Любовь БЕРЗИНА 
Любовь БЕРЗИНА
МОЙ ГОРОД ВЕСЬ СОСТАВЛЕН ИЗ УГЛОВ…
Стихи прошлых лет
СЛОВА
Словами забивают, как камнями,
Когда их слишком часто говорят.
Их разбросали галькой под ногами
И про запас за пазухой хранят.
Мильоны слов летят, как птичьи стаи,
И затмевают солнце и луну.
Ораторы, листы речей листая,
У слов своих в пожизненном плену.
Червями губ они шевелят, чтобы
Произнести без продыху, подряд,
Наборы слов, которые до гроба
Ведут верней, чем пуля и чем яд.
Они, как мяч, небрежно их кидают
И сплевывают смачно, как лузгу,
Но только звуки, звуки долетают,
А смысла я постигнуть не могу!
Засалили и истаскали строчки,
Их каждый день сзывая на парад,
И слов святых пустые оболочки,
Как шелуха, по воздуху летят.
1987
ЗИМОЙ
1.
Не спастись мне от снежного дыма,
Не найти мне дороги домой,
До квартиры моей нелюдимой,
За пространствами брошенной мной.
Ухожу, навсегда исчезая,
На засыпанной снегом лыжне,
Все обиды заочно прощая,
Вдалеке причиненные мне.
Что назначено было изведать –
Оставляю за снежной волной.
Да простятся обиды и беды
Впопыхах причинённые мной!
Убегаю, не зная дороги,
Ни души ни вблизи, ни вдали,
И навечно, одною из многих,
В снеговой растворяюсь пыли.
2.
Скрип деревьев от сильного ветра,
Облаков сумасшедшая прыть.
Я сегодня проснулась бессмертной –
Буду жить, буду жить, буду жить!
Я сегодня не знаю покоя
И на лыжах бегу от судьбы,
Под позёмки шуршанье сухое,
Под лучей проливные столбы.
И отныне, как ветер, свободна,
С недоверьем вперед не гляжу.
Прочеркнув снеговые полотна,
Ухожу, ухожу, ухожу…
1981
ИСТОРИК
Не юноша и не старик,
Ветшаешь ты быстрей собратий,
Историк, пожиратель книг,
Ушедшей жизни толкователь.
И окружающим чужой,
В упор увидеть не умея,
Назад – а что там за спиной? –
Глядишь, сворачивая шею.
Зачем сирень и мокрый сад,
Любовь, неповторимость мига,
Когда перед тобой лежат
Века, открытые, как книга?
Когда друзья – земля и прах –
Как много их промчалось мимо! –
Все в датах, будто в кандалах,
Лежат уже невозвратимо.
И ты ограблен, посмотри,
На каждый день, прожитый дома,
Средь лживых текстов, что в пыли
Лежат уютно и знакомо.
За дверью дождь, за дверью май,
Но ты туда не бросишь взгляда.
Там каждый шаг ведёт на край,
Он страшен и не предугадан.
И ты сидишь, весь мир забыв,
Из-под его спасаясь ига,
Как страус, голову зарыв,
В старинную большую книгу.
1983
ЛЕБЕДЬ БЕЛАЯ
Обернусь я белой лебедью,
Полечу,
Над своим жилищем каменным
Закричу.
Над рекой мазутной Яузой,
Над Москвой,
Крылья белые оденутся
Чернотой.
В дальний путь я чёрной лебедью
Полечу,
Над заброшенною церковью
Закричу.
Люди смотрят в небо синее –
Не поймёшь,
То ли слёзы с неба капают
То ли дождь.
Там, внизу, у поля сжатого,
Дольше всех,
Моя бабушка, крестьяночка,
Смотрит вверх.
Но слепит глаза ей солнышко,
Яркий свет.
То ли в небе белы лебеди,
То ли нет…
1990
МОЙ ГОРОД
Мой город весь составлен из углов,
Но в морось, пекло или вьюгу,
Мы днём – из двери, ночью – на засов,
Десятилетьями, по кругу.
Тут старожилы спрятаны в домах,
Но выползая в середине марта,
Они несут в усталых головах
Его запутанную карту.
Тут стены помнят, но не говорят,
А если стены слишком много знают,
То рушат их, и новые творят,
И всё, что было, забывают.
Мой город, ты опять раздался вширь,
Но все твои потери в горле комом,
Ты проведёшь меня, как поводырь,
По перестроенным хоромам.
Ещё не все растратил ты, как мот,
Ещё ты мнишь себя богатым,
И предстаёшь пред теми, кто войдёт,
Эпох и судеб концентратом.
И жизнь моя, оставшись за чертой,
В тебе всё время будет длиться.
В тебе, угрюмый город мой,
В тебе – души моей столица!
1984
ДОМ
Не дом, а убежище –
Два метра стена! –
И бритвою режущей
Висит тишина.
Не дом, а пристанище –
Спасенье от всех,
Себе прикарманивший
Беду и успех.
Здесь мысли пропащие
И совести месть.
Тут все настоящие –
Такие, как есть.
Уже не вершители
Ни дел, ни судеб,
А попросту жители,
Жующие хлеб.
Они затворяются
В вечернюю тьму.
Как много случается
В проклятом дому!
Где окна зашторены –
Греши без помех!
Его территория
Свободнее всех.
Ведь стены не выдадут!
Чудачь и блажи!
Такое выкидывай,
Что только держи!
Из всех невозможностей –
В любую не прочь,
Ушедшие с должности
На вечер и ночь.
1982
ТОЛПА
Я смотрю из толпы миллионами глаз её,
Исчезая в прибое несущей меня волны,
Как проносите вы по эстраде своё враньё,
Потому что слова не имеют у вас цены.
Я – толпа, прибитая ветром к вашим ногам,
И я съем, что бросят, и буду ждать до конца.
Я уже не имею, пока я внимаю вам,
Ни своей головы, ни своего лица.
Я сточная яма всего, что ни скажете вы.
Во мне отложились осадки от ваших речей.
Размножена я по дорогам Москвы и страны,
Словами тиранят меня и толкают взашей.
Вы дома везде – забираясь на сцены карниз,
На бледных экранах, в скрещенье бесчисленных глаз.
Слова ваши замертво падают вниз,
В болото молчанья толпы каждый раз.
Вас слышат, не слушают. И в наступившем году
Вы снова на сцене и глотка у вас не слаба.
И всё же вам страшно, вы голы, вы все на виду.
А я рядом с вами всегда. Меня нет. Я толпа.
1986
* * *
Меня сожрали коридоры,
Как паутина, оплели.
Они ползут в поля и горы
Вдоль всей земли, вдоль всей земли.
О, мир без света и растений,
И без погодных перемен,
Где только тени, только тени,
Шатаясь, бродят возле стен.
Где лица холодны и немы,
Но каждый укусить готов.
О, коридорные системы
Больших и малых городов!
Как пылесос, с напором грубым
Меня в себя всосали вы,
Но ваши каменные трубы
Не знают листьев и травы.
И растекаясь утром вешним
По вашим внутренностям, я
Люблю всего сильнее бреши
В деревья, небо и поля.
Как узнику – отрадой зренья,
Иконою – квадрат окна.
Я вся дрожу от нетерпенья,
Когда мне улица видна.
Там сквозь асфальт и стен махины,
В короне птичьих голосов,
Растут берёзы и осины
Лазутчиками из лесов.
Когда ж меня, домов изгоя,
Меня, рабыню колеса,
Снесёт асфальтовой волною
И бросит в ближние леса?
1987
ШАХМАТНЫЕ ИГРЫ
1.
Игрок задумался, склонил высокий лоб,
И под его промчались взглядом
Созвездья городов и паутины троп,
Невидимых границ железные ограды.
Он много лет сидит от ночи до утра,
Фигур перемещая миллионы,
Так увлекла его безумная игра,
В которой сам он выдумал законы.
Его солдаты шествуют в пыли,
Он их ведёт уверенной рукою,
И до него доносятся с земли
Рыданья их и стон на поле боя.
Там царства рушатся, и всё, как он хотел,
Границы змеями ползут в поля нагие,
А вместо тех сражённых в битве тел
На белый свет рождаются другие.
Но все ходы расчислить не сумев,
Опять творец задумался над ними,
А на земле, призывно, нараспев,
Его святое повторяют имя.
И собственных созданий арестант,
Ведёт их в тропиках или в полях остылых,
Стремясь найти последний вариант
Той партии, что доиграть не в силах.
2.
Луна – на чёрном небе жёлтый лист.
Молчат полей бескрайние квадраты.
Мной сделал ход великий шахматист,
Которому все отданы в солдаты.
Он вызволил меня из темноты
В другую темь и, чувствовала чтобы,
Он дал мне голос, зренье и черты,
И положил в декабрьские сугробы.
И сразу вьюга завела свой вой.
Когда ж от света выси стали буры,
Я смутно различила над собой
Склонённые и тёплые фигуры.
Перемещенья их так смутны, так легки,
Как измененья вечные погоды.
И чьи-то пальцы, взяв меня в тиски,
Ответные мной совершали ходы.
А где-то в чревах каменных домов
И деревянных маленьких строений,
Был следующий ход уже готов
И завершался в несколько мгновений.
3.
Кто носит платье короля,
Кто офицер, кто пешка-дура.
Один – навозный жук и тля,
Другой – солидная фигура.
Я в их строю,
Как перст, стою,
Слова пустые говорю,
Слагаю холм бумажный.
Я клетку выбрала свою,
А прочее – не важно!
Меж тем, вокруг идёт возня,
Бьёт барабан, и пенье.
И затолкали вклочь меня
Солдаты, что хотят огня
И лезут в наступленье!
Они идут по головам,
Разрушат и дворец, и храм,
И друга предадут, а там,
Случится, может статься,
Отбросив прошлое, как хлам,
Им вдруг в ферзи прорваться.
Тогда удачник свысока
Посмотрит – вот течет река,
На берегу её, мелка,
Фигурка чья-то, как блоха,
Застыла в пышных травах.
Как в перевёрнутый бинокль,
Весь мир увидит он у ног,
И мелочь тех, кто вот, не смог,
А значит и не правы.
А я останусь у реки,
Где лютики и васильки,
Кузнечиково пенье.
И можно разлучить с рекой,
И можно раздавить ногой,
Но не заставить быть другой,
И слух сменить, и зренье.
Уже не устрашит меня
Фигур окрестных мельтешня,
Со сменой их одежд возня
И их перемещенье.
1987
АРИАДНА
Как странно, глухо и нескладно
В двадцатом, вздыбленном году
Звучало имя – Ариадна,
Подаренное на беду.
С презрением к аристократам
И к небом избранным творцам,
Толпа делила хлеб и матом
Ругалась, и взрывала храм.
Но девочка в стихии этой
Ещё не потерялась, нет,
Своей голодною диетой
Оправдывая этот бред.
И жадно впитывала речи,
Плач, крики, беснованье, вой,
Приняв на худенькие плечи
Всю тяжесть бури мировой.
И те народные гулянья,
Одушевление и раж,
Не выкрали ни расстоянья,
Ни зоркий на таможне страж.
Они хранились ценным грузом
У сердца самого, в груди,
Куда ни чехам, ни французам,
Как ни хотели б, не дойти.
А по России носит ветер
Фату бескрайнюю пурги.
Не только взрослые – и дети
Там негодяи и враги.
Все, кто ругались и гуляли
В двадцатый и допрежний год,
С той бывшей девочкою встали
В один смертельный хоровод.
Уже не различая краски,
Покрепче рот голодный сжав,
Она продолжила их пляски,
Соседний чувствуя рукав,
Едина со своим народом,
Тянувшим бесконечный срок,
Разматывая год от года
Судьбы безжалостный клубок.
1988
БЕЛАЯ СИРЕНЬ
Опять на землю рухнул день
И выгнал спящих из-под крова.
Ты нюхал белую сирень
Дрожа, не говоря ни слова.
В себе скрываясь, словно тать,
Ты знал молчания причину:
Когда не может глаз поднять
Уже седеющий мужчина.
И плеск бушующего дня
Тебя качает и колышет.
А ты у белого огня
Сидишь, не видя и не слыша.
Под солнцем ты скользил, как тень,
По заведенному маршруту.
И вот, на белую сирень
Склонясь, забылся на минуту.
И погрузился в темноту,
Что обнимая и волнуя,
Украла ночью на беду
И жизнь твою, и поцелуи.
1988
* * *
Между нами теперь – только путь,
Рельс железо и шпалы-линейки.
Как челнок, не сближая ничуть,
Ходит поезд по одноколейке.
Оставляя поля за собой
И ныряя в прорехи и дыры,
Он сшивает блестящей иглой
Наши жизни и наши квартиры.
Стук колёс его слышен в ночи,
И готова я, встав по тревоге,
Мотыльком в амбразуру свечи
Мчаться к дальней железной дороге.
Но опять по рукам и ногам
Меня спутали крепкие нити
Встреч, союзов, порывов и драм,
Где я бьюсь в паутине событий.
Когда вечером падаю в сон
И всплывает луна надо мною,
Снова поезд, оставив перрон,
Через сердце проходит больное.
1987
* * *
Не вылезти из женской шкуры,
Тебе не выйти из мужской.
По воле высшей режиссуры,
Играющей тобой и мной.
Встают и падают герои
Во имя жён, что ждут вдали.
И вновь Елена губит Трою,
Притягивая корабли.
Зов притяжения и страсти
Бросает на две стороны:
От просветления и счастья,
До преступленья и войны.
И в сердце ощущая жженье,
Все дочери и все сыны,
Своим несходством и сближеньем
На вечный срок потрясены.
1986