Игорь КОРНИЕНКО 
Игорь КОРНИЕНКО
МАМИХЛАПИНАТАПАЙ
Повесть
Булавка
Смысл многих слов не понять при жизни, лишь на пороге вечности, когда тот свет всё чаще напоминает о себе, пробиваясь манящими маячками в бессонные ночи: страшными мыслями, безумными фантазиями, незнакомыми воспоминаниями… вдруг осознаёшь, что вот оно, что знаешь наконец, что по-настоящему таит в себе слово «прощание».
«Прощание» становится словом-паразитом, потом ты путаешь его с «прощением», через какое-то время с другими словами, далёкими от смысла и значения. И «прощание» исчезнет с поля зрения, а может, и из жизни, сотрётся навсегда, когда настанет очередь «любви»…
И только она, одна она, будет спасительным крючочком, заколкой-шпилькой, удерживающей «прощание», «любовь» и кучу других ускользающих слов. Булавкой, цепляющейся за исчезающее: «радость», «танец», «надежда», «портмоне», «зрачок», «прозрачность», «вечность»…
Она, чьё имя записано на сотни, тысячи сотен листов, каллиграфическим и совсем неразборчивым почерком: Вера, ВеРа, ВЕРА, Веra, вера, ВеравеРаВераВерюяВераЯВера…
Малибу-малибубу
Собирать слова Фёдор начал до того, как научился писать и читать, впитывал всё, что слышал от взрослых, из радио и телевизора, повторял как мог про себя и вслух, пробуя каждую буковку на вкус. «М» и «а» сладкие буквы, причмокивает маленький Федя, воротит нос от кислой «с» и морщит лобик от горьких «ж» и «х». И первое слово, вернее даже словосочетание, которое без умолку чётко и ясно одним прекрасным днём выкрикивал годовалый Федор Вершинин было – «малибу-малибубу».
– Малибу-малибубу! – звенело, булькало, визжало из детской кроватки и эхом по всем комнатам и ушам, днём и ночью. – Малибу-малибубу!..
– Ни хухры мухры, а сразу Малибу, – запивал водкой, «в честь такого события можно», с гордостью и восклицанием первое слово сына отец Иван, – сразу видно чей сын, в кого, и куда пойдёт!..
Жена Нина, тихая, покорная, как всегда согласилась, неизвестное, недосягаемое чудо Малибу навсегда останется в ней звеняще-обидным, ненавистным конкурентом слову «мама».
А сводившее с ума домочадцев Малибу-малибубу исчезло так же неожиданно, как и появилось, и вернулось в жизнь Фёдора спустя без малого почти семьдесят лет.
Федья иноплатиянин
Рассказ в четыре строчки, с ошибками, корявым почерком и запятыми после каждого слова, написал Федя во втором классе, окончательно и основательно решив – стану писателем! Усердно продолжая собирать слова в предложения, предложения в истории… Первая публикация и первый успех, но в рамке под стеклом всюду и всегда: напоминанием, выбором, направлением, смыслом жизни, судьбой – путеводная «Иноплатиянская собака».
Иноплатиянская собака.
Федья, нашол, зелёную иноплатиянскую собаку, в саду, в бочки, с водою. Она, упала, туда, прямиком, с, Космоса, дымила, вся, свиркала, и, пириливалась, вся. Обрадовшись, Федья, взял, иноплатиянскую собаку, на руки, и, та, поблагадаривь, лизнула, Федьино лицо. В, миг, Федья, стал, зелёным, иноплатиянином.
Конец.
Подружка
– А я ведь по правде нашёл эту инопланетянскую собачонку, – любит вспоминать, или, как считают многие, сочинять-преувеличивать-привирать, Фёдор Иванович. Многие, но не тринадцатилетняя внучка Полина, для деда Полюша, чаще Солнце, Солнышко. Огненно-рыжая, сплошь в чайной заварке веснушек, дерзкая, обидчивая, верующая в чудеса Поля, открывала «что на сердце, что под сердцем» только лишь дедушке.
– Это конечно не дело, что я у тебя подружка, – заворчит бывало дед, – но лучше уж так.
– Так, так, – поддакивает внучка, – это в твоей юности дружба была настоящей, сейчас подделка, а не дружба. Да и девочек я не люблю. Ни в школе нормальной, ни во дворе нет, чтобы хотя бы не строила из себя секс-террористку.
Дед засмеялся первый:
– Мою ж череззаборногузадерищенко, тринадцатилетняя секс-террористка, ха-ха-а, застрели меня на месте!
Поля подхватила.
Смеяться вдвоем, как в одно горло, в унисон, любимое занятие «безумной парочки» до тех пор, пока не заглянет мать Поли, дочь Ивановича Ольга:
– Снова с ума от безделья сходите? Папа?! Или что, опять пиво ей дал попробовать? Травку?
Закашлял от смеха и возмущения дед:
– Кого сочиняешь?! Кхе-кхе… Когда это было?! Самому бы кто дал!
Мать переключается на дочь:
– Ты тоже подружку нашла!
И вот это, сказанное суровым голосом, «подружку нашла» разрывает деда с внучкой в клочья. Смех валит с ног, в нокаут, старика и девочку, они валятся на ковёр, обняв животы, завывают, не в силах больше смеяться.
– Чёрт с вами, – хлопнула Ольга дверью, – чёрт!
Так у Ивана Вершинина родился сюжет последней, дописанной до конца, доведённой до ума истории, рассказ «Чёртова мать».
В тот год работы над «Чёртоматерью» Полина стала замечать за дедушкой странную странность, тогда казавшуюся весёлой шалостью, игрой: путать слова, переставлять их местами, менять буквы. Поля так и прозвала новую забаву – «запутай слово».
Толковарь, болювь, поромидка, зожеел, весурни, амутартепер, темастворин…
Голос крысы
Младенцем Фёдора укусила крыса. Хвостатая забралась в колыбель и прокусила пульсирующий родничок мальчика. Вкус собственной крови, как любит вспоминать Вершинин, особенно в ранних интервью, приторно сладкий, сироп, остался в нём навсегда:
– Теперь всё, что бы я ни ел, у меня с привкусом крови. Испорченный вкус? Может изысканный? Однозначно необыкновенный и особенный вкус… Тоже и с литературой, с моими историями. Зубы крысиного укуса видны и здесь, следы повсюду и конечно в рассказах-романах… Крыса виновата в том, что вам сейчас приходится меня читать!.. Читать, и всё это слушать…
Избранным Фёдор рассказывал, что помнит ночь укуса, как дико это бы ни звучало:
– Сколько мне там было-то? Восемь месяцев. Девятый… А я и сейчас с лёгкостью вспоминаю её запах, стоит закрыть глаза, это запах подгнившей пожухлой листвы, терпкий мускусный, ладони помнят жёсткий крысиный волос, я погладил её тогда, там в колыбели, восьми месяцев отроду, погладил и услышал шёпот, убаюкивающий, гипнотизирующий… Колыбельная крысы обездвижила, обезболила… Заговор-заклинание шёпотом проник в голову через прокушенное темя, поэтому вместо того чтобы заплакать, закричать, я обнял хвостатую гостью, обнял и… Шёпот, эти крысиные мантры так и остались там, во мне, внутри, тайный, тёмный язык серой королевы крыс поселился и живёт во мне негласным бессознательным голосом, моим вторым голосом, вторым «я», и поздней ночью в «час крысы» его можно услышать…
Поля решила доказать всем правоту дедушкиных слов и как-то ночью, выпив шесть кружек крепкого кофе, засела в сторожах у изголовья кровати с храпящим на все лады дедом. Диктофон наготове, время час ночи.
«Час крысы» время после четырёх, самый тёмный час, час до рассвета, до пяти.
– В пять, – убеждает дед, – крысы растворяются в крови, мыслях, словах, чтобы вернуться в положенный час.
В положенный час, сотый раз поборов дрёму и Морфея, Полина прислушалась, затаив дыхание, палец замер над кнопкой записи, внучка с диктофоном согнулась над лицом деда. Храп стих. Комната растворилась в тишине, ни звука, в темноте. Поля считала про себя до шестидесяти, «минута», а за ней вот уже и «пятая», «восьмая»:
«…десять, одиннадцать, двенадцать… – и думает Поля, что минутам не будет конца, тут-то и открыл рот любимый дедушка, да так широко, что страшно, вдруг крыса оттуда выпрыгнет, или с дедом чего случится: рот-то вон как расшеперил, язык чего доброго проглотит, инсульт, инфаркт стукнет, – пятьдесят восемь, пятьдесят девять…».
На десятой минуте дед зашипел, Поля включила «запись» на диктофоне, с щелчком-командой дед закричал:
– Не тронь мою крыску!
Поля вскрикнула, уронила диктофон, но убежать не успела, крепкие жилистые руки старика утянули внучку в кровать, прижали к груди, к сердцу.
– Ты ж моя крыска! – засмеялся.
– Деда, – сквозь смех и слёзы, – я же крысу записать хотела! Голос её! Чтобы всем рты позакрывать, кто смеётся, не верит тебе, считает, что ты «того», – захныкала, заёрзала, пытаясь выбраться из дедовых объятий, расстроенная внучка.
– Это они все «того», Солнце, – изменился в голосе Иванович. Серьёзен дед, твёрд и уверенно непоколебим: – Я сжился со своей крысой, смирился, принял, справился… А они так и живут, и мучаются со своими внутренними зверьками, зачастую страшными и мрачными хищниками: тиграми, волками, змеями, тарантулами, скорпионами… И не знают даже своего настоящего истинного «я», своего голоса, думают, что это говорят они, тогда как на самом деле за них говорит и думает, и живёт их внутренний зверь, не питомец, нет, вожак, повелитель, царь!
Обняла покрепче деда внучка:
– Во мне пантера живёт… – шёпотом на ухо. – Иногда я прямо разорвать готова, особенно тех, кто говорит, что ты «того», даже маму… Ты же веришь в мою пантеру, деда?..
– Больше, чем верю Полюшка, – просветлела темнота дедушкиным признанием. – Я её чувствую пантеру твою, я её вижу!
Секретики
Впервые про первую любовь дед рассказал Поле в год последнего рассказа. Внучка тогда объявила голодовку и бойкот домашним – «деда не в счёт», – а всё потому, что сосед, друг детства и одноклассник Кирилл Разный, стал провожать со школы до дома Любу Чайкину с параллельного восьмого «б» класса.
– Что ж я дура-то такая: у него ж фамилия говорящая, – не жаловалась, «констатирую факты», Поля деду, прогуливаясь по книжным магазинам.
От деда по наследству внучке перешла тяга к книгам. Достаточно подержать в руках, пролистать, стоя у полки с художественной литературой, пахнущий типографской краской и надеждой свежеизданный, тысячи раз переизданный, томик Ахматовой, Чехова, Достоевского, Ремарка, Гюго… и тревоги-волнения уходили с перевёрнутыми страницами. Перелистывались, переписывались… Книги забирали дурные мысли и желания, плохие сны и печали…
Поля открывала книгу, вдыхала аромат пропечатанных слов, классических сюжетов, вечных истин – и мир светлел. «Но ни в этот раз», – громко хлопнул в бумажные ладоши Кафка, и «Процесс» вернулся на полку к тоскующему Музилю и Рильке.
– И эта Чайка набросилась на него, как чёртова чайка, и этот Разный, безвольный, бесхребетный, повёлся, таскается за ней и таскает всё её барахло.
Не успокоила Цветаева и Мумий-тролли Янсон, «Слово о полку Игореве» и альбом Кукрыниксов. Поля бубнила, «что всё кончено», и не сдерживаясь шмыгала носом.
– Вот, – всучил внучке тоненькую книжечку Фёдора Вершинина «Секретик», с морским берегом на обложке, – история про мою первую любовь, и сразу скажу – это была не твоя бабушка. Это задолго до бабули было, в ранней юности, почти в твоём возрасте…
Дедушка улыбнулся, только Поля знала эту улыбку: грустную, скрывающую, на дедушкину не похожую; история с Кириллом расползлась в неестественной улыбке, обесцветилась, растворилась. Поля открыла первое издание первой книги деда о первой любви и не взглянув на номер страницы прочла:
«…таков удел всех без исключения первых любовей – оставаться в прошлом. Оставаться не распробованной, вечной. Освещать маячком всё что будет после, потом… Удел первой любви принести себя в жертву, оставить семена, прорости в будущем другой любовью: второй, восьмой, двадцатой… И в каждой из них будет частичка той давней, чистой, светлой, безнадёжной первой любви».
– Как её звали? – прижала книжку к сердцу. – Первую любовь?
Вершинин подмигнул внучке:
– Вера.
«Секретик» вовсе не раскрыл секрет первой любви дедушки. История на восемьдесят восемь страничек пяти дней дружбы пятнадцатилетних Фёдора и Веры на берегу Обского моря заканчивалась закопанным на двоих секретиком и общением раскопать совместное сокровище после своего совершеннолетия.
– Но случилась жизнь, – рассказывал, чего не было в книге, дед, – за месяц до восемнадцати призвали в армию, в ЗАБВО, там, как-то на побывке в Иркутске, встретил твою бабушку, всё у нас случилось с ней быстро, твоя бабуля, ты помнить должна, та ещё была гонщица во всём и всех делах, торопилась жить и меня с собой торопила. Так и жили, торопясь прожить жизнь. А Обское море под Бердском я больше никогда не видел, только во сне…
«…Секретики друг друга обернули фольгой, спрятали в целлофановый пакет и наконец под стекло в глубокую ямку за кажущимся вечным камнем-черепом, сторожем их тайны на берегу залива. Поклялись над секретиком – вернуться, взявшись за руки, разделив одну мечту на двоих».
Тени
После «Чёртовой матери» Фёдор начал писать «историю возвращения», так он говорил Поле и остальным. Остальных у Вершинина после шестидесяти осталось немного, по пальцам руки: дочь, уверенная что отец «того»; из настоящих старых проверенных друзей прозаик Влад Решетников – и тот в Израиль перебрался; лечащий врач, прототип всех медработников в историях Вершинина, доктор Антон Бердников; поклонница с первых строк – старушка баба Гуля, прозвавшая писателя «Фёдор Верх вершины»: и – пятый большой палец – любимой внучки Солнце-Поли, за него она ухватилась месяц отроду и цепляется до сих пор.
Историю возвращения сначала прервала авария: Иванович перепутал красный свет с зелёным, светофора, отделался ушибами и сотрясением, потом дед Фёдор прошептал внучке по секрету, что это не его история:
– Я не мог такое написать!.. – демонстративно показывал блокнот с двумя страницами, исписанными своим мелким подчерком, и уже не шептал, кричал: – Я так не пишу – это раз, и два, что это за слово такое антиваксер?.. Сроду не знал такое и знать не хочу! Не мой текст и точка. Интересно только кому это надо? Для чего? Чтобы он был мой? Подставить меня? Выставить в плохом свете? Испортить репутацию?
«С дедушкой что-то не так, – кололо, щемило под сердцем Полины, – что-то странное, нехорошее, больное». И словно считав внучкино волнение, дед махом развеивал всякие подозрения:
– Попалась, которая кусалась! – менялся он в голосе и лице. – Да и кто вместо меня писать будет? Разве что только ты. Кому ещё я могу доверить, передать свои мысли и слова?
Выдыхает внучка: «не того».
– А я уж испугалась что ты деда «того»…
– Кого? – отвечает-спрашивая – Корову?..
И вроде всё, как и прежде: улыбается внучка, смеётся дед, но глубоко в себе, там, где обитает и царствует Поля-пантера, в джунглях души ожили тени, закружились в хороводе, тени тревоги, тени страха, неуверенности тени, тени сомнений…
Теням известно многое, тайное… Что история возвращения останется не дописанной, тени знали уже тогда, когда Поля наивно думала и убеждала себя, что всё как прежде, как раньше. Дедушка путал слова, терялся во времени: «куда возвращаться, если ниоткуда не уходил?», а потом вдруг забыл, как зовут любимую внучку.
Вчера
Фёдор Иванович честно пытался вспомнить имя этой прелестной улыбчивой и доброжелательной рыжеволосой девочки Веснушки. Кто она?.. Вертится перед ним, называет дедом?
– Внучка?
– Да, деда? – отзывается мгновенно весёлая незнакомка.
«Деда? – спрашивает себя Иванович, пробуя, как в детстве, слово на вкус. «Деда» с горчинкой надежды и веры, и деда не сдерживаясь кричит:
– Вера! Ты же моя Вера! Море-Вера! – Хватается за сердце, за седенькую голову пригвождённый откровением к креслу. – Вера моя, я верил, что ты вернёшься, – задыхается, смахивает тихие слёзы. – Глазам не верю – это ты?!
Тени побеждают, Поля всё ещё улыбается по инерции, от страха, страха, расползающегося до состояния неконтролируемого ужаса, так улыбки превращаются в оскалы…
– Дед? Не шути так, – дрожит голос, в комнате, рабочем кабинете деда, где полки и шкафы с книгами до потолка, забродили тени…
– Ну что ты такое говоришь, Верочка? Разве я шучу? Разве секретик наш, схороненный на Обском море, шутка? Я помню, что написал в своём секретном послании тебе. Помню, как вчера, это ведь и было вчера? Вчера мы с тобой закопали наш секрет и думали, что встретимся через три года, а вот она встреча, – тараторил и тараторил дед, и брал внучку за руки, обнимал и тут же, смутившись, отстранялся.
– Я не должен был отпускать тебя вчера! – мечется, кружит вокруг девочки старик. – Со вчерашнего дня до сегодняшнего словно прошли годы, десятки лет. Вчера я думал – не доживу!.. Вера, Верочка… Хорошо, что ты здесь и всё по-прежнему! Пойдём! Давай пойдём к морю, на берег, отыщем камень в форме черепа, и выкопаем наш секретик! Пойдём! – схватил Полю за локоть дед, потянул к двери. – Ну же, Вера! Я больше тебя не отпущу, слышишь! Вчера больше нет, только сегодня!..
Тени заполнили всё пространство в комнате, что невозможно стало дышать. Состояние невесомости, нереальности, Поля как во сне, где всё замедленно, растянуто, липко, говорит и слышит свой голос издалека, из мира теней, царства джунглей:
– Да, Федя, я Вера. И я больше никогда тебя не оставлю!
Сон Полины
Море, Поля только коснулась воды, – стало бумажным. Отдёрнула руку, вскочила с корточек, песок под босыми ногами и небо с одиноко парящей птицей – всё – рисунок на бумаге. Раскраска?.. Поля испуганно отпрянула от карандашной береговой линии с плохо прорисованными серо-зелёными ракушками и камнями, обернулась, наткнулась на строгий взгляд дедушки:
– Это всё ненастоящее. Вчерашний день. Ты должна найти настоящее! Настоящие слова, слова не должны исчезнуть! Настоящего меня! Не позволь мне стать бумажным, картонным… Не настоящим! Верни меня. Верни нас в настоящее вчера! Если завтра ненастоящее, настоящее стоит искать во вчерашнем дне. Там, где секретик. Там, где Вера. Там, где Малибубу!..
Бумажное небо лопнуло дырой и ещё одной, и ещё… Вмиг небо стало решетом из рванных дыр, будто нечто большое, то, что всегда за небом и наблюдает за Землёй, продырявило небосвод карандашом. И принялось дырявить море и берег, и деда. Поля видела, как аккурат на лбу у дедушки вспыхнула чёрным дыра, Поля закричала, крик разорвал бумагу в клочья, и сон, и… всё ненастоящее…
На кухне
Слова исчезали. Незаметно. Приступами Вершинин не мог прочесть ни одного знакомого слова, знакомой буквы. Текст стирался, как стирались лица, стирались воспоминания.
– Подозрение на Альцгеймер, – выговаривалась Ольга дочери. – После шестидесяти пяти это бывает, а деду скоро семьдесят, поэтому не надо ему потворствовать, лечить его надо, а он упёрся, как не знаю кто; говорила же, что «того»; нет, меня за дуру считали, теперь дед ни как себя зовут не знает, ни что вокруг происходит… Вчера газ включил и забыл, пока ты в школе была; это хорошо у меня выходной, так бы весь дом на воздух взлетел, к чёртовой матери. Я так просто не могу, за ним глаз да глаз нужен!
– В психушку, короче, дедушку хочешь сдать, всё понятно, – укорила Полина. – А электрическую плиту не хочешь купить, собиралась же? Или, что, газ – весомая причина упечь своего отца в дурку?
Мать ткнула длинным указательным пальцем в дочь:
– Не начинай мне тут опять! Дед болен, и ты ему ничем не поможешь, скорей наоборот, поддерживаешь все его безумия. Малибу чёртово, страна писательских грёз, рай с музами и чудесами… Ты совсем дура или от деда это у тебя? Нет никакого Малибубу. Он дальше Бурятии и Абхазии никуда не ездил!
Отбивает нервную чечётку ногами по полу Полина, ну точь-в-точь дед по молодости, выслушивая редакторов и критиков.
– Малибубу – это место на море в Новосибе под Бердском!
Хлопает в ладоши мать:
– В Новосибе и моря то нет, родная моя!.. Учи матчасть. Ненастоящее оно, это море Обское. Водохранилище на реке Обь, вот что. Как и место это – выдуманное, ненастоящее!.. У деда сейчас всё ненастоящее, понимаешь? Он сам ненастоящий!
Вздрогнула Поля, не сон ли это?
– Дом инвалидов, это дело времени. Полина, ни психушка, ни дурдом, как ты любишь повторять, а дом инвалидов, где за дедушкой будет постоянный уход…
Ущипнула себя за бедро Поля до обжигающей боли – не сон.
– Деда не инвалид! – выпалила с болью матери в лицо. – Сами вы инвалиды! Родного отца в клинику для душевнобольных, в дом престарелых! Больные инвалиды, вот вы кто! Я сама за дедом присматривать буду! Помогать!
Закатила глаза мать:
– Тебе самой помощь нужна: ни друзей, ни подруг, со старым дедом, теряющим память, круглосуточно! Безумие заразно, кстати. Вас двоих стоит проверить и полечить…
Кивнула дочь в ответ:
– Давай сдай нас в психушку. Сказала же, я буду с дедом! Куда он, туда и я!
– Дед в гробу одной ногой! – взвизгнула родительница, вскочила, стул закачался потянулся за хозяйкой, не устоял – громыхнул об пол точкой вердикта: идите-ка вы в своё Малибу!
Язык теней
«Книга» – пишет разборчиво печатными буквами на чистом листе дедовского блокнота Поля. Дед читает по буквам, это слово он помнит, знает, это одно из любимых его слов.
– Книга, – говорит Фёдор Иванович, довольный ответом, собой и происходящим.
В моменты просветления, подметила внучка, к деду возвращается его настоящий голос, мягкий, тёплый… Но всё чаще деда окутывают тени, тени меняют облик, меняют голос… Тени говорят за деда странным, страшным языком теней. Это язык безумия, язык потустороннего, иного мира. Язык призраков…
Дело за малым, вспомнив и назвав слово – найти это слово в комнате.
– Книга, отлично! – подбадривает внучка. – Теперь, деда, покажи, где у нас тут эта самая книга?
Всё ещё довольно улыбаясь, дед осматривает забитые полки книг, взгляд мутнеет, улыбка исчезла, тень пробежала по бледному лицу, подчеркнула морщины, резкость скул, щетинистый подбородок:
– Кни-га… – прикусил большой палец, – книга, книга, книга…
Тени просочились из трещин в потолке, выползли из стен и пыльных полок… Тени спрятали книги от Фёдора Ивановича, опутав и укрыв их чёрным туманом.
– Кни…да? – спросил.
– Кни-га, – спокойно и сдержанно подсказал Поля. – Книга!..
– Да, да, га, га… – закивал, а глаза ищут загаданную книгу.
Время во власти теней, с каждой новой секундой тени покрывают всю комнату, забираются в Вершинина шипящим шёпотом «да-да-га-га… книда, гакни…».
И дед повторяет сначала про себя, потом шепотом и громче, и громче…
– Книда, гакни, книда!..
С пятой попытки, на пятое утро дед уверенно показал на книгу – свой старый писательский портфель.
Место мечты
Память – это то, что нас заставляет жить. Часто повторяющаяся фраза в историях Вершинина. Сейчас у Фёдора Ивановича заезженной пластинкой, что Малибубу – возвращает жизнь.
Возвращает слова и память, и прошлое, и любимое, и настоящее, и должное… И обязательно вставит «и Веру».
«Вера» – соединительное слово, имя каждого записанного внучкой ускользающего слова.
«Книга-Вера, стакан-Вера, жизнь-Вера, сон-Вера, улыбка-Вера, диван-Вера, счастье-Вера, память-Вера, дом-Вера…».
«Вера – это уверенность в невидимом, оплот истинно-настоящего», – утверждает дед. Но Поля знает, что дедушкина Вера – это хрупкая пятнадцатилетняя девочка из прошлого.
– В Малибубу обретаешь себя, это место такое: тихий, укромный уголок, кусочек рая, где сбываются мечты, с одним лишь условием, что мечта эта одна на двоих. У каждого есть такое место. Место мечты, где двое обретают друг друга и становятся одним!..
– Твоё Малибубу на Обском море?
В одно морганье изменился в лице Фёдор Иванович, на внучку смотрел другой человек: измученный, бледно-болезненный, чужой, потусторонний. Призрак. Старик захныкал, заплакал:
– Почему я здесь? Моё место не здесь… – надул на тонких полосках губ слюнявые пузырьки. – Моё место в другом месте… Не моё это место! Отвези меня в моё место! Моё место не здесь! Отвези!..
Прижала рыдающего старика к груди Поля, в этот раз сдержалась – не заплакала в ответ:
– Отвезу дедушка, отвезу!
«Дорога-Вера, надежда-Вера, море-Вера, настоящее-Вера, возвращение-Вера».
Случайности
Тридцать часов поездом до Новосибирска, дальше электричкой до Бердска. Поля выяснила, где жил летом шестьдесят седьмого юный и влюблённый дедушка: по улице «Морская», дом в паре десятка шагов от моря. Осталось всего ничего – найти камень-череп.
Сбежать без подозрений и запретов на три дня с хвостиком помог случай, Ольгу Фёдоровну по работе командировали в Москву:
– Вы тут без меня не вытворите чего, прошу, – наставляла. – Все нужные лекарства, телефоны, контакты, деньги я оставила, звонить буду утром и вечером проверять. Ну и вы, чуть что – звоните.
Дочь послушно кивает, со всем соглашается, всё идёт лучше задуманного.
Дедушка, знает внучка, верит в случай. Неслучайные случайности.
– Случайности не случайны, – говорит герой Вершинина из романа «Все случайности мира». – Они запрограммированы природой, высшим разумом, небесами… Случай – это шанс, возможность исправиться, подняться, вернуть и вернуться… Вырасти и стать лучше! Счастливей! Случайность сводит параллели и не обманусь, если предположу, что случай стирает границы времени и реальности: прошлое может столкнуться с настоящим, мёртвое вернуться, пусть на миг, к жизни… Случай – это бог!
Так читала вслух деду в купе его же книгу Полина. В купе только они, скорый поезд мчит в ночь; за театрально-оконным занавесом сумерки проигрывают чернилам ночи, мелькают звёзды семафоров-светофоров, полустанков и городов. Тишина в купе спорит со стуком колёс поезда. Поля думает о случайности, дед, глядя на представление за окном, вздохнул:
– Мамихлапинатапай, – сказал тихо. – Мамихлапинатапай – друг случая.
– Угу, – отозвалась внучка очередному путанному словечку, про себя попросив небо или тот самый случай: «только бы не приступ, пусть у нас всё получится, три дня со светлой головой и в памяти».
Попросила за дедушку и за себя.
– Костры за окном, – кивнул в проносящуюся со свистом темноту дедушка. – Ночные костры – маяки из прошлого, из детства, из другого мира маяки… Если хочешь вернуться назад, разожги огонь. Иди на свет костра… По свету костров…
Зелёное Солнце
Дед плакал во сне, он теперь часто плачет и жалуется. Жалуется на сны: «будто не мои сны снятся, чужие сны, соседские». Жалуется, что сны меняются с явью местами, настоящее с мечтами, с ненастоящим…
– Ненастоящее монолитно и фундаментально, потому что лживо, искусственно, поддельно... Настоящее же – оно раздроблено, обрывисто, недопонято, недосказано… Между строк и за рамками привычного настоящее…
Разговорчив дедушка, чем ближе к его прошлому, к месту мечты Малибуб; смеётся и шутит всю дорогу на электричке вдоль стреляющего солнечными зайчиками и парусами яхт Обского моря.
– Вот Солнце наше, оно ведь настоящее, так? А какого оно настоящего цвета – большинство и знать не знает. Спроси, ответят белого и жёлтого, и дудки! Зелёного цвета Солнце, учёные в этом на девяносто с копейками процентов уверены. Наш глаз воспринимает усредненный цвет всего солнечного спектра и зелёный видится белым… Да и мозг наш, большой шутник, обрабатывая сигнал, преобразует настоящий бирюзово-зелёный в ненастоящий…
Ненастоящее белое Солнце заполнило полупустой вагон электрички до Бердска.
Настоящий дедушка, обнявшись с рюкзаком, щурится:
– Смысл жизни – собрать вокруг себя побольше настоящего! Окружить себя им, пропитаться и стать по-настоящему настоящим! Истинным собой! Всё в этой нашей жизни – половинчатое, равно настоящему с ненастоящим, вопрос что выберешь ты и сможешь ли определить где, что, кто?.. Ненастоящее претворяется настоящим и наоборот… Закатное Солнце на миг вспыхивает своим истинным светом, зелёной вспышкой. Раз – и Солнце зашло, но все, кто видел этот миг настоящего, уже изменились, прикоснулись к настоящему, чуду, такому простому настоящему чуду…
Женский голос объявил следующую остановку. Дед с внучкой пересеклись взглядами, один взгляд на двоих:
«Это всё по-настоящему!».
Коршуны
Начало июля – жара плавит небо, асфальт, полуголые тела загорающих-отдыхающих, плавит мозги… И над всем этим величественно парят ленивые птицы коршуны.
Остановился дед, задрал голову, где три коршуна рассекают небесную синь:
– Слышишь, Солнце, как чёрный коршун кричит жалостливо: пить, пить, пить. Это он у Бога пить просит, ибо наказан, проклят, пить одну лишь дождевую воду за то, что не стал с другими птицами водоём, где Матерь Божья рубашки Христа стирала, чистить от мусора всякого, помутнела вода, так с тех пор обречённый пить лишь в дождь – дождь, он и просит у Бога прощенье, водички настоящей не дождевой просит: пить, пить, пить!.. – помахал хищникам Вершинин. – «Птице-чорна, смерте наша, ти нас не займай, обминай!» – выдохнул. – Вера очень уж боялась этих коршунов, они в то лето кружили над нами вестниками скорой печали, вестниками разлуки, непоправимого вестниками…
Завибрировал сотовый Полины:
– Вот и нам вестники накричали вестей, – показала деду загоревшийся экран смартфона, звонила «Ма».
Коршуны плыли над «безумной парой», стариком и девочкой, бредущей к берегу рукотворного моря охраной, всевидящими сторожами…
Ма подозрительно интересовалась посторонним шумом и погодой, странным голосом и соседкой, и вдруг:
– Дедушке подобрали лечение с проживанием уже со следующей недели.
А сверху тоскливо-пронзающее:
– Пить, пить!..
– Это в Иркутске, правда, но ты можешь его хоть каждый день навещать, так что не начинай!..
– Пить, пить!..
– Я и не начиню, – как отрубила дочь, – это на твоей совести! Я деда не брошу, сказала же!
– Пить, пить!..
– Да что это у вас там за звуки такие? Лошади?
Поля ответила честно:
– Коршуны!
Мамихлапинатапай
Сине-зелёная гладь ненастоящего моря оживила Вершинина:
– Вот-вот, вот здесь, припоминаю, точно помню эту песчаную косу!.. – побежал по берегу спокойной и молчаливой воды дед Фёдор, сбросив сандалии. – Душа не мозг, она помнит всё, чувствами, ощущением, третьим глазом!
Побежала, как в раннем детстве, за дедушкой внучка:
– Деда, подожди меня-а-а!..
– Мы бродили здесь, разжигали наш костёр у камня-черепа, впрочем, Вера ни в какую не соглашалась так его называть, говорила, череп похож на сердце, настоящее сердце, человеческое, а не это штампованное треугольнообразное ненастоящее. И звала камень-череп своим камнем-сердце.
Третьим глазом души Фёдор Иванович видел себя прошлого, юного начинающего прозаика, длинноволосого, загорелого, дерзкого, по уши влюблённого… Верующего, что мир вращают такие как он: смелые, мечтающие, непобедимые. Видел Веру, девочку с глазами, отражающими небо и море, душой и телом ангела: хрупкая, воздушная как пёрышко, невесомая…
Они потянулись друг к другу с первого стеснительного взгляда, с первого слова «привет» они почувствовали, что произнесут друг другу все существующие слова на Земле.
«Мамихлапинатапай» произнесли вдвоём, одновременно поздним вечером у костра и совсем не удивились совпадению, такому невозможному, невероятному, чудесному…
Мамихлапинатапай – самое ёмкое и сложно переводимое слово индейского племени яганов, стало символом, знаком, их объединившим, повенчавшим… Связующим словом судьбы, в которую юные влюблённые совсем-совсем не верили…
И хотя слово «мамихлапинатапай» означало «смотреть друг на друга в надежде, что другой человек предложит сделать то, чего и тот и другой очень желают, однако ни один из них не хочет быть первым», для Феди и Веры тогда, в тот миг тишины, это слово стало иметь значение особого взгляда, которым обмениваются влюбленные…
В интернете тем же вечером после тщетных попыток отыскать камень-череп, камень-сердце Полина прочтёт, что:
Тысячи лет живущие на Огненной Земле племена яганов жгли костры, чтобы согреться и передавать друг другу сообщения. Огонь пламенел в лесах, в горах, долинах и реках, и даже в длинных каноэ индейцев, тут-то и вступает слово из почти исчезнувшего языка яганов – мамихлапинатапай. Оно означает момент медитации у костра, где старшее поколение передает опыт и историю молодым. Это тот момент, когда все затихают.
Дедушка развёл костёр, тяжело вздыхал и совсем не разговаривал, смотрел на блестящую воду, на звёздное небо.
Между дедом и внучкой, между прошлым и настоящим творился таинственный и непостижимый мамихлапинатапай. Настоящий, древний, вечный…
Внутренний фонарик
Стараясь заснуть, глядя на Млечный путь, Полина тихо плакала, дед в спальном мешке, судя по вздохам, тоже не спал. В ночи плеск редких волн и дыхание. Одно на двоих дыхание, и одна ночь, и море, и Вселенная, смотрящая мириадами глаз…
Всё – мамихлапинатапай, один, сплошной, всё пронизывающий…
Третий глаз не подводит, заверял дедушка, нарезая круги по памятному берегу – и ещё круг, и по-новому: «вдруг пропустили, зарос камень, утоп, за пятьдесят пять лет-то много чего могло случиться, но душа отыщет место с секретиком и без камня, найдёт, почует…».
Поля закрыла глаза, со слов деда третий глаз есть у всех, потому что это глаз души.
Нужно всего лишь его включить.
– Включить, как включают свет?
Дед подтвердил:
– Так точно. Включи свой свет, свой внутренний фонарик!
За веками продолжается Млечный путь, здесь внутри Поли он живой, пульсирует, движется, сверкает…
Собрать весь свет в одну точку, «в центре груди, лба, да хоть на носу, – подсказывает дед, – все мысли собрать, самой собраться и представить, как открываешь этот третий глаз нажатием кнопки на фонарике, кнопки выключателя»…
Светящийся внутренний хаос Млечного пути Полина стянула к переносице, она была готова поспорить, что лоб защипал, вспыхнул, когда она мысленно нажала кнопку «ВКЛ» и выпустила из себя свет.
Серебристо-белый луч рассеял темень на берегу, Полина с закрытыми глазами поднялась, камень-череп-камень-сердце смотрел на неё в метрах пяти от их места ночлега. Дедушка был прав – душа помнит, душа найдёт...
Поля разомкнула веки, в свете звёзд и моря камень блестел, украшенный ракушками как стразами. Девочка снова заплакала, в душе, внутри, где-то в джунглях, на берегу её сердца, чёрная пантера заурчала, свернулась в пушистый клубок под силой настоящего чуда.
– Малибубу! Мы тебя нашли!
Настоящее
Дедушкины сны в наследство и дедушкины слова, мечты и тайны, прошлое, настоящее и будущее…
Прикоснувшись к камню, к прошлому, обтесавшему и превратившему череп-сердце в побитый временем и жизнью обыкновенный камень, Поля нырнула назад в дедушкино лето шестьдесят седьмого, в прошлое, в дедушку молодого, в его мучительную тоску от одинокой любви, нырнула в разлуку...
У камня был закопан один секретик, его секрет. Секрет пятнадцатилетнего Фёдора Вершинина, который он пронесёт в себе по всей жизни. Свой настоящий секрет. С настоящим чувством и настоящей любовью…
Ненастоящей была Вера, девочка Вера – лишь буквы, аккуратно написанное слово на клочке бумажки, завёрнутом в фольгу и целлофан. Вера была мечтой, его мальчишечьей мечтой, его секретом.
Вера была тенью, призраком, музой, движущей силой, вечным двигателем… И теперь Вера станет спасением!
«Спасение-Вера, обретение-Вера, продолжение-Вера, жизнь-Вера…».
Поля вернулась в себя, в себя настоящую, в звёздную ночь на берег ненастоящего Обского моря в настоящее Малибу-Малибубу. До рассвета ей надо успеть многое. С рассветом всё должно стать настоящим для них двоих: для Феди и Веры из лета шестьдесят седьмого.
Секретик на двоих
– Будто в том лете проснулся, – скажет спросонья дед и добавит: – Ненастоящее море, мелея и отступая, обнажает настоящее, открывает и возвращает прошлое…
Солнце слепит и жарит, холодное кофе из термоса бодрит, Иванович при памяти и настроен оптимистично:
– Мы рядом, – говорит, и тут же: – Мне кажется, я вспоминаю все забытые слова, словно отлив вернул часть из морских глубин назад на сушу…
У Поли в руках складная лопата из дедушкиного рюкзака и камень у ног, умытый росой, блестит осколками разноцветных ракушек самым настоящим маяком.
– Костром… – сказал дед, не отводя глаз от камня из прошлого, – костром горит!..
Шаг – минус десятилетие, ещё и ещё шажок по песку навстречу прошлому и дедушке пятьдесят лет, тридцать, пятнадцать…
В пятнадцать всё только начинается и ещё столько всего неизвестно, столько слов не сказано, не написано…
А на глубине по локоть податливой чёрной земли ладонь стекла хранит укутанный секретик. Две записки. Одну Фёдор помнит наизусть, помнил всегда и написана она его рукой, вторая записка от девочки с глазами, отражающими небо и море:
Я буду твоим голосом!.. Твоей памятью! Твоими словами! Буду всегда твоей и всегда с тобой! Твоя Вера.
Молча шевелятся губы в тишине, ни звука, стихло море и коршуны, притаилась Вселенная, замерла…
Так рождаются новые истории, складываются жизни, судьбы, слова…
Дедушка открыл было рот, только Поля, так сильно похожая на Веру, поднесла к его губам палец:
– Тс-с-с…
Тс-с-с – растворяя прошлое в будущем, тс-с-с – ненастоящее в настоящем, тс-с-с – беспамятство в памяти, тс-с-с – реальность в Малибубу…
Один на двоих секрет.
Один на двоих мамихлапинатапай.
Тс-с-с…