Анатолий САЗЫКИН. «НИКОГО НЕ ВИНЮ, НЕ УЧУ…». Памяти поэта Александра Раевского
Анатолий САЗЫКИН
«НИКОГО НЕ ВИНЮ, НЕ УЧУ…»
Памяти поэта Александра Раевского
В июле этого года ушёл из жизни новокузнецкий поэт Александр Дмитриевич Раевский, 1951 года рождения, член Союза писателей России с 1995 года. Отец его, Дмитрий Захарович Раевский, из крестьян Орловской области, получил среднее ветеринарное образование, с 1941 года на фронте, служил в миномётном полку. В 1944 году, уже в Варшаве, получил предписание отбыть в Сибирь для излечения эпидемии сапа, болезни лошадиного поголовья, тогда основной тягловой силы и на фронте, и в тылу. Так он оказался в селе Алабуга Каргатского района Новосибирской области. Это и станет малой родиной будущего поэта.
После службы в армии и женитьбы на односельчанке молодые уедут в Новокузнецк, прославленный трудовыми подвигами в годы Великой Отечественной войны. Здесь Александр будет работать в военизированной пожарной охране и в полной мере предастся поэтическому творчеству, склонность к которому проявил ещё в школьные годы. Трудно представить, что молодой поэт из народной крестьянской среды избежит влияния поэзии Есенина, и к тому же он отчётливо осознавал необходимость углубления своего образования, заочно окончит факультет русского языка и литературы Новокузнецкого пединститута, будет иметь хорошее представление о литературной поэтической традиции русской классики, однако своей собственной дороги не потеряет.
Понятно, что критические суждения о его стихах могут быть весьма разнообразны, но одно совершенно очевидно: он никогда не писал «о себе любимом», а на всех этапах своего творческого пути его более всего волновала судьба и жизнь народная: труд, любовь, радость, горе – естественно, в теснейшей связи с жизнью страны. Он никогда не претендовал, да и не мог, ни на глубокие социальные обобщения, характеристики, выводы, но всегда очень по-своему стремился к выражению «мнения, да, мнения народного» (А.С. Пушкин).
Доминирующая черта стихотворений поэта конца 60-70-х годов – их народно-песенная основа. Естественно и закономерно для уроженца сибирского села, что «любовь к родному краю его томила, мучила и жгла», как и его литературного пращура Сергея Есенина. Но даже и в ранних стихах уже вполне ощутимо своё, самостоятельное начало как в деталях, так и в сущностном видении и понимании мира. Такая вот зрительная деталь в стихотворении «-51 градус Цельсия»:
Сосед за овинами трактор
Заводит, а тот ни гу-гу,
Оскалены светлые траки,
Как зубы на сизом снегу.
И такой вот многозначный собирательный образ поздних стариковских дум, когда на вопрос лирического героя, что это за красивые ягоды, которые никому не нужны и даже опасны, старики отвечают: «Наши думы – эти ягоды» (стихотворение «Волчьи ягоды»).
В полном соответствии с русской классической традицией развитие художественной мысли у Александра Раевского идёт именно в этом направлении – установлении глубокой психологической параллели между состоянием природы и состоянием души. Одно выражается через другое, и происходит это полно и гармонично, естественно. Вроде бы простой закон поэтического творчества, но как он эффективен в руках поэта, тонко чувствующего единство окружающего мира. Замечательный пример тому в целом ряде других произведений.
Вот из стихотворения «Девичий куст», вобравшего в себя и простое творение природы, и очень непростое состояние души поэта:
Он знает всё: куда уходит ветер,
О чём молчат полночные цветы,
И кто есть мы на этом самом свете,
И в чём секрет добра и красоты…
При этом в стихотворениях поэта приоритет отдан выражению внутреннего душевного состояния лирического героя: духовное преобладает над телесным и физическим, не говоря уже о меркантильном.
Совершенно закономерно появление стихотворения «Слепой человек» как выражения крайней степени трагизма человеческого бытия, максимально мобилизующего все внутренние духовные силы человека и позволяющего утверждать их превосходство над внешним не в бытовом, конечно, плане, а в философском, экзистенциальном. За этим образом стоит мощнейшая традиция и мировой, и русской литературы, ближайшая ассоциация – стихотворение Николая Заболоцкого «Слепой». И это ни в коем случае не подражание, а включение в важнейший нравственный принцип бытия, выраженный в заключительной строфе стихотворения Александра Раевского:
Когда загрохочет проснувшийся город,
И ринутся толпы удачу искать,
Он мимо идёт – напряженный и гордый,
Небесную чашу боясь расплескать…
Отсюда у поэта такая высокая требовательность к себе внутреннему, к своей душе. Она звучит в абсолютном большинстве стихотворений этого периода и очень хорошо выражена в стихотворении «В мартовском лесу». И снова: нелицеприятный смотр душе, своей жизни, как она сложилась, происходит у поэта не где-нибудь, а в мартовском лесу, в преддверии вешнего пробуждения природы, ненарушимой жизненной цепи:
Я этот март запомню непременно,
Я этот миг у сердца сберегу:
И шар луны, огромный непомерно,
И снег в лесу, и пятна на снегу...
Это зачин стихотворения. И вот его концовка:
И круг луны, и холодок бессмертья.
И я в лесу... Задумчивый такой.
Обратите внимание на последнюю строчку, на её скрытую самоиронию в общем контексте стихотворения. Она очень характерна для творческой манеры Раевского, она никогда не даёт ему впадать в пафос и вставать на ходули поучительства.
В этой связи заслуживает внимания ещё одна очень значимая особенность творческой манеры поэта: чувствование и сознавание жизненной диалектики, единства противоположностей. Это хорошо заметно при обращении его ко всем темам: личным ли, общежизненным, остросоциальным. И очень характерно при обращении и к такой вот, сугубо личной, вечной и всеобщей. Но сначала короткая ссылка на то, как она трактовалась уже не одно тысячелетие назад. Древнеримский поэт III века до н.э. Катулл:
Ненавижу – и всё же люблю.
Спросишь меня: почему?
Объяснить не умею,
Но так чувствую, смертно томясь.
А это Раевский, «Зодиакальная несовместимость»:
Если чем я обидел, то лишь тем, что тебя
Люблю ненавидя. Ненавижу любя.
То судьбе благодарен, то готов её клясть,
То охота ударить, то к коленям припасть.
Рвать готов твои платья, чтобы новые шить,
В исступленных объятьях, как змею, задушить.
Ты когда залетела и с какой высоты
В это хищное тело неземной красоты?!
Как проклятье какое, ты кружишь надо мной,
Дай простого покоя, я земной, я земной!..
Но расстаться случится, злой стакан пригубя,
До последней ресницы воскрешаю тебя,
И – то сладко, то гадко. Сам с собой не в ладу,
Видно, с этой загадкой так и в землю уйду.
Что касается стилевых доминант лирики Раевского, то важнейшая из них – краткость, сжатость выражения переживаемого чувства и экономность использования выразительных средств. Это характерно для большинства его стихотворений, и в этом свойстве его лирики есть самые настоящие удачи. Вот, например, одно из таких стихотворений «Две луны»:
Взойдя над пастбищами низко,
Стыдливо прячась в пелену,
Луна посмотрит на киргизку,
Ну а киргизка – на луну.
Пасутся кони где-то близко,
Проёмы юрт освещены...
Луна скучает без киргизки,
Ну а киргизка – без луны.
Дымит кизяк. С пахучей миской
Возникнет чудо предо мной.
Луна прелестна над киргизкой,
Ну а киргизка – под луной!
Блокнот царапаешь огрызком,
Нерусской тайною томясь:
Вдали – луна, вблизи – киргизка,
Какая здесь взаимосвязь?..
Стихотворение пронизано живым и вполне понятным зарождающемся чувством. Притяжение двойное – и легендарное лунное, и живое притяжение молодой красивой девушки. А в стихотворении – ни одного эмоционально окрашенного эпитета. Имеющиеся на всё стихотворение два прилагательных сугубо функциональны, а единственное эмоционально окрашенное определение «прелестна» отнесено и к луне, и к девушке. Внутреннее движение чувства напряжено, а ни одного глагола, обозначающего движение, нет, а те, что есть, выражают только состояние (особенно в строке «блокнот царапаешь огрызком, нерусской тайною томясь»). Эмоционально окрашенное наречие «стыдливо» определяет состояние, конечно, не луны, а лирического героя, девушки и вообще всей создавшейся ситуации. Ритмическая мелодия создана четким, без нарушения, размером (трехстопным ямбом) и чётким чередованием мужских и женских ударных окончаний в каждой строфе, а отсутствие монотонности в звучании достигнуто наличием в каждой строчке одного-двух пиррихиев (пропусков ударений, положенных по схеме), что придаёт стихотворению свободное, естественное звучание.
Стихотворение «Казашке» столь же живое, непосредственное и в то же время не о пустячке житейском, а об интересном и значимом явлении бытия. Возникающая сразу ассоциация с пушкинским стихотворением «Калмычка» совершенно оправданна и закономерна. Кстати, ещё один повод вспомнить о «всемирной отзывчивости» и Пушкина, и всей русской классики, традиции которой Александр Раевский удачно воплощает. Стихотворение очень динамично, что достигнуто прежде всего лексикой. В отличие от предыдущего («Две луны»), в нём больше всего именно глаголов и деепричастий, среди которых преобладают очень экспрессивные: «ворвалась», «гонишь коня по беспутью», «скакать», «взметнуться», «выстилаясь, носил тебя конь»; даже её «фамильная кофта» … «звенит серебром». Ритм создан чётким трёхстопным ямбом с многочисленными пиррихиями, чтобы не замедлять движение стиха, и таким же чётким чередованием концевых ударений в стихах – дактилические с мужскими. Лирической героиней автор откровенно любуется, начиная с обращения: «Ах, казашка, цветочек раскосый! … Амазонкою сорокакосой/ Ворвалась ты в родительский кут…», её одеждой, её лихостью и ловкостью. Однако намеченная автором проблема отчуждения в стихотворении обозначена: совершенно великолепно и её сравнение с «мельтешащей лисой», растрясающей по родительской юрте дорогие духи и особенно последней строфой:
Сиротели лепёшки на блюде,
Чай лениво дымился, как ночь...
И смотрели притихшие люди
На свою незнакомую дочь.
Хотел бы я, чтобы кто-нибудь из современных казахских, узбекских, киргизских поэтов так написал о русской девушке…
К этим стихотворениям примыкает и тема, без которой лирики вообще не бывает. Это тема любви. Таких стихотворений у Раевского мало, но они и откровенно чувственны, эротичны, и в то же время целомудренны, без натурализма и пошлятины. Но удавалось же это Пушкину, Есенину, Пастернаку, а почему не должно удаваться Раевскому? Это стихотворения «Храм любви», «Во ржи», «Неуклюжее подражание песенному народному творчеству», «Молодые». Характерно, что храмом любви, как правило, является лоно природы – лес, ржаное поле – и любовь в них совершается по законам природы, ничего стыдного и пошлого.
Ни на церковь не похож, ни на домик дачный,
Вместо крыши – звёздный дождь; с месячком впридачу.
Эти стены – из листвы – чутко-ненадёжны.
Эти запахи травы – задохнуться можно!
Эту дверь лелеет высь – не стучите грубо! –
Там два крестика слились и крест-накрест губы.
Святый вечер, сладкий стон, катится колечко…
И славянский Купидон сам держал им свечку.
(«Храм любви»)
В «Неуклюжем подражании…» двое встречаются тоже в лесу, куда Митя пошёл «берёзушку срубити», а она «ягоды сбирала», «повстречала вдруг его – голос потеряла».
… Дотемна от всех людей прятал нас лесочек…
Потерял, потерял Митя топорочек;
Потерял инструмент с новым топорищем,
С той поры каждый день ходим туда… ищем.
На самом коротком из них – «Молодые» – стоит остановиться отдельно. Лирический сюжет, не содержащий ничего любовного, – это шутливый диалог мужа, вернувшегося с работы, и ожидающей его возвращения жены. Он якобы король, вернувшийся из боёв «за полновесный рубль» и готовый отвергнуть все заморские яства и напитки, а она королева, его ожидающая. Но представить ему может только «снова суп с гороховым брикетом». И завершается этот диалог графически выделенной концовкой:
Хохоча, садились у стола, –
Как соприкасались их тела!
Композиционно это – пуант, заключительная точка стихотворения. По смыслу он в себе сосредоточивает всю внутреннюю энергию стихотворения и выражает её. Внутренняя энергия стиха здесь задана самим названием. «Молодые» – это, конечно, указание на возраст лирических героев. Но главное – это, по русскому обиходу, название мужчины и женщины, находящихся в важнейшем моменте их жизни: перед свадьбой, на свадьбе и в так называемый «медовый месяц». Момент самого расцвета их любовной страсти. У Пастернака в стихотворении «Зимняя ночь» этот момент прекрасно выражен: «Скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье». У Раевского он выражен этим замечательным намёком: «Как соприкасались их тела!».
Стихотворение «Бабушкины слова» – без сомнения, ключевое выражение авторского миропонимания. Каким оно и сохранилось на всю жизнь. И очень значимо, что отнесено оно к детству поэта. «Все мы родом из детства» – это абсолютно верная максима и лётчика-гуманиста Антуана де Сент-Экзюпери, и достояние русских сказок, и вообще родовая память – есть необходимое основание памяти исторической.
Тоска по идеалу (подчеркну: не по материальному благополучию, а по духовному, по высшей Божьей справедливости) – одна из основных черт русского национального менталитета. Она оплодотворила сюжеты русских сказок, в которых высшая справедливость всегда в мечтах и в стремлении к ним. В стихотворении автор вспоминает детство – сакральную пору в жизни каждого человека – и бабушкину сказку о волшебной стеклянной лестнице в небо, по которой можно забраться в гости к Богу.
Вот срединная строфа этого стихотворения:
Просто облако выбрать себе,
Лечь на пузо и плыть над землею...
Это ж чудо! – легко пролетать,
Голубой высоты не бояться,
От восторга ногами болтать
И от радости звонко смеяться!..
Я все речки внизу разгляжу,
Все леса, города, огороды,
С неба пашням рукой помашу,
Крикну «здравствуйте!» мирным народам...
Это и есть то, что Есенин назвал «мечтать по-мальчишески в дым» и что закладывает краеугольный камень души. Счастливо найден автором этот образ, он многое в его поэзии определит. Без этой светлой веры в душе, без этого столь отчётливо выраженного национального начала не было бы и столь острого, драматичного переживания тех перемен в жизни страны, которые найдут своё поэтическое отражение в стихотворениях второго и третьего периодов творчества, написанных во второй половине восьмидесятых, в девяностых и в 2000-х годах.
Давно было сказано, когда рушится мир, трещина проходит через сердце поэта. Мир рухнул: развал страны, неслыханное не только в русской, но и в мировой истории ограбление народа под видом приватизации и ваучеризации, крушение и извращение нравственных ориентиров под прикрытием «свободы, сколько унесёте», а сколько людей потеряли не просто работу и сбережения – потеряли себя... Как тут не вспомнить есенинский русский вопрос: «Ну кто ж из нас на палубе большой / Не падал, не блевал и не ругался?».
Поэт, естественно, чувствует тревогу раньше и острее других. С какой новой силой снова загорелись вечные русские вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Для русского поэта – как это уже не раз было – непременное чувство вины и ответственности.
Было: вороны в лесах, над судьбою сломанной.
По дорогам шла беда пыльною волной…
И клубился в небесах жёлтый дым соломенный
И по кругу шёл стакан, мутный и хмельной.
Иль не светит ни хрена, или Бог незрячий:
Снова вороны сидят, терпеливо ждут;
Словно это не страна – противень горячий,
В том конце скулит нужда, в том – поют, жуют...
До беды, как до воды – как бы не опиться! –
Смотрят мутные глаза долго и в упор,
Худо, если жёлтый дым из зрачков сочится,
Худо, если под скамью снова лёг топор.
(«Начало тревоги»)
Вот он «топор», предвестник «русского бунта, бессмысленного и беспощадного» (А.С. Пушкин), и «призыва Руси к топору», и некрасовского «наши топоры лежали до поры». Но у Раевского в центре внимания другое – глубочайшее сострадание народной беде и чувство личной ответственности за судьбу не только деревни, но и всей страны. Вот из стихотворения «В глухое время непогоды»:
…Мирок замызганный и нищий.
И сколько их, таких семей,
Где лень сплелась со скукотищей,
Где все ответы в брани ищут,
А на плите бурлит и свищет
Ведро с картошкой для свиней.
…Нет ни просвета, ни отрады…
Да на хрена всё это надо,
Чтоб я за них переживал!
Ругайся, баба! Рушьтесь, своды!
Лежи ты, пьяница, пластом!
Тут сам закис от несвободы
И средь кусков пустой породы
В глухую пору непогоды
В грязи валяешься листом.
А вот несколько в другом роде, с осмыслением мужиком происходящего. Оно и названо «Мужик-91»:
…Вот-вот достукает судьбина молотом –
Уж коль не властью, так точно – голодом.
Руководители, какие курвы вы,
Ни стопки беленькой, ни жменьки курева.
В сельпо посунешься по старой версии,
А там не знаются, мол, жди конверсии.
Просил, чтоб крышу к зиме покрыли,
Каким-то бартером обматерили.
Ох, жизнь весёлая – до обалдения,
Одни, скажи-ка ты, нововведения!
Ну, сносим валенки, картошку слопаем,
Куда мы – голые – перед Европою?
Доцедим бражку на карамельках,
Куда мы – трезвые – перед Америкой?
Пошли-поехали с народом баловать,
То банда Травкина, то банда Павлова,
То взблеют волки, то рыкнут овцы,
Тут хлопцы Ельцина, там полозковцы…
Ох, доля тяжкая, свобода выбора, –
Коль те не схватятся, так эти выдерут.
То ли в партию, товарищи вступать?
То ль обрез за чёрной баней откопать?..
Да, грубо. Да, непоэтично. Тем более, что поэт, отрекаясь «за них переживать», именно за них и переживает, и больше, чем за себя. Реакция поэта на происходящие судьбоносные события – в его слове. В стихотворениях Александра Раевского меняется лексика, меняется интонация, меняется сама жанровая природа, когда вторгается в стихи острое публицистическое начало, когда впору вслед за противниками Маяковского вопрошать: «Поэзия где ж? Одна публицистика!». Фантасмагория происходящих событий, неслыханный грабёж, ложь, произвол властей и новых хозяев жизни может быть отражён только в произведениях со смещенной или вовсе фантастической, сказочной основой. Отсюда появляются такие произведения, как «Нехороший сон», «Охотничья история» (разговор охотника с волком»), «Сказка про Степана-молчальника и большого начальника», «Сказка про белого бычка и невезучего мужичка», «Скоробогач и кот». Они остры, они выношены и выстраданы, но к лирической поэзии их трудно отнести. Хотя и среди них есть настоящий образец юмора, острой сатиры, отличного владения языком – «Сказка о таинственном незнакомце, Бабе Яге, паяльной лампе и чёрт его знает о чём». Сказка эта – убедительное подтверждение роста языкового мастерства поэта.
Появляется и ещё одно свидетельство народной основы его творчества, и серьёзной опоры на литературную классику. Это стихотворения-миниатюры, которые, как правило, хорошо продуманы, выношены и выстроены. Одно из самых, я бы сказал, афористичных – «Русь-тройка»:
Русь-тройка полями летела, неслась,
А в бричке холёная тушка тряслась
И круглое личико – Чичиков…
Русь-тройка поныне по свету летит,
А кто в ней, друг дружку пихая, сидит?
Побей их родимцем!
Всё те ж проходимцы…
Это и бессмертный Николай Васильевич Гоголь, и народная оценка явления через сибирского поэта. Интересным, при всей непритязательности и грубоватости, представляется миниатюра «В пивной». Слово это, как и синоним «кабак», является очень ёмким образом-хронотопом в русской литературе. Начиная от лермонтовского «…И в праздник вечером росистым / Смотреть до полночи готов / На пляску с топаньем и свистом / Под говор пьяных мужиков». А дальше будет и кабачок Притынный в рассказе Тургенева «Певцы» из цикла «Записки охотника», где изливают душу в пении русские мужики. И кабак у Достоевского в «Преступлении и наказании», где исповедуется Мармеладов Раскольникову. И кабак в «Братьях Карамазовых», где Митя рвёт и чистит душу свою, и у Некрасова оскорблённый и униженный бедный чиновник идёт «мимо бань, церквей и школ, мимо здания питейного, а уж дальше не пошёл»... И наконец уж у «охрипшей совести века» Владимира Высоцкого «…и ни церковь, ни кабак – ничего не свято. Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята». Это место, где русские люди не столько пьют и едят, сколько по-своему ищут истину. В этом контексте и стихотворение Раевского:
Ну чего вы, дурни? Ну чего вы, братцы?
Я спросил лишь только, от какой тоски
Беспробудно пьёте, ходите в засранцах,
Где же ваша гордость, честь и кулаки?
Я хотел лишь малость в жизни разобраться,
А вы сразу матом, а вы сразу драться!..
Чем вас так обидел, мужики?!
Отличное стихотворение. В подтексте ещё ведь и мысль, что для простого русского человека, не искажённого тяготением к «европейским ценностям», вопрос о национальном достоинстве как о личном – это вопрос больной и острый.
Есть и миниатюры не такого характера, а совсем глубоко народного:
Шла дорога – от села,
А по ней старушка шла.
Подошёл я и спросил:
– Далеко ли по Руси?
– Незнакомый молодец,
А иду я в тот конец,
Где ни пыли, ни дорог,
Ни болезней, ни тревог,
Где ни мира, ни вражды,
Ни богатства, ни нужды,
Где белым-бело в саду…
На тот свет, милок, иду…
Творчество поэта в 2000-е годы – это, без сомнения, отражение той сложной общественной ситуации, в которой оказалась страна с приходом капитализма, да ещё и с нашей российской спецификой. Не напрасно журналисты писали о невнятности и противоречивости социально-политической позиции власти, об отсутствии зрелости общественной жизни, о разрыве между данными статистики и реальным благополучием и т.д.
На грустные размышления наводит ситуация и с некогда литературоцентричной культурой. Нет оснований и поэта упрекать в избытке оптимизма и недостатке поисков гармонии. Как и в каком-то сгущении красок. Удел поэта – эмоциональное восприятие жизни. Коллапс деревни у Раевского выражен так:
Лежит деревня… верится с трудом:
В три раза меньше ближнего погоста…
А это был естественный роддом,
Гарант демографического роста.
В центральной части Русь не сбереглась –
По сёлам окна досками забили…
И очень хорошо, сдержанно и скупо обобщено и состояние деревни, и природы, и души в миниатюре «Стареющий двор»:
Под худой порог схороню тетрадь,
А верхонки – в печь прокопчённую.
Сколько рви – не рви, силы трать – не трать,
Всё равно бурьян прёт по-чёрному!..
На земле душе нет пристанища.
Ведь не вечный я, лишь прохожий я.
Только как же здесь ты останешься,
Уголок ты мой неухоженный…
«Уголок неухоженный» – это, вне всякого сомненья, вовсе не личное подворье. В таком же ключе воспринял он и складывающуюся в стране обстановку. И отзываясь на неё, он, конечно же, не вдаётся в детали и в какой-либо анализ, а реагирует как поэт: эмоционально, где-то гиперболизируя, где-то обобщая предельно точно.
Огляделся – иная среда!
Приспособиться, было, пытался –
Жёлтый дьявол и грош не подал…
Видно, прочно в «совках» я остался.
В том, что рынок – зазорного нет,
И делишки у многих неплохи,
Грустно то, что художник, поэт
В прейскуранте записаны в лохи.
Взбизнесился несчастный народ! –
Не до скрипок да литературы.
С потепленьем глобальным грядёт
Ледниковый период культуры.
Мир потонет в деньгах и во лжи.
А духовная часть постепенно
Вмёрзнет в Лету. Останутся жить
Похоронные марши Шопена.
Какой же русский человек (особенно если читать русскую классику) в подобном состоянии обойдётся без покаяния, без строгого суда над собой, если он гражданин, а не потребитель? Александр Раевский обращается к этому в стихотворении «Позднее прозрение»:
…Жил вприсядку, храбрился не в меру,
Драл рубаху, солёным кропил, –
Чем гордиться? Отчизну и веру
Пусть и честно, но глупо пропил.
Со своей проносился любовью,
А была ль, в самом деле, любовь?
По сравненью с великою болью
Что твоя одиночная боль?..
…О, шестая, седая, часть суши,
На коленях прошу и молюсь:
Не откидывай грешную душу,
Может, в чём-то ещё пригожусь.
Жил погано, не думал о смерти,
Уж прости, если можешь, за всё,
Вдруг ещё окажусь тем, последним,
Кто в ладонях воды принесёт…
Вот пробило! В больное родное
Впился думами – не оторвать.
Так своей захлебнулся виною,
Так смертельно боюсь умирать.
Покаяние перед Богом, людьми и совестью не ведёт поэта к безверию в жизнь, как не ведёт его и к вере ни в благодетелей, ни в какие-либо партии и объединения, в реформы и нововведения, а ведёт к вере в жизнь живую, в Божью волю, в труд и любовь к жизни. Сила Божия скрыта в поэте!
…Посмотрите: трава серебрится
В переливчатых росах утра…
Размечтайтесь – и райская птица
Тихо сядет на кончик пера.
Вы прислушайтесь: музыка льётся,
Из глубинных высот исходя,
И в два зубика звонко смеётся
На руках материнских дитя!..
Мы приходим лишь раз, вы поймите,
Никого не виню, не учу,
Просто жизнь – это жизнь, а не митинг,
Просто сам я такого хочу!
В поднебесье окно растворите,
В грозовых облаков кутерьму…
Удивляйтесь. Любите. Творите!
…А Россию не дам. Никому.



Анатолий САЗЫКИН 

