Анатолий ТЕПЛЯШИН
А РАДОСТЬ ЖИЗНИ В НАС ЖИВЁТ ВСЕГДА…
* * *
Всё это было: так же утром ранним
вдруг разорвётся громом тишина,
и мир опять окажется на грани,
и в каждый дом опять войдёт война.
Она придёт к нам – но не громом с неба:
из наших душ она взошла со дна.
Ещё недавно справились мы с ней бы –
теперь над нами властвует она.
За годом год её мы приближали:
кто эти мы – нам всё равно теперь.
Когда тебя змея под сердце жалит –
грешно винить незапертую дверь.
И всё ж война – не Божье наказанье,
хоть многие считают так порой:
известны те, кто проявил старанье,
чтоб разгорелись искры под травой.
А кто ж они: злодеи детской книжки?
Да что вы – в их сердцах совсем не сталь:
им жаль до слёз невинного зайчишку –
а вот детей Донбасса им не жаль.
А заодно – не жаль им и полмира,
спалённого до полного конца:
и всё во имя главного кумира –
отлитого из золота тельца.
Злодеи с криком – хайль! – на поле лягут,
их главарей повесят и сожгут:
а эти симпатичные миляги
до старости глубокой доживут.
И снова будет мир стоять на грани,
и спрашивать: «А будет ли война?» –
и вновь, как в сорок первом, утром ранним
от взрывов разорвётся тишина…
Мне оборвать бы стих на этой ноте,
ведь всё равно не сделать ничего.
Надейтесь, если вы ещё живёте,
на милость Божью – и на меч Его.
* * *
Людей говорливых много,
людей молчаливых тоже,
но мало таких у Бога –
с другими совсем несхожих:
кто так говорить умеет,
что хочется вечно слушать –
а слушая, так немеет,
что хочется выплеснуть душу.
* * *
Как все творцы в минуты вдохновенья
душою страстной ввысь устремлены –
вот так и мне высокие мгновенья
с тобою рядом лишь, как дар, даны.
Тогда душа полна великой силой,
когда твой взгляд надежду мне даёт
и в даль зовёт, за стаей журавлиной
направить свой безудержный полёт.
И всё, что где-то пряталось под спудом:
и дерзость, и талант, и взмах крыла –
всё оживает в сердце, словно чудом
остывший пепел ты зажечь смогла.
Но нет тебя – и словно бы кумира
в своей душе я рушу с высоты,
и вновь я «меж детей ничтожных мира» –
подранком жалким падаю в кусты.
* * *
Как рвался в даль мой белый парус,
на галсах обходя баржу:
и вот теперь я, точно Фауст,
мгновенье каждое держу.
Оно действительно прекрасно,
как розы поздние в саду:
но отшумело лето красно –
и листья плавают в пруду.
И каждый лист, как будто парус,
что отшумел давно и сник:
но бродят по аллеям пары,
благословляя каждый миг.
* * *
На чём мы держались в лихую годину,
какая соломинка нас берегла,
когда разрывались снаряды и мины,
и чёрная ненависть душу сожгла?
Да, ненависть свята для сердца солдата,
без этой святыни не выстоять нам.
За горькие слёзы, за наши берёзы
клялись отомстить мы жестоким врагам.
Был воздух пропитан и кровью, и болью,
стелилась над полем кромешная мгла.
И всё-таки сердце спасалось любовью,
как ангел-хранитель любовь нас вела.
К родному раздолью и к дому родному,
где нас не забыли, где верят и ждут,
где карточку нашу хранят, как икону,
и встречу желанную счастьем зовут.
Пусть кто-то судьбу называет везеньем,
встречая Победу под стягом полка.
Мы знали: любовь стала нашим спасеньем,
и вера, что эта любовь – на века.
* * *
Один закон земного бытия
нельзя нарушить, всё вокруг не руша:
чужая боль пронзает, как своя,
чужая радость высветляет душу.
И тот не плох, и этот не хорош,
хотя могли быть оба и получше.
Но если ты другого ценишь в грош,
то за тебя не даст он и полушки.
Людей по высшей мерке не суди:
они всего лишь люди, а не боги.
Их души гложут страсти и тревоги,
и Страшный Суд их ждёт в конце пути.
* * *
Я сам своей истории не верю:
всё это было, словно бы во сне.
Внизу росла крапива – хуже зверя,
зашёл на миг – гореть тебе в огне.
И вот меня обидели однажды,
да так, что мне хотелось умереть:
и я рванул в крапиву, полон жажды
в её огне спасительном сгореть.
Промчался сквозь, упал под старым вязом,
и долго плакал в горе и тоске,
поэтому и понял я не сразу:
а что же тело не горит совсем.
И это было точно потрясенье:
на теле никаких ожогов нет –
и словно бы небес благословенье
в моей душе оставило свой след.
Вы так со мной – а боженька всё знает,
и он меня в обиду вам не даст,
меня крапива даже понимает
и понимает этот старый вяз.
Такие мысли в голове кружились,
понятные мне только одному.
Об этом чуде, промелькнувшем в жизни,
не мог сказать я в мире никому.
Да я и сам в него не очень верю:
ведь даже память иногда солжёт.
Но жизнь свою обидами не мерю,
хотя крапива, как и прежде, жжёт.
* * *
Красивая история Земли:
как человек, поднявшись из болота,
послал в открытый космос корабли
и много сделал он ещё чего-то.
Как Прометей огонь с небес принёс,
как мудрецы несли повсюду свечи,
чтоб осветить потёмки человечьи
и светом разума, и светом вечных звёзд.
Как, постигая замысел Творца
и проникая в тайны мирозданья,
кто через главный вход, а кто с торца,
учёный мир копил и множил знанья.
Одних сожгли, других вогнали в стресс,
от истины отречься заставляя,
но, согнутые плечи расправляя,
атланты мира двигали прогресс.
Когда вошли мы в двадцать первый век,
казалось нам: пройдя все испытанья,
теперь достичь сумеет человек
высот прогресса и вершин познанья.
Во что ж упёрся весь прошедший путь –
трудов, сомнений и посмертной славы:
в компьютерные игры и забавы,
в желанье этот путь перечеркнуть.
Лишь только страх и личный интерес –
вот что сегодня в мире заправляет,
вот что сегодня все дела решает,
вот что сегодня двигает прогресс.
Но кажется, что и движенья нет,
да и прогресса мы не наблюдаем:
и в тёмном небоскрёбе мирозданья
последних свеч трепещет в окнах свет.
* * *
Не нужно ставить десять негритят
и собирать компанию большую:
я знаю точно, в чём я виноват,
и приговор себе же выношу я.
Судом обычным я не осуждён,
камнями тоже вряд ли забросают:
но почему же некто в чёрном ждёт,
и жжёт глаза не божия роса мне.
И ясно мне: немало я принёс
родным и близким горя и заботы,
и был причиной безнадёжных слёз,
и сам себя корил – да толку что там.
Спаси, Господь, от кары без вины,
не допусти невинных слёз на свете:
не рай земной построить мы должны,
а просто мир – где не страдают дети.
Но покаянью совершиться дай:
и чтоб ни лжи, ни пафоса, ни позы, –
когда невинный с виду лезет в рай,
а за спиной его печаль и слёзы.
* * *
Был мой прадед – парень мировой,
да к тому ж – со светлой головой,
воевал на первой мировой
и ходил с казачьей сотней в бой.
Та война великая была –
миллионы жизней унесла:
но за время бойни все забыли –
так кого ж в Сараево убили.
Прадед мой три года отслужил:
много он друзей похоронил,
да и сам бы голову сложил,
если б не под сердце ранен был.
Выжил – и вернулся он домой,
словно старец, полностью седой:
знать, не зря его за ум большой
называли светлой головой.
На земле недолго прожил он:
мир таких не видел похорон –
все станицы, бывшие вокруг,
собрались, как на казачий круг.
Как героя первой мировой
пронесли его сквозь бранный строй,
а на горках, как в былые дни,
подожгли сигнальные огни.
С той поры прошла уж сотня лет:
старших поколений больше нет,
да и я – их правнук, внук и сын –
годы их давно уже скосил.
И на старых фото – все они
молодые, как в былые дни.
А мой прадед среди них один –
мне теперь по возрасту, как сын.
* * *
«Всё проходит, и это пройдёт» –
так написано было на перстне.
Через тысячи лет, в свой черёд,
эту мудрость вставляю я в песню.
Всё проходит. Не надо грустить:
ведь проходит и счастье, и горе.
Если счастье пора отпустить –
отпусти, не печалясь, не споря.
Горе тоже не нужно держать,
хоть расстаться с ним очень непросто:
будто сердце боится предать
чью-то память, покрывшись коростой.
Будто ставишь на душу печать,
и её, как письмо, ты не вскроешь.
Но останется светлой печаль,
как звезда над родимою кровлей.
Если сердце и любит, и ждёт,
не затянутся старые раны.
Всё проходит, и это пройдёт.
Боже мой, но зачем же так рано…
РАДОСТЬ ЖИЗНИ
Вновь расшалилось сердце не к добру,
душа в тоске и к панике готова.
Вот также лист последний на ветру
трепещет на виду зимы суровой.
Но каждый миг, подаренный судьбой,
такой наполнен жизни остротою,
что я взлетаю над самим собой
и к завтрашнему дню стремлюсь мечтою.
Не знал я в жизни беззаботных лет,
ни даже дней без признаков ненастья.
Давно известно: счастья в жизни нет.
Но есть в ней, знаю, то, что выше счастья.
Вот эта радость горестных минут,
вот этот миг тревоги и невзгоды,
когда в тебе все клеточки живут,
навёрстывая месяцы и годы.
Что счастье?
Мимолётная звезда.
Мелькнёт – и нет, лишь тьма темнее станет.
А радость жизни в нас живёт всегда,
и в самый горький миг она проглянет.
Исход – начало и конец пути.
А радость жизни – вечное движенье.
Ни смысла в ней, ни цели не найти,
как и во всем божественном творенье.
И даже в час, когда уже невмочь
мгновенья длить, душа живёт мечтою.
Какой бы тёмной ни казалась ночь,
она светла пред вечной чернотою.
И потому – да будет вечно свет
в твоей душе, не знающей покоя.
Ведь жизнь – не перечень прожитых лет...
Никто не знает, что она такое.



Анатолий ТЕПЛЯШИН 

