Анатолий АНДРЕЕВ. МИССИЯ – ПРОСВЕТИТЕЛЬ Размышления над книгой Мамеда Халилова «Эпоха многоточий»
Анатолий АНДРЕЕВ 
Анатолий АНДРЕЕВ
МИССИЯ – ПРОСВЕТИТЕЛЬ
Размышления над книгой Мамеда Халилова «Эпоха многоточий»
Феномен Халилова: ключ к личности
В литературных и читательских кругах России имя Мамеда Гаджихалиловича Халилова известно примерно всем. От Калининграда – до Камчатки. От Дагестана – до Вологды и Архангельска. От Москвы – до самых до окраин.
Кто-то знает о нем как о колоритном, харизматичном дагестанце, возглавляющем писательскую организацию Ярославской области; кому-то он известен как эффективный функционер Союза писателей России (хотя какие должности он там занимает, мало кто знает; но знают, что он всегда почему-то на виду); кто-то восхищается им как организатором литературно-культурных мероприятий, проводящихся в Ярославской области с федеральным размахом и резонансом (попасть на такие мероприятия стремятся многие); кто-то наслышан о нем как об известном дагестанском поэте и прозаике, пишущем на русском языке; кто-то убежден, что он авторитетный переводчик, знающий чуть ли не с десяток языков; кто-то раз за разом обращается к нему как к критику – острому, но объективному.
С ним все советуются по любому поводу и в любое время суток как с экспертом-универсалом. Я, например, как автор пьесы «Исмаил и Мария» (действие происходит в Дагестане) обратился к нему с таким вопросом: «Дорогой Мамед Гаджихалилович, скажи, пожалуйста, тебе понравилась моя драма? Как она будет воспринята в Дагестане?». Он ответил: «Надо кое-что поправить». Он всегда так начинает, деликатно, но неумолимо. Так сегодня в Дагестане не говорят, так полвека назад с девушками себя не вели, такую одежду не носили, так к родственникам лучше не обращаться; здесь, здесь и здесь – лучше бы так, так и так. Когда я всё исправил (а куда было деваться? Мамед был прав и корректен), он сказал: «В целом ты написал неплохую пьесу. И в этнопсихологии разбираешься. Как тебе это удалось, если ты ни разу не был в Дагестане?».
Никто не спрашивает, откуда у этого человека столько времени, сил и энергии – но все почему-то уверены, что всего этого добра у Мамеда Халилова в избытке. Никому не откажет. Сделает все, что сможет. Вникнет в ситуацию. Предложит лучшее решение. Круг его знакомств и связей впечатляет. При этом за советом идут к нему, а он идет не за советом, а за результатом.
Уверен, что никто не скажет, что я преувеличиваю. Имя этого человека не просто популярно; оно всегда произносится с неизменным оттенком уважения, переходящего в почтительность.
Мамед Гаджихалилович если еще не легенда, то уже феномен.
Я сколько его знаю, столько и спрашиваю себя: в чем суть этого феномена?
И отвечаю себе следующим образом. У любой многогранности всегда один стержень, один корень. Ветвей много – ствол один, как сказал бы сам Мамед Гаджихалилович, умеющий облекать глубокие мысли в простые образы (к этому мы еще вернемся). Что является стержнем Халилова как личности, культурно-общественного деятеля и как художника?
Эрудиция? Да, он невероятно эрудирован, информирован и осведомлен. Он много читал и читает – усваивая, осмысливая и перерабатывая при этом прочитанное (что является редкостью). Но все же не эрудиция, не обладание знаниями является его отличительной чертой. Главная его особенность – умение управлять смыслами, способность вычленять главное в потоке информации. Умение от общего идти к частному, от ствола – к ветвям, от целого – к граням (одному из любимых его образов).
В моем понимании именно в качестве мышления следует искать ключ к личности Мамеда Гаджихалиловича Халилова и его творчеству. Любое событие он воспринимает в вертикальном (сущностном, ценностно-смысловом) и горизонтальном (исторически-временном) разрезах. Любое событие или результативное действие в исполнении Халилова (конференция, круглый стол, стихотворение, повесть, рецензия) выходит за рамки конкретного, отдельно взятого события – становится вехой или отметиной на жизненном пути.
Вот это ощущение собственной жизни как момента пути человека, homo sapiens'а придает любой деятельности Мамеда Халилова измерение универсальности, вневременности. Он всегда внутренне настроен на соответствие высшим культурным ценностям – таким, как истина, добро, красота, любовь, справедливость, свобода, патриотизм. Он всегда готов отвечать за свои поступки (для тех, кто ориентирован на высший культурный смысл, любое действие становится поступком) по гамбургскому – высшему – счету.
Я отдаю себе отчет, что в моих словах много пафоса (пусть и не ложного), понимаю, что по отношению к хорошо тебе знакомому человеку это воспринимается как обязательная комплиментарность, как издержки жанра предисловия. Но тут такое дело: если говорить по существу, надо называть вещи своими именами. Выход книги – это, по большому счету, повод; причина написания статьи иная: Халилов как культурный феномен достоин оказаться в центре внимания культурной общественности.
Как говорится, если бы повода не было, его следовало бы выдумать. А тут и выдумывать ничего не надо – выход очередной книги, тем более приуроченной к юбилею автора, оказался весьма кстати, что вдвойне приятно.
Мамед Гаджихалилович сам определил свой культурный статус, свое предназначение и, я бы сказал, миссию. Он иногда с честью и неподражаемым достоинством называет себя «просветителем». Не поэтом, писателем, культуртрегером, популяризатором, миссионером – именно просветителем. Я согласен с таким определением целиком и полностью.
Просветитель – несколько подзабытый, даже старомодный функционал. Но актуальность его сегодня очевидна.
Кто такой просветитель?
Тот, кто способен нести свет высших культурных ценностей народу. Можно писать стихи, наслаждаясь актом самовыражения и самоутверждения; а можно писать стихи, осознавая всю культурную ответственность такого самовыражения, – и тогда стихотворчество превращается в миссию просветительства. «Глаголом жечь сердца людей» – это просветительство. А «наступать/не наступать на горло собственной песне» – это личное дело каждого.
Просветитель, в моем понимании, – это даже не учитель, и уж тем более он «никому не доктор». Ни в коем случае не манипулятор. Просветитель – человек, который умеет ставить других людей перед судьбоносным выбором и при этом умеет подводить людей к принятию верных решений. Прививает чувство ответственности за свои поступки. Просветитель объясняет так, что человек начинает относиться к себе и другим как к личности.
Просветитель объединяет людей не харизмой, не личным обаянием, а тем, что ему не принадлежит: ценностями. Хотя парадоксальным образом делает это с помощью своей харизмы. И это самое крепкое объединение людей в мире. Крепче не бывает.
Вот уверен: Мамед поймет и примет смысл того, что я сейчас сказал (хотя, скорее всего, немного меня «поправит»).
В моей недавно вышедшей книге «Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе» есть посвящение: «Моему другу Мамеду Гаджихалиловичу Халилову, чьё служение литературе объединяет и вдохновляет многих».
Надеюсь, понятно, почему посвящение именно такое. Мамед и смысл – близнецы-братья. Там, где Мамед, – там всегда присутствует управление смыслами (от простых – к сложным и высоким). Мамед всегда служит, никогда не прислуживается. Он служит объединению, а не разъединению и распаду. Его слова и дела вдохновляют, а не вселяют в души пессимизм.
Почему?
Потому что он – просветитель. Его никто не назначал на эту «должность» и никто не присваивал ему этот статус. Он сам его выбрал и заслужил.
Да, статус высокий; но даже просветителю не чуждо ничто человеческое, как известно.
Более того: именно обостренное внимание к человеческому и делает просветителя просветителем.
Как это внимание проявляется в художественном творчестве М.Г. Халилова?
«Содержание моей книги – я сам». Об эссеистической прозе Мамеда Халилова
Теперь самое время перейти к анализу некоторых граней творчества М.Г. Халилова. Для того чтобы осмыслить его творчество в целом, надо браться за монографию. Халилов при всей его занятости успел уже написать несколько увесистых томов, в которых представлены самые разные литературные жанры: от повестей, рассказов и эссе до чеканных лирических миниатюр.
В данном случае нас будет интересовать недавно изданная книга: «Эпоха многоточий. Книга эссе и стихотворений». (Москва, издательство «У Никитских ворот», 2025)
В черновом наброске пушкинской неоконченной статьи, который литературоведы не мудрствуя лукаво озаглавили «О прозе», сказано, как вырублено в камне: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат».
На что ориентируется проза Халилова?
На точность, краткость и смыслонасыщенность. И дело, конечно, не в том, что Халилов следует завету Пушкина просто потому, что он Пушкин. Дело в том, что писатель Халилов разделяет взгляды классика на природу прозы, которая адекватно отражает природу человека, – реалистической прозы, добавим справедливости ради. Далеко не все разделяют такой подход к прозе, которая, как мы знаем, бывает разная. Не все на свете реалисты.
Но вот Халилову близок именно пушкинский подход: минимум средств – максимум содержания, которое литература берет у реальной жизни. Строго говоря, таков закон (!) сохранения информации. Закон мироздания. Просветитель не мог проигнорировать этот закон.
Мы говорим о прозе, хотя собственно художественной прозы в рассматриваемой нами книге почти нет (несмотря на то, что в творческом багаже Халилова её достаточно много). Зато писатель представлен здесь одной из самых ярких и впечатляющих своих граней – эссеистикой. Почему вместо художественной прозы Мамед Гаджихалилович предпочел иную прозу – эссеистическую?
Понятно, что книга не может быть безразмерной. Объем ставит перед проблемой выбора: либо выбирай лучшее (ибо: лучшее враг хорошего) – либо – дорога ложка к обеду – выбирай актуальное (ибо: актуальное порой враг лучшего).
Итак – почему?
Ответ автора мне неизвестен. Мой ответ таков: просветителю художественной прозы мало, просветителю в прозе тесновато; просветителю рано или поздно необходимо «открытое», то есть не художественное или не стесненное рамками художественности обращение к аудитории со своим, личным словом, которое кроме просветителя не скажет никто. Да, в эссе концентрации «мыслей и мыслей» больше, нежели в тексте рассказа, например. С другой стороны, и в художественных средствах автора никто не ограничивает.
В жанре эссе автор в свободной форме выражает свою точку зрения, полагаясь, как правило, на собственный опыт. Эссе не имеет четких жанровых границ. Литературоведы относят к этому жанру философскую, литературно-критическую, историко-биографическую и публицистическую прозу.
Русское слово «эссе» произошло от французского essai, которое, в свою очередь, имеет латинский корень exagium – «взвешивание». Еssai означает «опыт», «пробу», «попытку». Основателем жанра считают не кого-нибудь, а французского философа Мишеля Монтеня. В конце XVI века он написал работу «Les Essais» («Опыты»), она и дала название всем дальнейшим произведениям такого рода. Разнообразные размышления философа объединила только личность их автора. Как писал Монтень, «содержание моей книги – я сам».
Попробуйте придумать для просветителя форму лучше, нежели эссе. Вряд ли получится. Не удивительно, что Халилов предпочел эссеистическую прозу прозе художественной (мы говорим, напомним, только о книге, которую разбираем).
Эссе – коварный жанр (это я утверждаю как автор множества эссе).
Автор, казалось бы, не претендует ни на статус философа, ни на лавры писателя, он выражает свой, заведомо субъективный «опыт». Однако автора судят и как философа, и как художника одновременно – судят с объективных позиций. Правда, происходит это в том случае, если эссе того заслуживает, в противном случае оно останется дневниковым опытом, не более того.
Одно из самых глубоких и одновременно самых впечатляющих эссе у Мамеда Гаджихалиловича – «Феномен скотобойни. Необратимый процесс разрушения духовного здоровья нации уже начался?».
Конечно, отсылка к Курту Воннегуту здесь очевидна (имеется в виду аллюзия на широко известный антивоенный роман «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»). Однако роман Воннегута только культурная цитата. Пафос эссе Халилова – из нашего времени и адресован нашей цивилизации. По сути, это стихотворение в прозе. Именно так, и вовсе не для красного словца.
«Ищите ответы в унынии осиротевших, безлюдных деревень – в гулкой тишине заброшенных храмов обострится ваш слух и вы услышите ответы…
На заросшем погосте погрустите о незнакомцах, лежащих под потускневшими пирамидками из жести – во вздохах ветра вы услышите ответы…
Пройдитесь по бесконечным дорогам, ведущим неведомо откуда и куда – на черте горизонта заструятся ответы…
Посидите ночью в поле у костра и побудьте наедине с вечностью и звёздами – в обнажённой совести замерцают ответы…
Ищите истину на пожелтевших от времени семейных фотографиях – в глазах отцов и матерей, сквозь время с надеждой вглядывающихся в ваши зрачки, вы прочтёте ответы…
Ищите ответы в себе самом. Вглядывайтесь в себя, откиньте напластования, чужеродные вашей глубинной сути и вернитесь к себе изначальному, к себе – ребёнку. И призрак бойни растает в потоке созидания…
Мир вам».
Сплав документалистики (начало эссе), риторических вопросов («Послушайте! Что со всеми нами происходит? Откуда наша чёрствость, наше равнодушие и безразличие ко всему, что непосредственно не связано с потребностями нашего собственного желудка?») и предлагаемых лирико-философских ответов в художественном ключе придают именно эссеистической форме эпохальное звучание. Точечные острые (мягко говоря) факты, точечные вопросы-уколы, точечные (универсальные при этом) ответы…
Это не эпоха диктует просветителю правила игры; это Халилов формирует собирательный образ «эпохи многоточий».
Просветительская интонация выстраивает многоплановость эссе: «Я не претендую на роль пророка и не открою вам истин, которых бы вы не знали сами. Но я освежу и подстегну вашу память, чтобы вы вспомнили позабытое…».
У М.Г. Халилова достаточно много – точечных! – литературно-критических эссе о великих творцах, воспевавших великие ценности: «К 225-летию А.С. Пушкина», «Слово о Н.А. Некрасове», «Смысла высокая суть» (о поэзии Магомеда Ахмедова), «Две стихии в одной душе. Романтизм и реализм в творчестве М.Ю. Лермонтова». Просветитель-эссеист здесь ориентируется на знаковые «звезды первой величины», чтобы не сбиться с пути.
На что обращает внимание писатель прежде всего?
На главное – на «смысла высокую суть». Великие произведения всегда передают великий смысл. «Смысловая насыщенность и напряжённость стиха, исповедальность, благородство чувства и при этом чистота и прозрачность поэтического языка, пророческая весомость чётко акцентированной мысли – всё это придаёт произведениям Мамеда Ахмедова как философскую фундаментальность, так и художественную достоверность и убедительность. А энергия его стиха, обусловленная самим строем аварского языка с его богатой ритмикой и уникальной мелодикой, ещё больше усиливают пронзительную лиричность его поэзии».
Но есть в книге и несколько выбивающаяся из ряда «высокое о высоком» рецензия с признаками эссе: «Строки, рождённые временем». Это рецензия «на сборник стихов «Рабочая муза», где под одной обложкой собраны стихи почти всех поэтов-моторостроителей, которые работали или продолжают работать на этом славном предприятии». Литератор-рецензент вряд ли бы заметил этот сборник; просветитель его заметил и отметил. Почему?
Потому что стихи «передают атмосферу и аромат эпохи», «удивительно точно передают дыхание времени и его динамику». С помощью таких стихов, пусть и несовершенных, но рожденных «чистой душой и пламенным порывом наивной, но светлой мечты», мы пытаемся «найти рецепты, которые помогли бы излечить современное, смертельно больное общество от многочисленных язв». Становится понятно, почему эта рецензия попала в книгу: именно такие рецензии на малозаметные в собственно художественном отношении, но чрезвычайно значимые в отношении культурно-общественном, «сборники», как ни парадоксально, оправдывают «присвоенный» «Эпохе многоточий» жанр книги. Книга дает внутренне цельный портрет эпохи – собирает его из разных «точек». И да, без поэтов-моторостроителей портрет эпохи был бы неполон. Поэт-просветитель улавливает это чутко и без фальши.
Среди литературно-критических эссе отметим, пожалуй, самую большую подборку, относящуюся не к классикам, а к писателям-современникам, в которых сегодня сложно разглядеть «классический» потенциал, но которых, тем не менее, глаз просветителя чем-то отличает. К таковым относятся эссе о прозе замечательного вологодского прозаика Натальи Мелёхиной «Яблоня на обочине», о трилогии Камиля Зиганшина «Путь длиною в столетие. Некоторые философские и культурологические аспекты трилогии К.Ф. Зиганшина «Золото Алдана»; эссе, посвященные ярославскому поэту Владимиру Серову («Третий вариант судьбы»), осетинскому поэту Казбеку Торчинову, автору романа в стихах (sic!) «Зейнап», написанному онегинской (!) строфой («Тропой безотносительных истин») и др.
Уже из перечисленного выше можно подумать, что энциклопедически образованный просветитель знает все, а понимает и того больше. Слава Богу, это не так.
«Я не знаю, что такое поэзия. И никто не знает. И, слава Богу, что не знает. Когда смертные узнают это – поэзия исчезнет. Останется математическая проекция вечно меняющейся бесконечности на неподвижную и ограниченную плоскость.
Но, Бог милостив, думаю, что до этого дело не дойдёт». (Эссе «Определение поэзии»)
Когда повествователь-эссеист (вспомним: «содержание моей книги – я сам») приближается к границам непознаваемого, его тексты становятся похожи на стихотворения в прозе. Смыслы уступают место лирической стихии чувств. Таковы в основе своей эссе «Феномен скотобойни», «Определение поэзии», «Нечто о бездне».
Эссеистическая проза обнаруживает грани, которые позволяют воспринимать её как поэзию. Что на языке науки означает примерно следующее: мир един, человек един, познание едино. Чтобы выстроить свою картину мира, надо собрать собственную конфигурацию многоточий.
Вот еще одно определение просветителя: это личность, которая представляет собой точку сборки многоточий…
«Идти по грани»: о поэзии Мамеда Халилова
В письме Пушкина к его другу поэту Петру Вяземскому смело, с молодой дерзостью замечено: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».
«Глуповато» (допустим даже в значении «легкомысленно») – это точно не относится к поэзии Халилова, в которой «мыслей и мыслей» хоть отбавляй. Значит ли это, что поэт Халилов нарушает закон, сформулированный Пушкиным?
В упомянутом уже наброске «О прозе» А.С. Пушкина о стихах сказано следующее: «Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится (курсивом выделено мной – А.А.). С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)».
На самом деле пушкинское отношение к поэзии, как и ко всему на свете, исходит из культа познавательного – просветительского! – отношения. «Мысли» и «суммы идей» в художественном творчестве обязательны – что своим творчеством (стихами и прозой) Пушкин доказал блистательно.
Мысли – маркер содержательности, культурной значимости, «без них блестящие выражения ни к чему не служат» (курсив мой – А.А.)». «Блестящие выражения» («завитки вокруг пустоты», как любит говорить Мамед Гаджихалилович, пользуясь выражением Блока) не являются целью и сверхзадачей поэзии Халилова. Её особенность в другом. В чём же?
В поэтической рефлексии, в поэтических размышлениях. На что они направлены?
Стихотворение «Эпоха многоточий» мною воспринимается как программное не только потому, что оно дало название всей книге. Давайте не спеша вчитаемся в стихотворение.
Я пел закаты и восходы,
И песни были как мольба,
Но сердце жаждало свободы –
И я изжил в себе раба.
И вызов бросил я сословью,
Не захотев идти вослед.
Я ненависть развел с любовью
И с тьмою разграничил свет.
Я знал – свобода достижима
Для тех, кто не играет роль,
И выбрал долю пилигрима:
И пыль дорожную, и соль;
И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шёл на свет звезды,
Не чувствуя дубленой кожей
Ни терний острых, ни узды.
Но жизнь расставила все точки
И кляксы соскребла с листа,
И обнаженней стали строчки,
И стали сдержанней уста.
Сегодня, вглядываясь в годы,
Читаю в сполохах зарниц,
Что абсолютной нет свободы,
Как нет и рабства без границ.
Пришла эпоха многоточий –
Она безвременья страшней:
Ни света дня, ни мрака ночи –
Игра неоновых огней…
Так отчего ж томят закаты,
Откуда этот долгий стон?
Ужель своим стихом крылатым
Я захлебнуться обречен?..
Это замечательные стихи: они удивительны в своей смысловой и стилистической выразительности. Уже лексический, интонационный и ритмический строй стихотворения («пел закаты и восходы», «сердце жаждало свободы», «изжил в себе раба», «вызов бросил», «идти вослед», «выбрал долю пилигрима» и т.д.) является своего рода цитатой из «золотого века русской поэзии» – цитатой из эпохи культа мысли в стихе!
Но выстраиваются смыслы («суммы идей») уже по правилам нашей эпохи, которую Мамед Халилов полемически называет «эпохой многоточий».
Почему – полемически?
У светлой памяти классика аварской литературы М.А. Ахмедова (который, кстати, был другом М.Г. Халилова) есть такие строки (перевод с аварского Анатолия Аврутина):
И понял я, что и в часы безвременья,
Когда и не раб может спину согнуть,
Лишь Бог мне дает и слова, и терпенье,
И высшего смысла высокую суть.
«Часы безвременья» VS «эпоха многоточий»: как говорится, почувствуйте разницу. (Справедливости ради: я её почувствовал тогда, когда мне на неё указал автор «Эпохи многоточий»). Тут дело не в «блестящих выражениях», а в разном понимании сути эпохи – возможно, сути времени, человеческого времени. Между строк угадывается еще одна интертекстуальная цитата: Магомед мне друг, но истина дороже – потому что она является основой истинной дружбы. Дружба и есть проявление истины, а полемика есть проявление уважения к другу. Истина не дороже дружбы, потому что дружба – форма существования истины. Или, если угодно: в дружбе рождается истина.
Поэзия, наряду с прозой, – тоже инструмент просветителя…
Поэт просто поделится своим мироощущением. Просветитель же подчеркнет в ощущении главное, указывая на него своей дидактической интонацией.
И мы, и этот день – неповторимы.
У дня другого вкус другой и цвет.
Ловите миг, не проходите мимо,
Превыше жизни – счастья в мире нет.
Итак, почему я воспринимаю стихотворение «Эпоха многоточий» как программное?
И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шел на свет звезды.
Что это такое, если не образ просветителя – бескорыстного мудреца, призвание которого «ненависть развести с любовью и с тьмою разграничить свет»? Это программа жизни и творчества одновременно: служить добру, непрерывно учась, точечно прикасаясь к истине, получая при этом моральное право учить других.
В стихотворении «Выбор» бескомпромиссное стремление к познанию, к самопознанию как высшей свободе выражено особенно убедительно:
В боренье чувства и ума
Разверзлась бездна предо мной,
Где нераздельны свет и тьма,
Сойдясь в безмерности двойной.
Не рассудить людским умом,
Не развести по полюсам,
Когда одно живет в другом
И при разделе гибнешь сам.
И знать о том нам не дано,
Что нас погубит – мрак иль свет.
Идти по грани суждено,
Ища прижизненный ответ.
При очень внимательном прочтении в поэтическом блоке можно обнаружить высшую концептуальную точку – скрытую кульминацию книги. Это момент (точка!) превращения просветителя в исследователя. Потаенная точка увеличивает и усиливает потенциал поэтического отношения, заставляя мерцать новыми гранями привычные, казалось бы, вещи.
Я, рискуя навлечь на себя упреки в неумении быстро и кратко схватить суть самого сложного, все же процитирую два целых стихотворение полностью, потому что стихотворные этюды Халилова часто являют собой неуловимую (но уловленную!) точку бытия, концентрацию смысловых сгустков, неразделимых в своей целостности. Проще говоря, фрагмент стихотворения не дает представления о его поэтической мощи. Стихотворение-точка неразделимо, нерасчленимо. Это «божественная» точка, безмерность которой не разрушает, а лишь подчеркивает точечные контуры. Это проще почувствовать, чем описать.
Закатом истекая, день погас:
Межвременье короткое настало,
Но звёзды сотнями лучистых глаз
Небесное пронзили покрывало.
И сумерек засеребрилась бязь,
Колышется основа лёгкой ткани,
И полутени, призрачно струясь,
Души и неба размывают грани.
Я знаю – мы из звёздной тишины,
Мы состоим из сумерек и света.
Оттуда прилетают наши сны,
И там гнездятся песни, что не спеты.
Неправду говорят календари –
Велят не числа пробудиться зёрнам,
Росток стремится к сполохам зари
Затем, что мало воздуха под дёрном.
Недвижна жизнь и нескончаем день,
Под чёрным солнцем горестней, чем ночью:
Сознанье и мечты уходят в тень,
Всё больше доверяя многоточью…
(«Апрель 2020 года»)
Просветитель-исследователь останавливает мгновение, воплощая мечту Фауста, чтобы зафиксировать: «мы состоим из сумерек и света», неопределенность, полутона и «полутени» – наша вторая (или – первая?) натура, поэтому «мы всё больше доверяем многоточью» как инструменту познания. Строго говоря, «многоточье как инструмент познания» в науке называется диалектикой, точнее – тотальной диалектикой. Вот если можно почувствовать, воспринять чувствами концепт «тотальная диалектика», то оптимально сделать это через поэтическую версию Халилова: многоточие, некий аналог нейросети, связывающей точки в одну глобальную точку…
Получается: исследователь в случае с феноменом Халилова – отец просветителя. Название книги – «Эпоха многоточий» – обретает смысловые грани, которые можно описать следующим образом: перед нами интерпретация поэтической версии Ломоносова «открылась бездна, звёзд полна; звездам числа нет, бездне – дна». Халилов сам становится точкой в безмерном культурном космосе – точкой, вмещающей в себя всё, самоё вещество культуры.
Да, всё течет, всё меняется, однако неизменность точек тоже никто не отменял… Всё сложно.
Стихотворение Ломоносова называется «Вечернее размышление о Божием величестве». А вот стихотворение Халилова «Ночные мысли». Лично я воспринимаю это стихотворение в связке с предыдущим («Апрель 2020 года»), и все сказанное о первом в полной мере относится ко второму. При этом первое углубляет второе, а второе – первое. Феномен многоточий, однако…
С возрастом всё больше тайных знаков,
Всё плотней, но говорливей тьма.
Этой речи смысл неодинаков
И во многом странен для ума.
Как проверить полноту подстрочий,
Хаоса не зная языка?
Как осмыслить озаренья ночи,
Если в миг спрессованы века?
Ясных требует ответов полночь,
Там, где явь перетекает в миф,
И нельзя надеяться на помощь –
Ибо слитны камень и Сизиф.
Ни костей привычного, ни шерсти,
Вместо склепа мифов – кенотаф:
И не знаешь, в лоне мглы разверстой
Кто зачат: Давид иль Голиаф.
Старых упразднив богов, отныне
В вещное сгустить не можем мрак:
Письмена в безжизненной пустыне –
Ни один не расшифрован знак.
Не желая выползти из кожи,
Сшитой из цветных обрезков лжи,
И дыханья бездн страшась до дрожи,
Мы в инстинктов сжаты рубежи.
Счастье, если сам послужишь мерой,
Оживляя духом пустоту,
И лучом, в бесформенности серой,
Обозначишь стёжку в высоту.
Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мертвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже
И всё гуще ночи кружева...
Чтобы понять, расшифровать глубину этого стихотворения Мамеда Халилова, тоже нужна изрядная «полнота подстрочий». Здесь метафоры глубоки и оригинальны. «Говорливая тьма», «подстрочия к языку хаоса», «озаренья ночи», «кожа из цветных обрезков лжи», «дыханья бездн», «рубежи инстинктов», «слитность камня и Сизифа» и т.д. Некоторые строки, даже целые фрагменты «точки-глыбы» просто требуют восстановления первородного смысла (точки отсчета), чтобы затем уже приступать к собственному толкованию.
Так, например, миф о Сизифе заключает в себе многослойную метафору жизни человека. Главное здесь – обреченность Сизифа на роковую беспросветную судьбу и, вследствие этого, на бессмысленный тяжкий труд. «Слитность камня и Сизифа», неотделимость человека от судьбы, уходящей истоками своими во «власть говорливой тьмы», – вот что пока определяет особенности нашей «эпохи многоточий». Мы самоуверенно пытаемся управлять культурными смыслами – но сами смыслы эти давно рассеяны нами же самими: «Вместо склепа мифов – кенотаф» («пустая могила», памятник на том месте, где нет останков покойного). «Ни костей привычного, ни шерсти»: это отсылка к шумерской мифологии, где части животных воспринимались как строительные элементы Вселенной.
Мифы развенчаны, допустим, это неизбежно; а что появилось вместо мифов? Хорошо, если зачат Давид (это уже библейский персонаж, олицетворяющий начала добра, если просто, перспективы победы света над тьмой); а если – Голиаф, пугающая противоположность Давида?
Что если мы выбрали своим слабым разумом всесилие зла?
Отсюда многозначная концовка – предостережение мудреца-просветителя:
Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мертвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже
И всё гуще ночи кружева...
В этих двух стихотворениях Халилов дал свои «подстрочия к языку хаоса», совмещенные с «подстрочиями к языку культуры», прошелся по граням, скрепляющим мифы и культуру. Вопросов здесь больше, чем ответов. Все зыбко, неоднозначно. Многоточечно. Но это то, чем мы живем, тот воздух культуры, которым мы дышим. Поэт не дает готовых решений, он заставляет нас думать, обозначая масштаб культурных проблем.
Честно говоря, это предел поэтического отношения к миру и человеку.
Возможно, то, что я сейчас сказал, сложно; может быть, для статьи, рассчитанной на достаточно массовую аудиторию, можно было обойтись и без «тотальной диалектики». Меня, по моему глубокому убеждению, оправдывает только одно: без указанной «высшей концептуальной точки» масштаб поэтического творчества Халилова был бы непоправимо искажен – прямо говоря, упрощен и, вследствие этого, принижен.
Указанные лейтмотивы поддержаны во многих известных стихотворениях, составляющих один из поэтических разделов книги «Эпоха многоточий» («Глас вопиющего…», «Подранки эпохи», «Век лукавый» и др.). Стихи пристрастно отобраны автором, поэтому можно без риска ошибиться упомянуть их все.
Меняет век и русла рек, и флаг на крыше,
И не всесилен человек, чтоб все сберечь,
А всё ж есть вещи быта и еды превыше:
Мечта, любовь, свобода и родная речь.
(«Эпоха человека стадного»)
Но есть и иные разделы, где «мечта и любовь» становятся не декларацией, а иной гранью жизни «просветителя» – нашего условного лирического героя. Приведем полностью стихотворение «Курортный роман».
Приникнув к моему плечу щекою,
– Поговори со мной, – ты шепчешь жарко
В притихшем к вечеру безлюдном парке,
Где воздух густ от запаха левкои.
В глазах твоих я вижу грусть немую –
Начало одиночества ночного,
Но нужное сказать не смея слово,
Я молча руку смуглую целую.
Что значат разговоры? Рябь на море.
И что они изменят в грубом мире?
Томит другое – значимей и шире –
Над морем полыхающие зори.
Сошлись случайно – разойдёмся вскоре,
Но всю тебя я заберу с собою,
Пронизанную запахом левкои,
Чтоб помнить это золотое море…
Казалось бы, не очень похоже на образ сурового и аскетичного просветителя-дервиша. Но мы обратим внимание вот на что. Жизнь состоит из множества точек, складывающихся в многоточие. «Просветитель» (наш условный герой) и в лирической точке – в одном мгновении (он и она) – успевает различать вечное («золотое море»). «В каждом миге – тайна»: так будет сказано в другом стихотворении («Чудо жизни»).
Даже в любовной лирике Халилова «сумма идей» обогащает чувство, делая его умным, содержательным. Кстати сказать, это тоже одна из пушкинских традиций.
Если попытаться дать характеристику «фирменного» поэтического стиля Мамеда Халилова, то он, на мой взгляд, должен включать в себя следующие позиции.
Перед нами своеобразный сплав поэтики «золотого века» русской поэзии, поэтического суфизма (в широком смысле – восточной рассудительности, склонности к рефлексии), восточной (дагестанской, прежде всего) образности и символики, а также, как ни парадоксально, кантианской рациональности с нотками «просветительской», афористичной античности, что ли.
В общем и целом такой культурно-художественный «сплав», чтобы не сказать нарратив, смотрится сегодня вызовом одномерным, хотя и «блестящим» «завиткам вокруг пустоты», свойственным ревностным последователям «серебряного века» русской поэзии.
Открытой полемики Мамеда Халилова (и, шире, дагестанской поэтической школы, представленной в книге именами Расула Гамзатова и Магомеда Ахмедова) с обожателями «стиля ради стиля» в книге «Эпоха многоточий» не наблюдается (да и зачем?); однако культурного противостояния мультикомпонентного «сплава» с «серебром высшей пробы» нельзя не замечать.
Что ж, посмотрим, – «а там увидим, что прочней…» (Ф.И. Тютчев, представитель «золотого века» русской поэзии.)
Время покажет.
Божественный пуантилизм: вместо заключения
Позволю себе процитировать отрывок из своего стихотворения «Божественный пуантилизм».
Мир отточен точками. В чёткой точке – бездна.
В чудной бездне – точечки, и не видно дна…
Что мне делать бедному в городке уездном?
Жизнь – струёй проточной к судьбе приточена.
(…)
А дойду до точки – не спасут и дочки.
Точка, значит точка. Заточат в неё.
Если честно, хочется оттиснуть многоточие…
Но точки – дело Бога, вовсе не моё.
А теперь вчитаемся в поэтическую миниатюру Мамеда Халилова, которую я цитирую по статье Дмитрия Ермакова «Гвоздь Господень (о творчестве Мамеда Халилова)», также размещенной в книге «Эпоха многоточий».
«Гвоздь.
Человек не может удержаться на небе – сила тяжести навсегда пригвоздила его к матери Земле. Но он может вобрать небо и удержать его в себе. Ибо он – Господень гвоздь, сшивающий воедино небесное с земным и придающий смысл как небесному, так и земному…».
Точка как бездна, многоточие как совокупность бездн…
Не знаю, согласится ли со мной Мамед Гаджихалилович или «поправит» меня, но мне кажется, что метафора «божественный пуантилизм» если не вмещает в себя метафору «эпоха многоточий», то обогащает её. Многоточия – это такое «точечное» устройство мира, при котором капля вмещает в себя океан, мгновение – вечность, уникальное – универсальное. Разве не об этом на разные лады твердит просветитель – герой прозы и стихов Халилова?
Но не Мамед Халилов «взял и придумал» такое устройство мира – пуантилизм. Он его увидел, разглядел в информационном хаосе – и сделал тем самым поэтическое открытие. «Эпоха многоточий» – это не что иное как поэтическое открытие, заточенное в одну метафору. Мир многоточен – многозначен. Точки, как в калейдоскопе, меняются (но не исчезают при этом). Мир обретает иные конфигурации. Всё течет, всё меняется…
Это значит: какое-то одно, даже самое «подлое» состояние мира не может быть его окончательной константой.
Всё изменится – но не само по себе, по мановению волшебной палочки; всё изменится, когда и если просвещение станет реальной культурной силой.
И последнее. В упомянутой уже статье Дмитрия Ермакова уважаемый писатель, выступающий в роли критика, утверждает: «Безусловно, Мамед Халилов работает в традиции писателей-почвенников (…)».
Не стану спорить, просто позволю себе не согласиться с таким тезисом. Мамед Халилов «работает» в другой традиции – в традиции просветительства, которая – тут я полностью согласен – тесно связана с «традиционной нравственностью», в том числе православной.
Традиция просветительства, возможно, более универсальна по отношению к традиции писателей-почвенников; последние, на мой взгляд, выступают частным случаем проявления традиции просветительства.
Всем мира.