, кто этого по-настоящему хотел. Их скорее обманули. Способствовали этому больше, наверное, англичане и немцы, которые, кстати, и сделали этот кинжал. И делали то оружие, которым воюют украинцы.

– Значит, воткну и в них. Но я хочу сделать это сам. С хохлами я уже почти рассчитался. Почти. А этих буду убивать сам. Пусть в них попадёт всё то оружие, которое они сделали!

– Как же их найти?

– Я найду!

– Их много.

– Значит, убью много.

– Но они так распределили ответственность, что непонятно, кто виноват. Одни делают винтик, другие пружинку, третьи собирают оружие, четвёртые его везут, пятые на этом наживаются, десятые пишут речи так, что стравливают народы, двадцатые эти речи произносят. Ложь выглядит как правда, и начинается война, но воюют совсем не они, а те, кого они заставили.

– Значит, виноваты все!

– Много народу получается.

– Что же мне их простить?

– Я не знаю… – честно прошептал профессор. – Еще когда-то маршал Победы Георгий Жуков сказал маршалу Константину Рокоссовскому: «Мы их освободили, и они нам этого никогда не простят. Тем более они не простят нам, что мы их победили». Поэтому и не знаю.

– А я знаю! – твёрдо сказал мальчик.

Спустя восемь месяцев Михаил выписался на амбулаторное долечивание. Однажды, зайдя в госпиталь для контрольного наблюдения, он встретил в холле своего сослуживца. Долго они тогда стояли возле высоких госпитальных часов и делились новостями, которые накопились у каждого за этот достаточно большой промежуток времени, пока восстанавливался и учился заново говорить Михаил. И уже когда медные стрелки знаковых часов закончили считать последние минуты их двухчасового разговора, Михаил узнал, что где-то на Украине его собеседник, боец штурмового подразделения, ворвавшись на самый глубокий уровень трёхэтажного дзота, застал там офицера в форме с характерными опознавательными знаками. Там, где-то за «ленточкой», в глубоком дзоте состоялся очень короткий разговор между двумя военными, которых никогда не должно было там быть.

– Ай эм… Я есть английский подданный – майор Скот, – залепетал офицер, почему-то забывший свой хороший русский язык.

– Скот – резать пора, однако…– сказал штурмовик, выхватил большой якутский нож и полоснул иностранца по горлу. Голова майора задралась, откинулась назад, и из горла весело забил алый фонтан…

 

***

Писатель-гуманист и большой демократ возмущённо воскликнет в этом месте:

– Ну, разве так можно писать?! Это неэстетично, нетолерантно, несовместимо с образом просвещённого человека! Варварство какое-то!

– Ты выбери, наконец, сторону! – отвечу я, автор. – Речь идёт о выживании нации! Все это – правда, амёба ты ангажированная, мастер перевоплощений, Рыцарь Клопиного Образа! А то читаешь твой «объективный» материал и кажется, что это жёваные сопли!

 

***

Медные стрелки начали отсчет третьего часа беседы Михаила с его сослуживцем…

Михаил вспомнил, что когда еще после пластической реконструктивной операции лежал в палате, то в интернете нашел сообщение, что на Украине какой-то англичанин Джордж Хули погиб при трагических обстоятельствах вдали от линии фронта, наблюдая испытание «новой оборонительной возможности». Так заявил Кир Стармер – английский премьер-министр. Тогда Великобритания впервые официально признала, что на Украине находятся свыше 100 британских военнослужащих, но все это со слов британцев, а так, Хули его знает, может, это и был тот самый Скот. Сколько таких Скотов-скотов сейчас там: инструктора, специалисты по запуску и полетным заданиям крылатых ракет, которые Британия передает Украине, операторы системы боевого управления противовоздушной обороной. Вполне возможно, что это – высокопоставленные военные советники или «ученые», занимающиеся созданием биологического оружия, используя органы и ткани живых и мертвых украинцев. Все они, по словам Кира Стармера, должны будут преимущественно заниматься обучением украинских военнослужащих в случае развертывания «миротворцев коалиции желающих» на территории Украины, а не участвовать в боевых операциях. Но уже сейчас более 45 тысяч членов ВСУ прошли через британские «скотские» полигоны. В особой воздушной службе британской армии (Special Air Service, SAS) прошли подготовку телохранители президента Зеленского.

 

***

Вернемся к Михаилу. Он снял рядом с домом Пандавова квартиру, и дети переехали к своему любимому отцу. Они часто приходили к Ирине и Святославу в гости, просто так, поговорить, рассказать о своих успехах.

Но пока они жили в семье профессоров, был еще один инцидент, о котором мы не можем не упомянуть.

Через короткий промежуток времени после того, как брат и сестра поселились у Пандавовых, Святослав и Ирина заметили, что у них пропадает хлеб и маленькие, но очень ценные вещи. Воспользовавшись случаем, в момент отсутствия детей два профессора нашли хитроумный тайник. В него детишки сложили и сухари, и драгоценные трофеи.

– Мы должны им сказать, не ругать, но всё честно объяснить, – оценивая ситуацию, решила выбрать тактику взаимодействия с детьми Ирина.

– Нет, – начал Святослав, – этот тайник в их понимании – гарантия независимости, основы выживания. Он стабилизирует их личности, даёт спокойствие. Этого ни в коем случае нельзя нарушать. Если возникнет противостояние и они увидят в нас врагов, вот это будет ужасно. Последствия непредсказуемы. Они честны, ведь они ничего не унесли из дома и не продали. Это просто их возможность скрыться при бомбёжке, при наступлении врага. А они всё время этого ждут, их мир крайне нестабилен. Мы с тобой никогда такого не испытывали, а они готовы ко всему, и неизвестно, кто из нас прав. Оставим всё как есть.

Ирина сомневалась, но поступила так, как советовал муж.

К чести Льва и Фиры, когда они покидали дом профессоров и переезжали в новую квартиру, снятую Михаилом, они тайно вернули все вещи на их места. А вот сухари всё равно взяли с собой.

Миша снова нашёл работу айтишника. Из дома почти не выходил. Только вечером прогуливался в балаклаве. Но дети безумно любили его таким, какой он есть, а силы к нему вернулись. Потом он отпустил бороду и последствия травмы и операций стали почти незаметными. Он вновь научился свободно говорить. Вот тогда-то Святослав и Ирина подробно узнали его историю.

Михаил родился и жил в городе Гайсин, да-да, в том самом месте, где родилась в советское время Ирина; он – долгожданный внук тех Леви, у которых любила гостить маленькая Иронька – так её называла хозяйка дома.

Миша – айтишник, получивший свое образование не где-нибудь, а в Санкт-Петербургском политехническом институте. Этот великий город на Неве очаровал Михаила, он считал его своей второй Родиной, здесь жили его родственники по отцовской линии – блокадники, здесь он нашел свою любовь. Молодой специалист хотел здесь остаться и работать, но здоровье пожилых родителей вынудило его вернуться домой.

Человеком он был довольно нелюдимым и самодостаточным. Нет, не то чтобы он выглядел, как тощий подслеповатый батан с хилой ручкой, «заточенной под мышку». Дома у него были гантели по пуду, беговая дорожка, шведская стенка с турником, но на прогулки он выходил преимущественно поздним вечером – соседи его накачанную фигуру почти не видели. Музыку слушал в наушниках, фильмы смотрел из интернета, а большую часть сознательного бодрствования проводил в написании программ, решении математических задач, частых командировках, преимущественно в Санкт-Петербург. Но к 2014 году все его командировки закончились, а после начала эпидемии ковида работу полностью пришлось перевести на «удалёнку».

Родственников у него было много, но близких не осталось. Удивительно, что при таком образе жизни он сумел найти свою любовь, женился. Поговаривали, что жена – это однокурсница, которую он привез из очередной командировки в Питер. Его избранница охотно разделила с молодым мужем уют большой гайсинской квартиры, доставшейся от ему родителей, с советской мебелью и бесконечными полками книг. Девушку звали Роза. Она была какой-то трогательной, надломлено красивой и тихой. Воистину, подобна цветку.

Они с наслаждением гуляли по улицам Гайсина, иногда ездили в Винницу в ресторан. Интересовали их и библиотеки, хотя у Михаила было достаточно богатое собрание книг, ещё родительских. Оба неплохо готовили и радовали друг друга изысканными блюдами. Михаил зарабатывал вполне достаточно.

Идиллия их не знала бурных проявлений соперничества сильных характеров. Но, как говорили в древней Греции: «Боги завистливы!».

Однажды за Михаилом пришли «людоловы». Пьяному офицеру понравилась Роза, и он стал насиловать её на глазах Михаила. Айтишник разметал державших его шавок, ринулся на офицера, но тот, почти не глядя, выстрелил и попал ему в голову. Пуля прошла вскользь, содрав приличный кусок кожи, от сотрясения Михаил потерял сознание. Когда он очнулся, Розы уже не было…

Провалявшись в больнице, Михаил вышел в таком состоянии умопомешательства, что стал вести бомжеватый образ жизни, постепенно продавая по интернету то, что осталось от родителей, запил и совершенно никого не хотел видеть – на него опустилось покрывало безумия и горя. Этих дней он совершенно не помнил.

Через несколько месяцев на Винницу посыпались российские снаряды, и в числе многих офицеров и наемников украинской армии подох насильник и убийца Розы – подонку оторвало все содержимое промежности, и он в муках скончался.

Михаил воспринял известие как знак свыше – значит, им можно сопротивляться; значит, месть возможна! Айтишник, тихоня и философ предпринял все усилия, чтобы попасть за линию фронта, на сторону российских войск. Как он туда добирался, как перешёл её и сдался в плен, – об этом можно написать отдельный роман. Скажем только, что в дело шли и дальнеродственные связи, и взятки, на которые так падки хохлы, и убийства фашистов. Ведомый одной мыслью о мести, Михаил не видел преград и шёл буквально по трупам. Он жаждал воевать, но теперь уже на стороне истинной Родины – России!

Чтобы приблизиться к передовой, он прошёл подготовку на дроновода ВСУ. В учебном центре особенно впечатлил его инструктор по фамилии Скот – настоящий англичанин, реальный скот. Когда Скот улыбался, а улыбался он на людях почти всегда, казалось, что обнажает свой белоснежный керамический оскал для сильнейшего укуса собеседника. Его лекции-внушения запечатлелись в памяти Михаила очень ярко, в них всё было пропитано «здравым смыслом».

– Господа! Эффективность, эффективность и ещё раз эффективность! У современной войны нет времени. Она движется со скоростью курьерского поезда, со скоростью ракеты. Мгновенное замешательство – проигрыш. Стоит вам замешкаться на мгновение, и вас постигнет моментальная смерть.

Эффективность, эффективность и ещё раз эффективность! Куда вы будете бить в уличной драке? В горло, в глаза и по тестисам, и лучше ножом! Вы же не проявите ложного гуманизма. Благотворительностью стоит заниматься, имея большое состояние. Для бедных она недоступна. Времени у вас в обрез!

Кого должно уничтожать, нападая на страну? Вооружённых солдат, готовых защищаться? Конечно, нет! Это неэффективно! Противника надо ошеломить! Ошеломить его можно только максимальной болью! Вы должны убивать женщин, детей и стариков! Убивать их публично, лучше всего демонстрируя это потом в интернете. С максимальной жестокостью, изобретательностью и инициативой. Интернет – это тоже война! Нужно посеять страх у покоряемого народа. Женщины, испугавшись, убедят мужей в необходимости, жизненной необходимости – прекратить сопротивление! Противник должен бояться вас! Итак, кого вы должны убивать в первую очередь? Наладим обратную связь в нашем занятии! Это должен быть интерактив. Вот ты, солдат!

– Дивчин! – осклабился узколобый хохол; его толстые губы, казалось, от испытываемого им удовольствия и предвкушения покрылись маслом.

– Нет, это неверно! Ты должен убивать детей самым кровавым способом! Стриков можно вообще не трогать! От них не будет потомства! Их убийство – это уже ваше личное дело, необходимое исключительно для тренировок и проведения досуга. Кому, так сказать, что нравится. Они всё равно обречены, и являются экономической обузой для государства и армии. При отступлении выгоднее оставлять им их никчёмные жизни, а вот при наступлении – они, конечно, являются обузой, если только не способны обеспечивать быт настоящих воинов.

А дети – будущее нации! И убивать детей нужно наиболее кровавым способом! Это сильнее испугает их матерей, а матери что?

– Матери или будущие матери, испугавшись, убедят мужей в необходимости, жизненной необходимости прекратить сопротивление! – выкрикнул радостно довольный тем, что усвоил предыдущий урок, пресмыкающийся узколобый хохол.

– Ол райт! Противник должен бояться вас! А для этого вы должны придумывать всё новые виды мучений и смертей! Ну, кого сейчас напугает отсечение головы или повешенье! В мире каждую минуту гибнет бесконечное количество человеческого материала. Этим уже никого не удивить! А вот новые виды смертей… Вот ваши предшественники и коллеги из УПА были изобретательны. К примеру, они вешали гроздья маленьких детей на столбах, обматывая их колючей проволокой. – Тут Скот показал, как он это делает. – Ребёнок при этом задыхается постепенно, к тому же железные колючки впиваются и впиваются в его тело! – Инструктор, даже сглотнул слюну. – Вот вам пример эффективности! Не сомневайтесь, сомнения погубят вас. Всё уже продумано до вас в английских институтах, где доктора психологии взвесили все «за» и «против», подсчитали статистические погрешности. Это высокая наука. Вам остаётся только исполнять. Промедление сделает вас слабыми, вы не среагируете вовремя и вас просто убьют. Вы же хотите победить ради Украины и насладиться заработанными деньгами, и теми благами, которые гарантирует вам весь демократический просвещённый мир. Мыслите позитивно! Позитивизм – это великое изобретение западного мира, того самого западного мира, который ждёт вас в свои объятия с победой.

Дальше этот Скот-скот перешел к следующему вопросу своей лекции на реально убийственную тему.

– Разрушать объекты необходимо те, которые нужны, прежде всего, для гражданского населения, а лучше двойного предназначения. Из взрослого мужского населения уничтожению подлежат, прежде всего, медики и служители культа, такой поход вызовет наибольший резонанс.

Это была достаточно длинная лекция, и она оставила неизгладимый след в жизни Михаила.

Той же ночью он добрался до линии боевого соприкосновения. Ему стреляли в спину, травили дронами, но он всё просчитал заранее и знал, как преодолеть эти препятствия. У него не было страха за судьбу близких, оставшихся на Украине – не осталось там никого. Переход через специальные каналы на российскую сторону был не спонтанным решением, а глубоко осознанным выбором.

В рядах российской армии к этому времени уже сформировано четыре полноценных подразделения из числа бывших солдат Вооружённых сил Украины (ВСУ). В батальонах имени Богдана Хмельницкого и имени Максима Кривоноса, в отрядах Мартына Пушкаря и Матросова успешно воюет более тысячи человек, которые считают себя русскими, потомками бойцов времен Великой Отечественной войны, и хотят получить российское гражданство. Их объединяет общее желание – свергнуть фашистскую власть в Киеве.

Вот и Михаил после тщательной многоуровневой проверки российскими силовыми структурами стремился только на фронт, на «ноль», и преуспел в этом. Это был хороший солдат: ходил на штурмы укреплений, зачистки позиций и захват пленных; с его природной и накачанной силой легко резал хохлов, был нечувствителен к холоду и голоду – в бою он был настоящим героем, нередко под шквальным огнем рисковал своей жизнью ради спасения раненых товарищей. Когда наладил дроноводство, его трофеи стали исчисляться десятками объектов фашиков, как подвижных, так и стационарных. А его вклад в разработку беспилотников и программное обеспечение к ним был просто неоценим.

 

 

Глава 9

Королевство кривых зеркал

 

Однажды Святослав Валерьевич представил своим слушателям необыкновенного человека.

Профессор Ерёменко был красавцем-меломаном с холёной бородой, словно только что из барбершопа, одетым с иголочки, как настоящий денди.

Специализация его в медицине была достаточно экзотична – военная радиология; в ней он достиг феноменальных высот. Ещё одной его «фишкой» было доскональное знание истории.

– А почему наши отношения с просвещённой передовой Англией не всегда складывались дружески? Почему говорят, что основа украинского конфликта – интриги Туманного Альбиона? – спросил наивный слушатель.

О! Какая это больная тема была для Ерёменко! Этого в его присутствии затрагивать было нельзя – он сразу «заводился», как говорится «коротенько – минут на сорок».

– Англичан как нации не существует! Есть народонаселение Англии с определёнными чертами характера, состоящее из весьма сложного сочетания галльской, семитской, римской и нормандской ветвей. Это – отобранные островитяне, торговцы огнестрельным оружием, истребившие и ограбившие безоружных жителей всего доступного им мира. То есть, многонациональные индивиды, привыкшие бить слабых, пусть даже с культурой на 5-7 тысячелетий древнее англоостровитянской.

Британская империя возникла за счёт оголтелого нацизма и расизма, и разрасталась, разбухала за счёт крови беззащитных, безоружных. Побеждать слабых, не имеющих возможности оказать сопротивление, плохо вооружённых противников – их конёк! Многие народы уничтожались полностью. Я думаю, что общее число жертв «английского просвещения», учитывая пресечённые ветви развития человечества, в мире перевалило за миллиард.

Как в кривом зеркале, с точностью до «наоборот», отражаются в творимых ими делах все «лучшие» качества англичанина, поскольку вера англичанина – в жадности; его надежда – в подлости; сочувствие – в ненависти; юмор – в цинизме; честность – в античеловечной жестокости; последовательность – в предательстве; джентльменство – в грязной, вонючей нечистоплотности; победность – в постоянном проигрыше; закон – в беззаконии; достоинство – в чванстве; хитроумие англичанина – в беспредельной тупости, за которую его обязательно наказывают, постоянно бьют в рыло; любовь – только к самому себе. Исключения, конечно, как всегда, есть, но они незаметны на общем политическом фоне и только подтверждают правила. И я вам это исторически докажу. На примерах, с которыми невозможно поспорить.

Если вы напишите портрет лживого до глубины души, коварного мерзавца – это будет портрет англичанина. И не думайте, что хоть когда-нибудь вы сможете распознать истинные мысли англичанина, фантастический эгоцентризм столь естественен для него, что нисколько не мешает ему любезно улыбаться. Киплинг и Конан Дойль, которыми мы восхищались в детстве, ненавидели Россию! Виват, Королева! Королева кривого зазеркалья…

Королева! Королева!

Сиротой бредёт держава,

Словно песня без припева,

Без её красы и славы.

 

Королева так прекрасна,

Так светла и романтична,

Высока и безучастна,

Беспристрастна и логична!

 

Раз любить – так Королеву!

За неё идут в сраженья,

Устрашась её не гнева,

А скорей – пренебреженья!

 

Высоки её палаты,

Сладостны её напевы,

Но какие же солдаты

У английской Королевы?

 

Англичане ликом узки,

После выслуги – богаты,

По сравненью с нашим русским,

Так знакомым нам солдатом.

 

Наш солдат штурмует Альпы,

И Сибирь пересекает,

А её – снимает скальпы,

Весь до пят в крови сипаев.

 

Наш – в Болгарии братушек

От ярма освобождает,

А её – палит из пушек

И снимает урожаи

 

Беззащитных, безоружных

С неизученной культурой.

Златом краденным нагружен,

Рассуждает на смех курам,

 

Как надменным лордам чистым

Безразлична боль чужая,

И о бремени фашиста –

Просвещать, уничтожая!

 

Королева, ты какая?

Ты из сказки? Ты из жизни?

Тауэр пересекая,

Спросим мы на пышной тризне!

Да, это тоже стихи моего друга. Он их в первый год СВО написал, как раз перед кончиной Елизаветы.

Ну, а если мы о Туманном Альбионе, то очевидно, что именно скотскость и дебилизм съёжили Великую Британскую империю до крохотного чванливого островка.

Колыбель фашизма – именно в Англии; немцы – жалкие подражатели. Жертвой так называемой «британской политики» стали сотни народов.

Во время восстания в 1857-1859 годов в Индии, по разным оценкам, индийцев погибло более ста тысяч; для сравнения – примерно столько же жило в этот момент в Лондоне. Ко второй половине XIX века британские интересы в Индии защищало более 230 тысяч сипаев, при этом английских солдат там насчитывалось менее 40 тысяч.

Восстание сипаев и его жестокое подавление потрясло весь мир. Возглавил его Бахадур Шах II – последний потомок Великих Моголов. На тот момент ему было уже более восьмидесяти лет, однако падишах подписал обращение к народу, в котором призывал всех индийцев начать борьбу за независимость. Так началась освободительная война. Пламя мятежа растянулось от Пенджаба до Бенгалии. Но главные боевые действия проходили в Дели, Канпуре и Лакхнау. Улицы городов и деревень были залиты кровью и завалены горами трупов. Англичане не щадили никого. 

В Америке они уничтожили около ста миллионов индейцев. Это был самый длительный геноцид в истории человечества. Голландский губернатор Манхэттена Виллем Кифт предложил первую награду в Северной Америке за индейские скальпы в 1641 году, всего через 21 год после того, как пуритане высадились в Плимут-Роке. В попытке вывести провинцию из убытков он решил запугать племя раритан, которое жило в XVI веке вокруг нижнего течения реки Раритан и залива Раритан на территории нынешнего северо-востока штата Нью-Джерси (США), и получать с него дань. Предлогом для войны стала кража свиней. После нескольких стычек Кифт предложил союзным индейцам по 18 метров вампума (нанизанные на шнуры цилиндрические бусины из раковин моллюсков) за каждый раританский скальп.

В 1722 году в Бостоне обнародована декларация, объявляющая войну индейцам. В тот момент за скальп краснокожего было обещано от 15 до 100 фунтов. Это – исторический факт, вопреки авторам вестернов, в которых скальпы снимали индейцы, вызывая чувство мести у белых... Все было как раз наоборот.

Англичане наркотиками уничтожали Китай. Владелицей этого бизнеса являлась, прежде всего, сама Королева. Ещё китайский император Цяньлун намекал английскому королю Георгу III: «У нас есть всё, что можно пожелать, и нам не нужны товары варваров». Тем не менее, Британская Ост-Индская компания приобрела монополию на закупку бенгальского опиума ещё в 1773 году. Эта компания – акционерное общество, созданное в 1600 году королевской хартией Елизаветы I. Её девиз: «Покупай или умирай». В результате «опиумных» войн погибло множество китайцев, ещё большее число – умерло от самих наркотиков.

Но встретив бесстрашного, равного по вооружению оппонента, англичане обычно «гадят в штанишки» и бегут.

Англия обозначила нас главным военным противником еще при Иване Грозном, но за прошедшие 500 лет ничего не изменилось. Мы для неё главный геополитический военный противник и сейчас.

Помните, в октябре 1854 года произошла так называемая «атака Легкой бригады» – британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции Русской армии во время Балаклавского сражения? Тогда под огнём русской артиллерии погиб цвет английской нации – молодая аристократия. Преследовали их русские уланы. Балаклавскую долину англичане назвали «Долиной смерти». В рыло!

Знаете, у моего друга, профессора Пандавова, есть интересные поэтические мысли на этот счет, правда, они затрагивают не только события тех времен, но и некоторые моменты проведения СВО на Украине в 2022 году. Вот послушайте!

Балаклея! Балаклава!

Совпаденье? Перст судьбы!

Приютит моя Держава

Все английские гробы!

 

Цвет британского дворянства

Балаклава унесла!

Кровью залито пространство,

Рваным трупам нет числа!

 

Балаклава-Балаклея,

Перемалывай врагов!

Как бараны в стаде, блея,

Валят полчища рабов:

 

Раб удачи, раб наживы,

Кровопивец, наркоман.

Вы пока что чудом живы –

Набивай скорей карман!

 

Полезайте в мясорубку –

Вдруг кому-то повезёт!

Нет безумнее поступка –

И горит за взводом взвод!

 

И горит растленный Запад,

Залезает в адский чан,

Издавая трупный запах

Под надзором англичан!

 

А зима идёт за ними,

Гонит толпы на погост.

Алчность – вашей власти имя!

«Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!».

Или вот, к примеру, август 1854 года. Камчатка. Петропавловск. Население – 1600 человек, гарнизон состоял из 230 солдат. В порту тогда стоял фрегат «Аврора».

Британский адмирал Дэвид Прайс располагал 2700 человек опытных военных моряков, правда, он застрелился ещё до начала сражения. Его заменил адмирал Огюст Фебврье-Деспуант – под его-то предводительством англичане и пошли на штурм, но были отбиты. В сентябре соединённые силы англичан и французов повторили попытку захватить Камчатку – потеряли 400 человек, и их окончательно выкинули вон! Опять – в рыло!

Интересна история многочисленных попыток Британии захватить Архангельск.

Уничтожить город пытались ещё шведы. Они снарядили целую эскадру. В 1720 году к шведскому флоту присоединились англичане – возглавил эскадру адмирал Джон Норрис. Русские галеры заманили шведские корабли на мелководье и атаковали их, наши взяли на абордаж 4 фрегата (34-пушечный «Стор-Феникс», 30-пушечный «Венкер», 22-пушечный «Кискин» и 18-пушечный «Данск-Эрн»), шведы бежали. Было захвачено в плен 407 офицеров, солдат и матросов, 104 пушки. Английский флот, не оказав им помощи, ретировался. Это стало последним крупным сражением Великой Северной войны.  

Во время Крымской войны в течение двух навигаций 1854-1855 годов в акватории Баренцева и Белого морей с целью захвата северных русских земель велись боевые действия англо-французской военно-морской экспедиции. Захватчики опять стремились к Архангельску: обстреливали из пушек Соловецкий монастырь, город Колы; грабили купцов, прибрежных жителей.

В июле 1854 года монахи Соловецкого монастыря, возглавляемые архимандритом Александром, объединившись с солдатами инвалидной команды, «дали в рожу» английской эскадре – они не только отбили британский десант, но и повредили один из кораблей «Непобедимой Владычицы Морей». Вышибли! Снова получите в рыло!

В августе 1918 года британская эскадра из 17 военных кораблей вновь подошла к Архангельску. Был высажен девятитысячный десант. Далее силы оккупантов наращивались, но к концу года их вышибли к чертям. В рыло!

По делам судите их! Сейчас Англия смердит и старается сформировать объединение «Коалиция желающих» поддержать Украину в военных действиях против России, желательно из нескольких десятков, прежде всего, европейских стран. Эта коалиция должна снабжать киевский режим вооружением, сформировать и ввести на территорию Украины миротворческие силы, тем самым укрепив военный потенциал Европы. Инициаторы создания коалиции – Великобритания и Франция, которые позиционируют его как «замену» НАТО в конфликте на Украине. Всем этим островитяне хотят прикрыть свое активное участие в СВО.

По сути, наш современный мир раскололся. Как вам такие поэтические строчки Святослава Валерьевича в адрес новоявленного психодиагноста наций Михаила Подоляки:

Наш мир раскололся, согласно природе, –

И в этом проклятие разных миров –

На множество истинно древних народов

И клан европейских новейших воров.

 

И первыми в чванстве своём – англичане,

Толпой флибустьеров матёрых пришли:

Жестокие дикие островитяне

Себя объявили пупами земли!

 

Историю мира прилежно листая,

Нельзя не увидеть, нельзя не понять,

В сравнении с вечною книгой Китая –

Европа – младенец, кусающий мать.

 

А славная Индия – тысячелетья,

Как бусины, нижет на тонкую нить;

И колонизаторам зверскою плетью

Культуру и веру её не убить.

 

Но что же Россия? Мы – ветра Борея

И силы, и славы его колыбель.

Мы с вами – наследники Гипербореи,

Стрела, неизменно разящая цель.

 

Брахманов и кшатриев яростных предки,

И Трои Великой родные сыны,

Лихие создатели русской рулетки,

Мы видим волшебные вещие сны.

 

Мы – арии из Аркаима, мы – скифы,

Прошедшие сотни кровавых Голгоф,

Причина создания греческих мифов.

Мы – родина древних арийских богов!

 

***

Но еще задолго до начала СВО военное присутствие Англии замечено на Украине с конца 2013 года. «Дикие гуси» из Британии отметились на майдане в Киеве. В 2014 году они стали ударной силой по захвату правительственных объектов, включая здания городских и областных администраций по всей Украине, и в составе американо-британских ЧВК приняли активное участие в киевской агрессии против жителей Донецкой и Луганской областей.

Наиболее известные частные британские военные компании на Украине – это G4S (Group 4 Securicor) и Northbridge Services Group, действующие под опекой Пентагона и декларирующие свою помощь украинскому правительству в борьбе с терроризмом и наркотрафиком.

Британия, как говорят некоторые военные и политические обозреватели, превратилась в шакала Табаки при американском Ширхане еще в конце прошлого века, поддерживая США в военных компаниях: 1999 год – поддержка США против Югославии; 2003 год – против Ирака; в 2011 году – против Ливии; в 2014 году – против Сирии. Сейчас Лондон открыто заявляет об отправке военных инструкторов на Украину. На самом деле – это огромная армия наёмных убийц, которая в полную силу воюет против России на стороне НАТО. Кроме того, сейчас помощь киевскому режиму оказывают бойцы британского спецназа SAS (Special Air Service) и других элитных частей. Они консультируют ВСУ, разрабатывают маршруты вылазок, корректируют огонь и координируют удары по российским объектам, в особенности в Крыму и Черном море. Для прикрытия используются «контракты обучения», но на деле это полноценное управление боевыми операциями. Британские военнослужащие не только обучали украинских морпехов, но и активно участвовали в реализации операции, включая разработку тактики ночных рейдов и использование беспилотных средств.

Именно от Великобритании первыми получили системы NLAW (Next Generation Light Anti-tank Weapon – «лёгкое противотанковое оружие следующего поколения» – шведско-британская переносная противотанковая управляемая ракета) боевики «Азова», сформировавшие внутри своей организации дополнительное подразделение «Кракен». Великобритания, первой из стран Запада поставила Украине крылатые ракеты большой дальности Storm Shadow, чтобы увеличить ее шансы на успех, и сейчас продолжает накачивать киевский неонацистский режим летальным оружием, включая танки, зенитно-ракетные комплексы и высокоточные ракеты дальнего радиуса действия. Вместе с бронетехникой, британские военные отправили киевским властям «штатные» снаряды с обедненным ураном, одновременно снимая с себя ответственность за ликвидацию последствий применения таких снарядов для экологии и здоровья людей.

Лондон всегда был инициатором эскалационной спирали. Как только намечались конструктивные шаги по урегулированию конфликта, британский премьер-министр Борис Джонсон, получавший миллионные гонорары от британских оборонных военных компаний, требовал от Зеленского, чтобы тот «ничего не подписывал». По указанию британцев Украина должна придерживаться стратегии «Режь, тяни и бей». Надлежало морить противника снарядным голодом, перерезáть его линии снабжения ударами по логистическим узлам и растягивать его оборону разведкой боем и обманными маневрами сразу по нескольким направлениям.

Я, мои дорогие молодые коллеги, не раскрываю вам никакой военной и государственной тайны. Вся эта информация бурно разгуливает по страницам интернета и информационным каналам.

Выступление Директора ФСБ Александра Бортникова на заседании глав спецслужб СНГ опубликовано на многочисленных сайтах. Например, сайт https://www.vedomosti.ru/politics/articles/2025. Читайте, и вы узнаете о размахе диверсионной и террористической деятельности против России со стороны Великобритании: от терактов и пропагандистской деятельности до прямого участия в боевых действиях. Главная цель британцев – дестабилизация, хаос, удары по критически важным объектам, а затем – громкая кампания в западных медиа, которая превращает диверсии в инструмент политического давления. С 2015 года в Великобритании формируется сеть из журналистов, аналитиков и бывших военных – Integrity Initiative – инструмент для координации антироссийских нарративов в Европе и США. Через эту сеть запускаются тезисы о «гибридных угрозах», «вмешательстве Москвы» и «кибератаках Кремля».

На одном из сайтов, ссылаясь на доклад Директора ФСБ, написано: «В опубликованных документах практически сразу после начала СВО под эгидой британского Министерства обороны был собран проект «Алхимия» (Project Alchemy). Помимо военнослужащих в него вошли работники разведывательных структур, аналитики, специалисты в области медиа, промышленники, научные эксперты и другие лица, объединенные целью добиться роста эскалации текущего конфликта. В число их задач входили организация кибератак, диверсий, терактов на территории России, а также подготовка планов по смене власти в стране. Также они занимались разработкой стратегии ведения боевых действия и втягивания в конфликт максимального количества стран НАТО. В рамках проекта был проведен и саботаж переговоров в Стамбуле весной 2022 года. Некоторые из рекомендаций «Алхимии» уже были реализованы, в том числе удар по Керченскому мосту и создание ячеек для убийств, диверсий и терактов в российском тылу.

Российский политолог Сергей Станкевич так и говорит: «Нынешняя линия Лондона является проявлением вековой политики Британии: провоцировать военный конфликт на континенте, чтобы, отсиживаясь на острове, выигрывать при любом исходе войны». Я поддерживаю его мнение о том, что активно разжигая конфликт на Украине по всем направлениям, Англия пытается поднять свою геополитическую роль, а также укрепить экономическую мощь. Цена, которую за это платит украинский народ, Лондон не интересует.

А если англичанин не жрёт вас, тут же, сырого, посреди улицы, – это означает лишь то, что ему это теперь не выгодно. Будьте уверены, в рамках закона он сожрал уже множество людей!

Историческая справедливость должна быть восстановлена. Так как речь идёт о разных народах, они должны получить полную независимость. Мы должны им в этом всячески помогать.

Что же касается Британии, то она должна будет наряду с США нести полную ответственность за государственный переворот на Украине в феврале 2014 года, а также за провоцирование и развязывание войны. Было бы правильным, если бы Великобритания вернула истинным владельцам все артефакты, попавшие туда в результате мирового грабежа. Сокровища, украденные у русских царей, в частности драгоценности Романовых, необходимо вернуть в Россию. После этого в британских музеях останутся ржавые консервные банки средневековых рыцарских доспехов и по паре винтовок Бейкера, «Брунсвик» и Ли-Энфилд.

Закончив этот монолог-тираду, он же – литературно-историческое представление, профессор Ерёменко поправил свой безупречный, белоснежный халат, элегантно развернулся и вышел из учебной комнаты.

 

 

Глава 10

Стена нерушимая, несокрушимая

 

В кардиологическом отделении Пандавов заметил одного чрезвычайно колоритного пациента. Крепкий, полноватый, располагающий к себе. Всё время улыбается. Улыбка такая, словно лучится жизнерадостностью. Лицо доброе, кроткое. Черты лица правильные, по русским понятиям – классические мужские, которые характерны для людей с мужественным и даже жестким характером.

Он был одет в подрясник необычного, пыльно-зелёного защитного цвета. Таких пациентов в госпитале профессор никогда не видел – новый пациент выделялся. «Неужели священник?» – подумал Святослав Валерьевич. Впрочем, в госпитале встречались разные чудаки! Одевались они далеко не всегда в военизированную или откровенно военную форму. Госпитальную унифицированную одежу уже давно отменили. Больные люди выбирали удобство: спортивный костюм, свитеры, меховые жилетки, – и доктора этому не препятствовали. Но, конечно, превалировал военный покрой и цвет хаки.

Как-то, проходя мимо сестринского поста, Пандавов заметил, что священник разговаривает с немолодой усталой медсестрой.

– Святослав Валерьевич, – окликнула медсестра профессора, – а к нам отца Анатолия положили!

Несмотря на явную харизматичность, походка священника была простецкой; ходил он легко, вразвалочку. Некоторые священнослужители под впечатлением значимости своего сана несут себя торжественно, строго, не расплёскивая, и их нисколько за это не осуждаешь, но возникает дистанция. Этот батюшка ходил как свой, сутуловато и весело, в его поведении, как в поведении очень умного человека, сквозила самоирония, которая встречается у больших учёных и талантливых артистов.

Они познакомились – хранители духовного и телесного здоровья. Сроднило их и то, что отец Анатолий был ещё и медиком, фельдшером, а профессор в лечении уделял много внимания неврозам, психологии и душевным стремлениям своих пациентов.

Отец Анатолий Валентинович Дворецкий – дивизионный батюшка 25-й армии. Если бы вы захотели составить мнение о его внешности, вам достаточно открыть интернет и посмотреть фотографии Евгения Сергеевича Боткина – русского врача, лейб-медика семьи Николая II, дворянина, святого Русской православной церкви, страстотерпца, сына доктора Сергея Боткина. Сходство глубокое. Когда-то, ещё до фронта, до СВО, отцу Анатолию прислали по интернету необычно похожую на него фотографию Боткина, и его маленькая дочка спросила: «Папа, ты был военным?».

На самом деле сходство неслучайно. Корни рода Дворецкого как раз из дворянской среды. В историческом поселении Крапивна, в сорока километрах от Ясной Поляны, остались следы пребывания его предков.

Прадед отца Анатолия – Анатолий Степанович Буткевич родился в 1859 году в Ярославской губернии, там служил его отец – майор, участвовавший в Крымской компании. После ухода в отставку отец купил имение на хуторе Русаново, около Крапивны.

Анатолий Буткевич, будучи студентом, стал одним из организаторов выступлений и демонстраций, за что по политическому делу подвергся суду и ссылке на пять лет в Сибирь, в Тобольскую губернию. Там начал писать стихи, рассказы, статьи. Печатался в местных изданиях. По состоянию здоровья, отбыв почти весь срок, освобождён под надзор полиции. Потом, как неблагонадёжного, его вновь арестовали и посадили в Крапивинскую тюрьму. Освободившись, Анатолий Степанович познакомился со Львом Толстым, увлёкся его идеями, переписывался с ним, бывал в Ясной Поляне. Прадед даже консультировал Льва Толстого по поводу порядков на каторге, когда тот писал свой роман «Воскресенье».

Анатолий Степанович открыл в своём имении школу для крестьянских детей, но через некоторое время преподавание ему запретили. Известен прадед и своим вкладом в русскую науку, а именно, в пчеловодство. В России под руководством Буткевича в 1909 году открылась первая опытная пчеловодная станция. Даже издавал немало книг и журнал «Опытная пасека». Читал лекции в Москве. Его труды актуальны и по сей день. В Первую мировую войну открыл на своём хуторе госпиталь. Лечил с помощью продуктов пчеловодства.

Не будем вдаваться в подробности, но поступил в госпиталь отец Анатолий с постоянной формой аритмии. Консультируя и осматривая пациента, профессор Пандавов узнал много интересных фактов из его жизни и об особенностях пастырской деятельности на передовой.

Оказалось, что отец Анатолий Валентинович по своему самому первому профессиональному образованию был газоэлектросварщик и слесарь-сантехник. Свое медицинское образование – «фельдшер» – получил в Ухтинском медицинское училище, куда поступил после срочной службы на флоте «сухопутным» моряком. В год окончания медучилища женился. В деревне Вогваздино работал заведующим фельдшерско-акушерским пунктом. Когда родилась дочь – вернулся в Ухту и работал фельдшером в бригаде скорой помощи.

Пробовал осуществить свою мечту и стать врачом: поступил учиться в медицинскую академию в Вятке, но через 2,5 года затосковал по жене и вернулся в Ухту к семье в 2002 году. Думал продолжить работу фельдшером на «скорой», но его не взяли. Много тогда кем он поработал. От неустроенности в 2006 году переехали с семьей в Подмосковье, в Павловский Посад, где даже немножко занимался бизнесом и был массажистом в фитнесе.

Каждая из встреч Святослава Валерьевича с отцом Анатолием была душевной беседой между двумя врачевателями тел и душ человеческих, между двумя людьми, четко осознающими своё предназначение в этом мире, которое профессор когда-то раз и навсегда, на всю жизнь, определил так:

Лечить, учить и защищать –

Нет благороднее призванья!

Не ждать ни славы, ни признанья,

И сердце Родине отдать!

 

И постоянно видеть боль,

И постоянно с ней сражаться,

И не склоняться, не сдаваться –

Мы видим в этом нашу роль!

 

Россию бережём, как мать!

Её расцвет – желанней приза,

Ведь мы – наследники девиза:

«Лечить, учить и защищать!».

 

***

У профессора было желание понять отношение батюшки ко многим сложным моментам войны. Он видел, как отец Анатолий общается с такими же, как и он, пациентами госпиталя. Часто он встречал его беседующего с кем-то: то в госпитальных коридорах, то в холлах, а чаще всего – возле чудесных госпитальных часов с бронзовым циферблатом.

Потом профессор заметил, что эти разговоры с батюшкой для раненых носят очень доверительный характер. Это разговоры-исповеди. Выслушивал священник раненых и больных не только внимательно и сочувственно – в его глазах читался истинный, горячий интерес, он был полон искреннего деятельного сострадания. Казалось, что батюшка своими словами успокаивал их душу, а время уносило в прошлое боль и память о многих трагических событиях из жизни этих людей. Слово Божье лечило и затягивало рану воспоминаний. Иногда священник пускался в долгие и подробные объяснения. Тогда он воодушевлялся, его лицо как будто освещал внутренний огонь, он рассказывал притчи, приводил примеры из жизни и из Библии, и даже читал стихи. Говорил он просто, каждый раз на том языке, который лучше всего понимал собеседник.

По отделению за день находишься, и профессор невольно слышал обрывки фраз, они производили на него глубокое впечатление. Откровенность, открытость, глубокая беспредельная честность истинно верующего человека, положившегося на волю Господа, отдавшего ему себя, каждый свой вздох, и от этого свободного и весёлого, с первого взгляда привлекала, была проповедью, откровением, примером.

Такое отношение к малознакомым людям, конечно, поразило и привлекло Пандавова. Сам, склонный сопереживать пациентам, он очень ценил в людях это столь необходимое не только в профессии врача, но и во всей жизни, качество.

Отец Анатолий – хорошо известен на страницах интернета. Часто можно встретить очерки о нем военкора RT Анны Долгаревой и стихи Дмитрия Филиппова. С Анной Долгаревой он даже ездил по частям. Возил её в Кременную. Батюшка сам разрешил в нашей истории использовать материал этих репортажей о нем. Собственные репортажи с войны отец Анатолий публикует на своей страничке ВКонтакте; они бесхитростны, просты и очень искренние: «На днях был в медроте одного полка. Освятил помещения. Впервые использовал «Чин освящения лечебницы». Причастил раненых. Привёз иконы в палаты и литературу. Народ рад. Спасибо всем за иконы и другую утварь. Опробовал праздничное кадило с бубенцами, которое мне передали из Иверского монастыря г. Самары. Освящение получилось торжественным. Очень звонкие бубенцы. Лепота. Работаем, молимся и не унываем…». Во всех его «репортажах с СВО» – незаметный, но очень нелегкий духовный труд.

Сам себя он иронично называет «фельдшеро-поп». Позывной «Якорь». Как-то одному из журналистов он сказал: «Ценность жизни не абсолютна, а ценность души, вечной, бессмертной – абсолютна. Лишь Господь знает, что ведет человека ко спасению, что для него лучше в перспективе вечности, поэтому нужно учиться молиться и доверять Ему». Уже потом, отец Анатолий говорил Пандавову:

– Бывает и так, что списывают бойца; он пускается во все тяжкие: выплаты прогуляет, да и помрёт под забором. А на СВО бы жил. Или погиб не как вахлак, а как герой. Может быть, Господь за муки и спасёт!

– Батюшка, – обратился к нему профессор Пандавов, – о вас много пишут, а о том, как вы стали священнослужителем, я имею в виду тот момент, когда принималось это решение, – немного, совсем штрихами. Что-то же побуждает человека сделать такой выбор?

– Да, был такой важный в моей жизни момент. Был период в жизни, когда все не ладилось: крутился-вертелся, а толку никакого… Просился в Чечню – тогда не попал, а мои сокурсники, мои ровесники, мои одноклассники, некоторые даже мои сослуживцы, участвовали в боях. Меня ощущение того, что «мне повезло, я вот всего этого избежал», всегда тяготило. Не попал потому, что докторша, которая меня обследовала, узнала, что есть семья, дети, – придралась к вегетососудистой дистонии и не пустила. Я уже потом подошёл к ней как медик к медику: «Ведь это же глупость, незначительные изменения, ничуть не мешающие службе». Она согласилась, но всё равно сказала: «Не пущу!», а в моей голове звучало: «Если пойду – пожалею». Пошёл работать по программе сельский фельдшер. На выданный капитал купил квартиру. Но всё равно учился тактической медицине.

Как-то во время работы в Подмосковье у меня был один клиент из девятого управления (охрана президента). Я когда к нему пришел, то он, посмотрев на меня, выдал буквально следующее: «Когда ты вошёл, мне показалось, что вошла «обгорелая головешка» – душа у тебя истлела. Сходи на Ваганьковское кладбище к батюшке Валентину Амфитеатрову». Я думал, что к священнику в церкви, и пошёл – но оказалось, идти надо было на могилу протоирея Валентина Николаевича Амфитеатрова! Это как в Питере к Иоанну Кронштадтскому ехать! Оказывается, что протоирей Валентин Николаевич почитается в Москве как чудотворец! Я только там узнал его историю. Родился отец Валентин 1 сентября 1836 года в селе Высоком Кромского уезда Орловской губернии. Его отец протоирей Николай Васильевич Амфитеатров – племянник святителя Филарета Киевского и брат архиепископа Казанского Антония – происходил из известного рода.

Валентин Николаевич учился в Орловской духовной семинарии, в Киевской духовной семинарии и в Московской духовной академии. Написал книги «Библейская история Ветхого и Нового Завета» и «Очерки из библейской истории Ветхого Завета».

В 1874 году был назначен в храм Святых равноапостольных Константина и Елены, находившийся в юго-восточном углу Кремля, в Нижнем саду – он тогда пустовал. Евгений Поселянин писал: «У подошвы Кремлевского холма, со стороны Москвы-реки, у древней стены, окружающей Кремль, стоят два храма. Темно там, сыровато на этой широкой дороге, оттененной всегда стеной и холмом, и храмы были мало посещаемы. Отец Валентин доказал, что ревностный священник может привлечь молящихся и в покинутые, бесприходные храмы. Даже по будням в его храме бывало тесновато. Народ стекался к нему не только чтобы помолиться, но и чтоб открыть ему душу, излить накопившееся горе, спросить совета».

Внешне не выделяясь, отец Валентин вёл напряженную духовную жизнь. Он говорил: «Нужно сторожить и запирать сердце и прислушиваться, как бы не ворвался враг (мысли нехорошие). Как от вора оберегаются, так нужно и нам стеречь свое сердце... Нужно все рассматривать, вслушиваться, к чему ведет, скорее отгонять. Чем? Молитвою со слезами, покаянием, причащением... Нужно заповеди иметь в сердце; каждую неделю просматривать совесть – по заповедям ли живешь».

Удивительно легко, как истинный провидец, он определял душевное состояние обращавшихся к нему за помощью, даже если они сами молчали. Благотворительная деятельность его не знала границ, помогал он очень многим и за свой собственный счёт, и за счёт богатых людей, ставших его духовными чадами.

В 1902 году потерял зрение, но свой духовный подвиг продолжил. Прожив внешне благополучную жизнь, протоирей Валентин сумел своими святыми делами и духовным подвигом наставить на путь многих своих прихожан, многочисленную общину, составившую интеллектуальную и духовную элиту Москвы, да и всей России.

Почти перед самой смертью отец Валентин говорил: «Когда умру, идите на мою могилку и поведайте мне все, что вам нужно, и я услышу вас, и не успеете еще вы отойти от нее, как я все исполню и дам вам. Если кто и за версту от моей могилки обратится ко мне, то и тому я отзовусь».

Там на могиле подвижника у меня слёзы хлынули рекой. Вернулся цвет, вернулись краски мира! Всё, что до этого от земных хлопот и неустроенности было чёрно-белым, скучным и трагическим, у меня в глазах окрасилось в необыкновенные цвета, запели птицы, оглушительные звуки мира наполнили слух концертами, симфониями, сонатами. Я это воспринял как особый знак в поиске своей дальнейшей судьбы.

Я ведь несколько раз обращался за благословением пойти на войну, но мой духовник сказал: «Это не твоя война, твоя ещё впереди. Не благословляю! Иди к семье!».

А потом получилось так, что батюшку, который мне отказал в благословении пойти на фронт, самого на фронте ранили. Батюшка был с тяжёлым ранением, и местный верховный духовный чин предложил мне съездить и эвакуировать храброго священника. Я, естественно, не отказался. Летели на вертолёте, а уж когда прощались, то батюшка благословил: «Благословляю на то, что хочешь».

В 2012 году я поступил на высшие богословские курсы Московской духовной академии в Троице-Сергиевой Лавре – крупнейший мужской ставропигиальный монастырь Русской Православной Церкви, расположенный в Сергиевом Посаде. Здесь когда-то жили мои дедушка с бабушкой, мой отец. Здесь прошло моё младенчество. Здесь, у раки Преподобного, мгновенно, чудесно, явно произошло моё физическое исцеление от неврита плечевого нерва. Для меня – массажиста, это была возможность работать. Здесь, наконец, состоялось моё воцерковление, возвращение к вере после отхода «в страну далече». Всё в моей жизни так или иначе связано с Преподобным Сергием, Свято Троицкой-Сергиевой Лаврой и Сергиевым Посадом. Поэтому в моей жизни они играют ключевую роль все мои 50 с плюсом лет.

Потом учился в самарской духовной семинарии, и в 2018 году меня в 44 года рукоположили в сан священника. Служил в женском Заволжском Свято-Ильинском монастыре села Подгоры, напротив Самары. Его ярко-красные купола, выкрашенные под цвет огненной колесницы пророка, видны издалека, хотя само здание Ильинской церкви белокаменное, невысокое, приземистое. Я пять лет там нес службу. После этого любая война – каникулы! – светло и открыто засмеялся отец Анатолий.

– Отец Анатолий, а как вы все-таки на войну попали? – насмеявшись вдоволь вместе с батюшкой, спросил Святослав Валерьевич.

– Понимаете, профессор, священнослужители на фронт идут по своему желанию, но чтобы туда попасть, нужно разрешение и благословение. Вы же помните, что я вам рассказывал, как просился в девяностые, сразу после армии, – в Чечню, потом просился, когда уже учился в Лавре, в 2014 году, – на Донбасс. Полгода, после объявления СВО, я безуспешно пытался записаться простым добровольцем. Несмотря на мое медицинское образование, не брали. Благословение от своего духовника архимандрита Георгия (Шестуна) я получил лишь в августе 2022 года. Тогда на смертном одре он мне сказал: «Иди, это – твоя война. Пусть Господь благословит тебя на то, что ты хочешь».

И я поехал на СВО в сентябре 2022 года с отрядом «БАРС-15» как священник и медик подразделения. Так что всему своё время. Непростительна только беспечность, хатаскрайность, менянекасайность, чужаявойность и трусость. Есть реальные объективные обстоятельства и причины, а есть трусость.

Отряд «БАРС-15» – это, знаете ли, особый, добровольческий отряд – боевой армейский резерв казачьего батальона «Ермак», который был сформирован в мае 2022 года из состава разных казачьих соединений, в том числе и Волжского.

За время войны я там с разными священниками встречался. У одного было два ордена Мужества (два «Мужика»): один – за Чечню, другой – за Украину. Он организовал оборону населённого пункта, остановил наступление превосходящих сил противника.

Но надо сказать, что на СВО православные священники шли и воевали об руку с мусульманскими братьями. Мы несколько месяцев ходили к начальству и просили: «Дайте имама! Приходят мусульманские парни, просят духовной помощи, а поговорить с ними некому». А нам начальство ответило: «Имам у вас есть. Ищите!». Искали не одну неделю. Нашли имама на передке! Воевал как обычный рядовой вместе со всеми. Объяснили ему, что для человеческих душ он нужнее, и стали вместе ездить по частям. На войне и так много злобы и разделения, поэтому мы должны искать то, что нас объединяет. Веры разные, а Родина у нас одна. В окопах мы все братья. Поэтому у православного батюшки всегда найдутся книжки по намазу для мусульман, а у имама – молитвословы для христиан. Я ходатайствовал за имама Галима Хазрата перед командованием его полка – так он медаль в сентябре 2024 года получил от республики Башкортостан.

Вера в Бога, таинство исповеди и причастие очень помогают бойцам и на войне, и дома. Там нет неверующих, там есть переставшие верить не в Бога, а в свои представления о вере в Бога. Зачастую крестить бойцы просили прямо в окопах: бывало по два молебна, 10-12 человек крестились, около 30 причастников, штук 30 блиндажей и построек, около 20 машин освящал.

И все это – под прицелом вражеских дронов, от которых нет продыха. Поэтому на передовой нет времени на полный чин крещения, все упрощённо, в «военно-полевом» формате: трёхкратное погружение в воду или обливание со словами: «Крещается раб Божий во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». Кроме того, необходимы духовные беседы. Надобно ответить на сложные мировоззренческие вопросы бойцов, отговорить впавшего в депрессию бойца от необдуманного шага, укрепить братство. Ребятам хочется почитать молитвы не на церковнославянском, а на русском языке. Поэтому я постарался и издал для них простой и понятный «Полевой требник», откуда и читаем «Символ веры».

А ещё: сам люблю поэзию, иной раз читал бойцам не только молитвы, но и стихи. Ребята слушали и сопереживали так, как не могут слушать и сопереживать зрители Большого театра.

Народ там разный. Был случай, когда во время боевой тревоги мы оказались в окопе вместе: атеист, язычник-родновер, иудей, мормон, узбек-мусульманин и я. Потом даже фото совместное сделали с шуточным названием «Православный» казачий отряд.

Рядом с нами воевал и итальянец. Он служил медиком. Получил русское гражданство. Говорил, что в Италии жить невозможно. Если нет бабушки в деревне – питаться противно: в супермаркетах нет ничего натурального, голая синтетика. В церковь ходят всё меньше, а была католическая, очень верующая страна. Нравы изменились.

В конце концов, для кого-то война – это единственный способ сделать что-то полезное в жизни, чтобы перед Богом, предками и потомками стыдно не было.

Батюшек стараются в атаки не направлять. Тем не менее, так или иначе оказываешься всё равно ближе к ЛБС (линии боевого соприкосновения – Я.К.). Когда ехал на передок, еще и «гумку» с собой брал. Должна же быть от попа какая-то польза! – опять шуткой завершил отец Анатолий.

– А в боях вы участвовали?

– Я же – фельдшер, поэтому практически всегда в боях участвовал, практически с самого начала своего пребывания там. Даже в день, когда нас туда отправили. Тогда, в сентябре 2022 года, из Шадриголово вывозили 50 человек на КАМАЗе. В закрытом кузове ничего не видно. Орали всю дорогу в полный голос: «Царице моя́ Преблагая, Надеждо моя, Богородице, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь; помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна! Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя Предстательницы, ни благия Утешительницы, токмо Тебе, о Богомати! Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь». Живые помощи…

Очередное чудо – никто в КАМАЗе не пострадал, хотя вокруг сплошные разрывы. Приехали в Зелёную долину. Нашли относительно целый дом, где оставались бумажные иконы: «Господи, пусть этот дом будет как крепость Твоя, пусть люди в нем останутся целы!». Помолясь на красный угол, организовал там пункт медицинской помощи и работал как фельдшер. К нам привозили ещё солдат из соседней Екатериновки, где шел бой.

С окон пришлось снять всю светомаскировку, так как в холод раненых надо было во что-то заворачивать, иначе во время эвакуации они погибли бы от переохлаждения. В ход пошли все тряпки, в том числе и одеяла, закрывавшие светящиеся окна. Так что помощь оказывали уже без светомаскировки, а по нам в течение этих суток работали вражеские миномёты. Это был первый обстрел, под который я попал. Тогда Российские войска стояли насмерть, пытаясь не дать наступающим ВСУшникам прорваться на Красный Лиман и обеспечить возможность перегруппироваться своим товарищам.

Во время обстрелов молился, старался поддержать раненых. Утром, когда смогли выйти из укрытия, увидели «лунный пейзаж»: вокруг всё разбомбили, все соседние дома, хозпостройки, КАМАЗ напротив медицинского пункта – всё разрушено и горело. А наша хата с ранеными – цела! Чудом выжили, Бог уберег!

А дальше – плечо эвакуации до Святово – несколько десятков километров, почти 14 часов на машине. Некоторые пациенты всё же погибли – слишком далеко их везли… Запомнился боец, у которого нога висела на лоскуте кожи…

Так что получается, по отношению к штурмовикам – мы в тылу. А если смотреть из любой точки России – тут все на передовой. Я сам участвовал в боях за Коровий Яр, Терны, Дробышево, Кременное, Серебрянский лес. В одном бою только за один день я получил три контузии. Очнувшись, все время повторял: «Спасибо, Господи, я живой!». И так три раза, – отец Анатолий немного помолчал и добавил уже каким-то глухим, полным большой скорби голосом. – За время СВО погибло немало священников…

– Батюшка, вы же могли раньше комиссоваться. Почему опять на СВО? – глядя на своего пациента и зная всю его историю болезни, профессор Пандавов был несколько удивлен.

– Будучи там, я, Святослав Валерьевич, понял, что за годы СВО изменилась сама война: новые условия и новые технологии. Врага не видно, но ты ни на минуту не чувствуешь себя в безопасности. Это круглосуточное поле боя. Это огромный стресс для бойцов. Тут нужна вера в Бога, а мы, как его служители, должны укрепить их дух и волю. Мы вместе с ними молимся, чтобы Господь сохранил их живыми и целыми, чтобы вокруг них вера была стеной нерушимой, несокрушимой. Самое главное – дать человеку Христа. А Христос уже действует в человеке через причастие. Это помогает бойцам в нечеловеческих условиях войны сохранить человечность, не запятнать свою совесть и честь малодушием, трусостью и предательством. Мы должны подготовить их к встрече с Богом, которая может случиться в любой момент. На СВО люди приходят разные. Господь приводит некоторых именно для того, чтобы они спаслись, пусть даже через муки. Иоанн Крестьянкин проповедовал: «Не хотят молиться в церкви, будут молиться в окопах!».

Я тогда единственным священником на всю дивизию был (кроме мусульманского имама), поэтому солдат и офицеров в окормлении у меня много было… Ведь пастырь нужен в трудной ситуации.

Вот и подумал тогда, кто же, как не я? Подлечился и начал на второй контракт собираться. Сначала зашёл на месяц от Синодального отдела под Лисичанск. А там – снова чудо. Сидели в бункере, шел обстрел – за полтора часа 50 прилётов. Сначала погас свет, потом интернет. Боялись, что прилетит Хаймерс, он бы бункер взял. А мы с бойцами помолились, а потом стали ловить на клей мышей, которые безумно бегали по подвалу, испугавшись бомбёжки. Поймали 20 штук. Тогда опять всё вокруг разбили, а все люди в бункере выжили. Случайность? Иногда от таких «случайностей», как называют чудеса профаны, голова кружится.

Вот как-то в часть завезли гуманитарку. По боксу попал снаряд. Материально ответственный схватился за голову: «Как я буду отчитываться? Там оборудование, связь, продукты!». Когда вошли в помещение – ахнули: осколки и взрывная волна изрешетили всё, но прошли мимо коробок.

В общем, я опять понял, что мое место – на этой войне.

Вернулся домой после командировки, хотелось побыть с семьёй. Сказал жене: «Отвоевал. Дома останусь теперь!», а меня тут же вызвали в штаб армии и предложили пойти уже на долгий срок. Так и сказали: «Хотим предложить вам заходить!». Я, конечно, согласился», – улыбается священник.

– Получается, что против информационных технологий современной войны мы наряду с военной техникой ещё и верою воюем?

– Понимаете, – продолжил отец Анатолий, – в истории человечества смерть на войне всё удалялась от убийцы. Сначала один человек резал другого ножом, рубил мечём, колол копьём. Лук удалил страдания жертвы на приличное расстояние; винтовка это расстояние увеличила; артиллерия для убивающего сделала плоды его трудов совсем невидимыми. Бомбёжки вновь раздвинули границы, а ракеты перенесли смерть на другой континент.

И тут появились дроны. Ведь он же меня видит! Он видит, как я боюсь, как бегу, как прячусь, как не хочу умирать! Всё видит и разрывает жертву на куски! А сам недосягаем, ему нельзя отомстить. Он в безопасности, но убивает. Какое испытание для человеческой души!

За мной тоже гонялся украинский дрон. Я остановил машину, убежал, спрятался за дерево, а дрон неотступно за мной следовал. Ну, ведь видел же, что батюшка в подряснике, и гонялся. В конце концов, дрон промазал, ударил по машине.

Как-то в Кременной я беседовал с другим священником, отцом Бонифатием. Тот решил подшутить и спросил: «Ты что, дронов боишься?». А на следующий день смотрю, а он-то сам упакован в тяжелющий бронежилет. Я к нему: «Что так?». «Да, представляешь! Пока до Рубежки доехал, – так он называл город Рубежный, – за мной дрон гонялся вдоль Северного Донца».

Вот так отлично выполняются заветы европейских кураторов – за священниками и врачами идёт настоящая охота.

До этого я долго ходил в импровизированном бронежилете: мне местные христолюбивые женщины сшили вместе два кевларовых куска без бронеплит. Так и ходил. Но как-то стыдно было перед местными – они-то так, без индивидуальной защиты, под обстрелами, бомбежками, дронами постоянно живут, и старики и дети. Знаете, как-то очень впечатляет, когда на транспорте привозят репортёров, одетых в новейшую экипировку: в бронежилетах, в касках, с наколенниками, налокотниками и прочей рыцарской атрибутикой. Репортёры делают пафосные снимки, гордясь своей смелостью, а мимо идёт мальчик с ранцем, идёт в школу.

Дети на войне – это отдельный рассказ, они выросли при бомбёжках. Если группа малышей играет на улице, и начинается обстрел, они не прерывают игру. Смещаются в сторону. Просто переходят за стену, за которой, знают, осколки не заденут.

А потом мне все-таки сказали: «Хорош позориться!» – и выдали настоящий бронежилет: мне под дронами часто приходилось идти к штурмовикам, чтобы причастить их и исповедовать перед боем.

– А наши бойцы как-то прикрывали вас в этих походах?

– Да! Наши бойцы тоже несут смерть противнику, работают точно, филигранно, эффективно! Но есть главное, что отличает наших операторов донов от вражеских. Никогда наш боец не будет преследовать специально женщину или ребёнка, священника или врача, старика или любое гражданское лицо, попавшее в зону боевых действий. Он никогда не станет зарабатывать на этом, выложив материал в сеть, а если сделает что-нибудь подобное, то товарищи начнут презирать его и не подадут ему руки, он будет изгнан из боевого братства.

Этот разговор профессора с батюшкой происходил в небольшой палате, где пока временно пустовала еще одна госпитальная койка, «отдыхавшая» перед очередным поступлением нового пациента. Здесь, разместившись у столика, отец Анатолий вновь и вновь возвращался в своих воспоминаниях к пережитым им военным событиям и тем откровениям, которых не встретишь в репортерских беседах. Вот и сейчас, помолчав, он вдруг тихо продолжил:

– Иногда я просто удивлялся: из какого неожиданного материала и в каких примитивных условиях наши специалисты-дроноводы мастерили эти «птички». Голова шла кругом! Достаточно сказать, что боевую часть изготавливали с использованием канализационных труб. Были, конечно, и подземные цеха с 3D принтерами для изготовления сложных деталей, но многое делалось в сараях, просто «на коленке». Такие блиндажи гордо звались заводами, и хотя в них собирали достаточно много дешёвых дронов – места занимали немного, и работников там было «кот наплакал». Вот такие умельцы пригласили меня однажды осветить их место работы. Не успел я собраться, как мне передают записку: «Ты к нам не приезжай. Нас на заводе нет. Завода, правда, тоже нет». Оказывается, прилетела «Баба Яга» и спалила цех запрещённым напалмом. Даже за такими микроцехами велась охота. Слава Богу, никто не пострадал!

Однажды, проводя врачебный опрос, профессор поинтересовался у священника о его предпочтениях в пище – это было нужно для коррекции диеты.

– Да всё ем. Что есть – то и ем, – ответил отец Анатолий, и показал видео, пример своего завтрако-обеда на фронте. – Берётся банка консервированной каши с мясом, в неё добавляются макароны, всё это варится и запивается потом чаем или просто водой. На войне всё сгорает, а на гражданке надо просто меньше есть. Но не всегда получается, – с улыбкой заметил священник. – Еда чем проще, тем лучше, хотя с грехом чревоугодия борюсь. Иногда проигрываю. Как говорил один мой знакомый по другому поводу: «Тщеславие – мой любимый грех!».

Да и в остальном у отца Анатолия особых предпочтений не было: его одежду мы уже описывали – обычная военная зелёнка и такой же подрясник, даже епитрахиль у него зелёная. Одежда удобная, и слава Богу! Дом для семьи должен быть просторным и тёплым, а в походе – была бы крыша над головой.

В одном из долгих разговоров профессор всё-таки спросил священника:

– Неужели среди украинцев не было попыток примирения. Столько лет жили вместе. Куда всё делось? В основном ведь – простые люди! Ну что им надо?

– Поначалу были случаи, когда прилетела мина без взрывателя, а в ней записка: «Мы по вам не стреляем. Вы по нам не стреляйте!». Какое-то время, не докладывая начальству, придерживались этого, ведь учились в одних школах, но потом их «мобики» «наводили порядок». А сейчас ненависть остервенелая. На чем только держится! Наркотики, что ли? Когда их ловят, берут в плен, пока обколотые, украинцы кричат: «Ще не вмерла Украина!». А потом начинают: «Зачем мы воюем?». Так что предали они! Они не помнят, что мы – единый народ!

Вечером, придя домой, Пандавов продолжал мысленный разговор с батюшкой. Многое высказанное отцом Анатолием не давало профессору покоя. Что-то было понятно, о чем-то одинаково думалось. А вот слова: «Не хотите молиться в храме, будете молиться в окопе»… и «Они нас предали! Они не помнят, что мы – единый народ!» – всё маяли и маяли профессора.

Понимание того, что Бог не только добрый, всепрощающий Отец, но и строгий судья, как-то по-особому сдвинули самосознание увлечённого учёного и гуманиста. Мысль о том, что многие люди могут открыться во всём своём величии только на войне, а другие, только погибнув на войне, могут искупить свои грехи, спасти свою душу, поразила своей очевидностью!

«Священник должен подготовить человека ко встрече с Богом» – великие и правдивые слова. А о многом другом, что должно быть понято из примеров и разговоров с отцом Анатолием, рассказать невозможно, это не облекается в слова, это сквозит, как мелодия между строк. Кто-то услышит, кому-то пока не дано… «Теперь мы видим, как сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (Свт. Иоанн Златоуст).

Так и не уснув, под утро Пандавов написал:

Киев и Новгород – Родина Россов, –

Два средоточия, два родника,

Вместе сорвавшие план Барбаросса,

Вместе прошедшие через века.

 

В Киеве, согнутом волей бесовской

И натворившем теперь много дел,

В прошлом с Булгаковым рос Паустовский,

Вечный Вертинский трагически пел.

 

Мы же ходили в советские школы,

В точно таких же росли городах,

Всем нам светила в столицах и сёлах

Общая красная наша звезда.

 

Сеет по миру Европа проказу,

Дарит терновые людям венцы,

Были всё время фашистской заразой

Эти улыбчивые подлецы.

 

Вам, кто упорно стремится в холопы,

Вам – осквернителям общих могил,

Вы уже были, напомню, Европой,

И гауляйтер у вас уже был.

 

Провозглашали: «Мы братья навеки!

Поруку встанем в назначенный час!».

Вы дали серию русских генсеков

И неожиданно прокляли нас!

 

Национальность делить мы не будем.

Всем в этом мире пора понимать –

Точно такие же русские люди,

Только за гроши продавшие Мать!

 

***

Зимой 2026 года отца Анатолия по состоянию здоровья всё-таки комиссовали. Но он продолжает нести службу в одном из российских храмов.

В каждой проповеди отца Анатолия звучит простая истина: «Нужно иметь в душе то, за что можно было бы зацепиться. Что-то, чтобы было в жизни, за что вам не стыдно. Хотя бы один день, один час. Чтобы ты мог сказать: «Господи, у меня много грехов, но есть поступки, за которые не стыдно. Я выполнил свой долг до конца!».

 

***

Встречи и разговоры с отцом Анатолием оказали на Святослава большое влияние. В чём-то, в чём он и до этого был уверен, Святослав Валерьевич, получив подтверждение, уверился окончательно, а какие-то истины открылись внове.

Большинство духовных посланий пересказать невозможно, они перестраивают тонкую структуру души. Но кое о чём можно сказать. Своим примером отец Анатолий укрепил Святослава в его отношении к материальным ценностям, к еде, одежде и быту, и семейным отношениям.

В конце зимы, когда Святослав и Ирина почти доехали до дачи, автомобиль внезапно остановился, как раз напротив старинной церкви в Слободском, – слетело сцепление. Если бы это произошло на той скорости, с которой они обычно передвигались, не миновать автокатастрофы. Бог спас и как перстом указал на белоснежную церковь с голубыми куполами.

В середине мая Святослав и Ирина повенчались в этой церкви. За несколько дней они готовили себя к Таинствам этого дня так, как им велел местный священник – отец Василий.

В назначенный день Ирина оделась в серую юбку, розовую кофточку старинного покроя и палантин из тончайших кружев ручной работы, Святослав надел строгий пиджак.

Ещё подходя к храму, они увидели, что у входа в храм большая раскидистая яблонька, которая за многие годы своей жизни никогда не цвела, вся покрылась нежным трепетным цветом, точно как розовато-белые кружева Ирины. Цветов было так много, что не стало видно зелёных листьев. Проезжавшие мимо машины останавливались, чтобы полюбоваться этой необъяснимой божественной красотой молодости и возрождения.

Из присутствующих на венчании в этой заново восстанавливаемой старинной церкви был только небольшой хор из трех женских очень чистых голосов.

Обряд длился долго.

Потом они вернулись на свою дачную квартиру и сели вдвоём за стол.

Спустя неделю отец Василий позвонил им и, не скрывая своего удивления, рассказал, что сухие веточки вербы, стоявшие в церкви с Вербного воскресенья, расцвели – Господь будто осыпал их золотой пыльцой. Свершилось ещё одно чудо!