ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ / Анатолий САЗЫКИН. «НИКОГО НЕ ВИНЮ, НЕ УЧУ…». Памяти поэта Александра Раевского
Анатолий САЗЫКИН

Анатолий САЗЫКИН. «НИКОГО НЕ ВИНЮ, НЕ УЧУ…». Памяти поэта Александра Раевского

 

Анатолий САЗЫКИН

«НИКОГО НЕ ВИНЮ, НЕ УЧУ…»

Памяти поэта Александра Раевского

 

В июле этого года ушёл из жизни новокузнецкий поэт Александр Дмитриевич Раевский, 1951 года рождения, член Союза писателей России с 1995 года. Отец его, Дмитрий Захарович Раевский, из крестьян Орловской области, получил среднее ветеринарное образование, с 1941 года на фронте, служил в миномётном полку. В 1944 году, уже в Варшаве, получил предписание отбыть в Сибирь для излечения эпидемии сапа, болезни лошадиного поголовья, тогда основной тягловой силы и на фронте, и в тылу. Так он оказался в селе Алабуга Каргатского района Новосибирской области. Это и станет малой родиной будущего поэта.

После службы в армии и женитьбы на односельчанке молодые уедут в Новокузнецк, прославленный трудовыми подвигами в годы Великой Отечественной войны. Здесь Александр будет работать в военизированной пожарной охране и в полной мере предастся поэтическому творчеству, склонность к которому проявил ещё в школьные годы. Трудно представить, что молодой поэт из народной крестьянской среды избежит влияния поэзии Есенина, и к тому же он отчётливо осознавал необходимость углубления своего образования, заочно окончит факультет русского языка и литературы Новокузнецкого пединститута, будет иметь хорошее представление о литературной поэтической традиции русской классики, однако своей собственной дороги не потеряет.

Понятно, что критические суждения о его стихах могут быть весьма разнообразны, но одно совершенно очевидно: он никогда не писал «о себе любимом», а на всех этапах своего творческого пути его более всего волновала судьба и жизнь народная: труд, любовь, радость, горе – естественно, в теснейшей связи с жизнью страны. Он никогда не претендовал, да и не мог, ни на глубокие социальные обобщения, характеристики, выводы, но всегда очень по-своему стремился к выражению «мнения, да, мнения народного» (А.С. Пушкин).

Доминирующая черта стихотворений поэта конца 60-70-х годов – их народно-песенная основа. Естественно и закономерно для уроженца сибирского села, что «любовь к родному краю его томила, мучила и жгла», как и его литературного пращура Сергея Есенина. Но даже и в ранних стихах уже вполне ощутимо своё, самостоятельное начало как в деталях, так и в сущностном видении и понимании мира. Такая вот зрительная деталь в стихотворении «-51 градус Цельсия»:

Сосед за овинами трактор

Заводит, а тот ни гу-гу,

Оскалены светлые траки,

Как зубы на сизом снегу.

И такой вот многозначный собирательный образ поздних стариковских дум, когда на вопрос лирического героя, что это за красивые ягоды, которые никому не нужны и даже опасны, старики отвечают: «Наши думы – эти ягоды» (стихотворение «Волчьи ягоды»). 

В полном соответствии с русской классической традицией развитие художественной мысли у Александра Раевского идёт именно в этом направлении – установлении глубокой психологической параллели между состоянием природы и состоянием души. Одно выражается через другое, и происходит это полно и гармонично, естественно. Вроде бы простой закон поэтического творчества, но как он эффективен в руках поэта, тонко чувствующего единство окружающего мира. Замечательный пример тому в целом ряде других произведений.

Вот из стихотворения «Девичий куст», вобравшего в себя и простое творение природы, и очень непростое состояние души поэта:

Он знает всё: куда уходит ветер,

О чём молчат полночные цветы,

И кто есть мы на этом самом свете,

И в чём секрет добра и красоты…

При этом в стихотворениях поэта приоритет отдан выражению внутреннего душевного состояния лирического героя: духовное преобладает над телесным и физическим, не говоря уже о меркантильном.

Совершенно закономерно появление стихотворения «Слепой человек» как выражения крайней степени трагизма человеческого бытия, максимально мобилизующего все внутренние духовные силы человека и позволяющего утверждать их превосходство над внешним не в бытовом, конечно, плане, а в философском, экзистенциальном. За этим образом стоит мощнейшая традиция и мировой, и русской литературы, ближайшая ассоциация – стихотворение Николая Заболоцкого «Слепой». И это ни в коем случае не подражание, а включение в важнейший нравственный принцип бытия, выраженный в заключительной строфе стихотворения Александра Раевского:

Когда загрохочет проснувшийся город,

И ринутся толпы удачу искать,

Он мимо идёт – напряженный и гордый,

Небесную чашу боясь расплескать…

Отсюда у поэта такая высокая требовательность к себе внутреннему, к своей душе. Она звучит в абсолютном большинстве стихотворений этого периода и очень хорошо выражена в стихотворении «В мартовском лесу». И снова: нелицеприятный смотр душе, своей жизни, как она сложилась, происходит у поэта не где-нибудь, а в мартовском лесу, в преддверии вешнего пробуждения природы, ненарушимой жизненной цепи:

Я этот март запомню непременно,

Я этот миг у сердца сберегу:

И шар луны, огромный непомерно,

И снег в лесу, и пятна на снегу...

Это зачин стихотворения. И вот его концовка:

И круг луны, и холодок бессмертья.

И я в лесу... Задумчивый такой.

Обратите внимание на последнюю строчку, на её скрытую самоиронию в общем контексте стихотворения. Она очень характерна для творческой манеры Раевского, она никогда не даёт ему впадать в пафос и вставать на ходули поучительства.

В этой связи заслуживает внимания ещё одна очень значимая особенность творческой манеры поэта: чувствование и сознавание жизненной диалектики, единства противоположностей. Это хорошо заметно при обращении его ко всем темам: личным ли, общежизненным, остросоциальным. И очень характерно при обращении и к такой вот, сугубо личной, вечной и всеобщей. Но сначала короткая ссылка на то, как она трактовалась уже не одно тысячелетие назад. Древнеримский поэт III века до н.э. Катулл:

Ненавижу – и всё же люблю.

Спросишь меня: почему?

Объяснить не умею,

Но так чувствую, смертно томясь.

А это Раевский, «Зодиакальная несовместимость»:

Если чем я обидел, то лишь тем, что тебя

Люблю ненавидя. Ненавижу любя.

То судьбе благодарен, то готов её клясть,

То охота ударить, то к коленям припасть.

Рвать готов твои платья, чтобы новые шить,

В исступленных объятьях, как змею, задушить.

Ты когда залетела и с какой высоты

В это хищное тело неземной красоты?!

Как проклятье какое, ты кружишь надо мной,

Дай простого покоя, я земной, я земной!..
 

Но расстаться случится, злой стакан пригубя,

До последней ресницы воскрешаю тебя,

И – то сладко, то гадко. Сам с собой не в ладу,

Видно, с этой загадкой так и в землю уйду.

Что касается стилевых доминант лирики Раевского, то важнейшая из них – краткость, сжатость выражения переживаемого чувства и экономность использования выразительных средств. Это характерно для большинства его стихотворений, и в этом свойстве его лирики есть самые настоящие удачи. Вот, например, одно из таких стихотворений «Две луны»:

Взойдя над пастбищами низко,

Стыдливо прячась в пелену,

Луна посмотрит на киргизку,

Ну а киргизка – на луну.
 

Пасутся кони где-то близко,

Проёмы юрт освещены...

Луна скучает без киргизки,

Ну а киргизка – без луны.
 

Дымит кизяк. С пахучей миской

Возникнет чудо предо мной.

Луна прелестна над киргизкой,

Ну а киргизка – под луной!
 

Блокнот царапаешь огрызком,

Нерусской тайною томясь:

Вдали – луна, вблизи – киргизка,

Какая здесь взаимосвязь?..

Стихотворение пронизано живым и вполне понятным зарождающемся чувством. Притяжение двойное – и легендарное лунное, и живое притяжение молодой красивой девушки. А в стихотворении – ни одного эмоционально окрашенного эпитета. Имеющиеся на всё стихотворение два прилагательных сугубо функциональны, а единственное эмоционально окрашенное определение «прелестна» отнесено и к луне, и к девушке. Внутреннее движение чувства напряжено, а ни одного глагола, обозначающего движение, нет, а те, что есть, выражают только состояние (особенно в строке «блокнот царапаешь огрызком, нерусской тайною томясь»). Эмоционально окрашенное наречие «стыдливо» определяет состояние, конечно, не луны, а лирического героя, девушки и вообще всей создавшейся ситуации. Ритмическая мелодия создана четким, без нарушения, размером (трехстопным ямбом) и чётким чередованием мужских и женских ударных окончаний в каждой строфе, а отсутствие монотонности в звучании достигнуто наличием в каждой строчке одного-двух пиррихиев (пропусков ударений, положенных по схеме), что придаёт стихотворению свободное, естественное звучание.

Стихотворение «Казашке» столь же живое, непосредственное и в то же время не о пустячке житейском, а об интересном и значимом явлении бытия. Возникающая сразу ассоциация с пушкинским стихотворением «Калмычка» совершенно оправданна и закономерна. Кстати, ещё один повод вспомнить о «всемирной отзывчивости» и Пушкина, и всей русской классики, традиции которой Александр Раевский удачно воплощает. Стихотворение очень динамично, что достигнуто прежде всего лексикой. В отличие от предыдущего («Две луны»), в нём больше всего именно глаголов и деепричастий, среди которых преобладают очень экспрессивные: «ворвалась», «гонишь коня по беспутью», «скакать», «взметнуться», «выстилаясь, носил тебя конь»; даже её «фамильная кофта» … «звенит серебром». Ритм создан чётким трёхстопным ямбом с многочисленными пиррихиями, чтобы не замедлять движение стиха, и таким же чётким чередованием концевых ударений в стихах – дактилические с мужскими. Лирической героиней автор откровенно любуется, начиная с обращения: «Ах, казашка, цветочек раскосый! … Амазонкою сорокакосой/ Ворвалась ты в родительский кут…», её одеждой, её лихостью и ловкостью. Однако намеченная автором проблема отчуждения в стихотворении обозначена: совершенно великолепно и её сравнение с «мельтешащей лисой», растрясающей по родительской юрте дорогие духи и особенно последней строфой:

Сиротели лепёшки на блюде,

Чай лениво дымился, как ночь...

И смотрели притихшие люди

На свою незнакомую дочь.

Хотел бы я, чтобы кто-нибудь из современных казахских, узбекских, киргизских поэтов так написал о русской девушке…
 

К этим стихотворениям примыкает и тема, без которой лирики вообще не бывает. Это тема любви. Таких стихотворений у Раевского мало, но они и откровенно чувственны, эротичны, и в то же время целомудренны, без натурализма и пошлятины. Но удавалось же это Пушкину, Есенину, Пастернаку, а почему не должно удаваться Раевскому? Это стихотворения «Храм любви», «Во ржи», «Неуклюжее подражание песенному народному творчеству», «Молодые». Характерно, что храмом любви, как правило, является лоно природы – лес, ржаное поле – и любовь в них совершается по законам природы, ничего стыдного и пошлого.

Ни на церковь не похож, ни на домик дачный,

Вместо крыши – звёздный дождь; с месячком впридачу.

Эти стены – из листвы – чутко-ненадёжны.

Эти запахи травы – задохнуться можно!
 

Эту дверь лелеет высь – не стучите грубо! –

Там два крестика слились и крест-накрест губы.

Святый вечер, сладкий стон, катится колечко…

И славянский Купидон сам держал им свечку.
                                                                              («Храм любви»)

В «Неуклюжем подражании…» двое встречаются тоже в лесу, куда Митя пошёл «берёзушку срубити», а она «ягоды сбирала», «повстречала вдруг его – голос потеряла».

… Дотемна от всех людей прятал нас лесочек…

Потерял, потерял Митя топорочек;

Потерял инструмент с новым топорищем,

С той поры каждый день ходим туда… ищем.

На самом коротком из них – «Молодые» – стоит остановиться отдельно. Лирический сюжет, не содержащий ничего любовного, – это шутливый диалог мужа, вернувшегося с работы, и ожидающей его возвращения жены. Он якобы король, вернувшийся из боёв «за полновесный рубль» и готовый отвергнуть все заморские яства и напитки, а она королева, его ожидающая. Но представить ему может только «снова суп с гороховым брикетом». И завершается этот диалог графически выделенной концовкой:

Хохоча, садились у стола, –

Как соприкасались их тела!

Композиционно это – пуант, заключительная точка стихотворения. По смыслу он в себе сосредоточивает всю внутреннюю энергию стихотворения и выражает её. Внутренняя энергия стиха здесь задана самим названием. «Молодые» – это, конечно, указание на возраст лирических героев. Но главное – это, по русскому обиходу, название мужчины и женщины, находящихся в важнейшем моменте их жизни: перед свадьбой, на свадьбе и в так называемый «медовый месяц». Момент самого расцвета их любовной страсти. У Пастернака в стихотворении «Зимняя ночь» этот момент прекрасно выражен: «Скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье». У Раевского он выражен этим замечательным намёком: «Как соприкасались их тела!».

Стихотворение «Бабушкины слова» – без сомнения, ключевое выражение авторского миропонимания. Каким оно и сохранилось на всю жизнь. И очень значимо, что отнесено оно к детству поэта. «Все мы родом из детства» – это абсолютно верная максима и лётчика-гуманиста Антуана де Сент-Экзюпери, и достояние русских сказок, и вообще родовая память – есть необходимое основание памяти исторической.

Тоска по идеалу (подчеркну: не по материальному благополучию, а по духовному, по высшей Божьей справедливости) – одна из основных черт русского национального менталитета. Она оплодотворила сюжеты русских сказок, в которых высшая справедливость всегда в мечтах и в стремлении к ним. В стихотворении автор вспоминает детство – сакральную пору в жизни каждого человека – и бабушкину сказку о волшебной стеклянной лестнице в небо, по которой можно забраться в гости к Богу. 

Вот срединная строфа этого стихотворения:

Просто облако выбрать себе,

Лечь на пузо и плыть над землею...

Это ж чудо! – легко пролетать,

Голубой высоты не бояться,

От восторга ногами болтать

И от радости звонко смеяться!..

Я все речки внизу разгляжу,

Все леса, города, огороды,

С неба пашням рукой помашу,

Крикну «здравствуйте!» мирным народам...

Это и есть то, что Есенин назвал «мечтать по-мальчишески в дым» и что закладывает краеугольный камень души. Счастливо найден автором этот образ, он многое в его поэзии определит. Без этой светлой веры в душе, без этого столь отчётливо выраженного национального начала не было бы и столь острого, драматичного переживания тех перемен в жизни страны, которые найдут своё поэтическое отражение в стихотворениях второго и третьего периодов творчества, написанных во второй половине восьмидесятых, в девяностых и в 2000-х годах. 

Давно было сказано, когда рушится мир, трещина проходит через сердце поэта. Мир рухнул: развал страны, неслыханное не только в русской, но и в мировой истории ограбление народа под видом приватизации и ваучеризации, крушение и извращение нравственных ориентиров под прикрытием «свободы, сколько унесёте», а сколько людей потеряли не просто работу и сбережения – потеряли себя... Как тут не вспомнить есенинский русский вопрос: «Ну кто ж из нас на палубе большой / Не падал, не блевал и не ругался?».

Поэт, естественно, чувствует тревогу раньше и острее других. С какой новой силой снова загорелись вечные русские вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Для русского поэта – как это уже не раз было – непременное чувство вины и ответственности.

Было: вороны в лесах, над судьбою сломанной.

По дорогам шла беда пыльною волной…

И клубился в небесах жёлтый дым соломенный

И по кругу шёл стакан, мутный и хмельной.
 

Иль не светит ни хрена, или Бог незрячий:

Снова вороны сидят, терпеливо ждут;

Словно это не страна – противень горячий,

В том конце скулит нужда, в том – поют, жуют...
 

До беды, как до воды – как бы не опиться! –

Смотрят мутные глаза долго и в упор,

Худо, если жёлтый дым из зрачков сочится,

Худо, если под скамью снова лёг топор.
                                                                   («Начало тревоги»)

Вот он «топор», предвестник «русского бунта, бессмысленного и беспощадного» (А.С. Пушкин), и «призыва Руси к топору», и некрасовского «наши топоры лежали до поры». Но у Раевского в центре внимания другое – глубочайшее сострадание народной беде и чувство личной ответственности за судьбу не только деревни, но и всей страны. Вот из стихотворения «В глухое время непогоды»:

…Мирок замызганный и нищий.

И сколько их, таких семей,

Где лень сплелась со скукотищей,

Где все ответы в брани ищут,

А на плите бурлит и свищет

Ведро с картошкой для свиней.
 

…Нет ни просвета, ни отрады…

Да на хрена всё это надо,

Чтоб я за них переживал!

Ругайся, баба! Рушьтесь, своды!

Лежи ты, пьяница, пластом!

Тут сам закис от несвободы

И средь кусков пустой породы

В глухую пору непогоды

В грязи валяешься листом.

А вот несколько в другом роде, с осмыслением мужиком происходящего. Оно и названо «Мужик-91»:

…Вот-вот достукает судьбина молотом –

Уж коль не властью, так точно – голодом.

Руководители, какие курвы вы,

Ни стопки беленькой, ни жменьки курева.

В сельпо посунешься по старой версии,

А там не знаются, мол, жди конверсии.

Просил, чтоб крышу к зиме покрыли,

Каким-то бартером обматерили.

Ох, жизнь весёлая – до обалдения,

Одни, скажи-ка ты, нововведения!

Ну, сносим валенки, картошку слопаем,

Куда мы – голые – перед Европою?

Доцедим бражку на карамельках,

Куда мы – трезвые – перед Америкой?

Пошли-поехали с народом баловать,

То банда Травкина, то банда Павлова,

То взблеют волки, то рыкнут овцы,

Тут хлопцы Ельцина, там полозковцы…

Ох, доля тяжкая, свобода выбора, –

Коль те не схватятся, так эти выдерут.
 

То ли в партию, товарищи вступать?

То ль обрез за чёрной баней откопать?..

Да, грубо. Да, непоэтично. Тем более, что поэт, отрекаясь «за них переживать», именно за них и переживает, и больше, чем за себя. Реакция поэта на происходящие судьбоносные события – в его слове. В стихотворениях Александра Раевского меняется лексика, меняется интонация, меняется сама жанровая природа, когда вторгается в стихи острое публицистическое начало, когда впору вслед за противниками Маяковского вопрошать: «Поэзия где ж? Одна публицистика!». Фантасмагория происходящих событий, неслыханный грабёж, ложь, произвол властей и новых хозяев жизни может быть отражён только в произведениях со смещенной или вовсе фантастической, сказочной основой. Отсюда появляются такие произведения, как «Нехороший сон», «Охотничья история» (разговор охотника с волком»), «Сказка про Степана-молчальника и большого начальника», «Сказка про белого бычка и невезучего мужичка», «Скоробогач и кот». Они остры, они выношены и выстраданы, но к лирической поэзии их трудно отнести. Хотя и среди них есть настоящий образец юмора, острой сатиры, отличного владения языком – «Сказка о таинственном незнакомце, Бабе Яге, паяльной лампе и чёрт его знает о чём». Сказка эта – убедительное подтверждение роста языкового мастерства поэта.

Появляется и ещё одно свидетельство народной основы его творчества, и серьёзной опоры на литературную классику. Это стихотворения-миниатюры, которые, как правило, хорошо продуманы, выношены и выстроены. Одно из самых, я бы сказал, афористичных – «Русь-тройка»:

Русь-тройка полями летела, неслась,

А в бричке холёная тушка тряслась

И круглое личико – Чичиков…

Русь-тройка поныне по свету летит,

А кто в ней, друг дружку пихая, сидит?

Побей их родимцем!

Всё те ж проходимцы…

Это и бессмертный Николай Васильевич Гоголь, и народная оценка явления через сибирского поэта. Интересным, при всей непритязательности и грубоватости, представляется миниатюра «В пивной». Слово это, как и синоним «кабак», является очень ёмким образом-хронотопом в русской литературе. Начиная от лермонтовского «…И в праздник вечером росистым / Смотреть до полночи готов / На пляску с топаньем и свистом / Под говор пьяных мужиков». А дальше будет и кабачок Притынный в рассказе Тургенева «Певцы» из цикла «Записки охотника», где изливают душу в пении русские мужики. И кабак у Достоевского в «Преступлении и наказании», где исповедуется Мармеладов Раскольникову. И кабак в «Братьях Карамазовых», где Митя рвёт и чистит душу свою, и у Некрасова оскорблённый и униженный бедный чиновник идёт «мимо бань, церквей и школ, мимо здания питейного, а уж дальше не пошёл»... И наконец уж у «охрипшей совести века» Владимира Высоцкого «…и ни церковь, ни кабак – ничего не свято. Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята». Это место, где русские люди не столько пьют и едят, сколько по-своему ищут истину. В этом контексте и стихотворение Раевского:

Ну чего вы, дурни? Ну чего вы, братцы?

Я спросил лишь только, от какой тоски

Беспробудно пьёте, ходите в засранцах,

Где же ваша гордость, честь и кулаки?

Я хотел лишь малость в жизни разобраться,

А вы сразу матом, а вы сразу драться!..

Чем вас так обидел, мужики?!

Отличное стихотворение. В подтексте ещё ведь и мысль, что для простого русского человека, не искажённого тяготением к «европейским ценностям», вопрос о национальном достоинстве как о личном – это вопрос больной и острый.

Есть и миниатюры не такого характера, а совсем глубоко народного:

Шла дорога – от села,

А по ней старушка шла.

Подошёл я и спросил:

– Далеко ли по Руси?

– Незнакомый молодец,

А иду я в тот конец,

Где ни пыли, ни дорог,

Ни болезней, ни тревог,

Где ни мира, ни вражды,

Ни богатства, ни нужды,

Где белым-бело в саду…

На тот свет, милок, иду…

Творчество поэта в 2000-е годы – это, без сомнения, отражение той сложной общественной ситуации, в которой оказалась страна с приходом капитализма, да ещё и с нашей российской спецификой. Не напрасно журналисты писали о невнятности и противоречивости социально-политической позиции власти, об отсутствии зрелости общественной жизни, о разрыве между данными статистики и реальным благополучием и т.д.

На грустные размышления наводит ситуация и с некогда литературоцентричной культурой. Нет оснований и поэта упрекать в избытке оптимизма и недостатке поисков гармонии. Как и в каком-то сгущении красок. Удел поэта – эмоциональное восприятие жизни. Коллапс деревни у Раевского выражен так:

Лежит деревня… верится с трудом:

В три раза меньше ближнего погоста…

А это был естественный роддом,

Гарант демографического роста.

В центральной части Русь не сбереглась –

По сёлам окна досками забили…

И очень хорошо, сдержанно и скупо обобщено и состояние деревни, и природы, и души в миниатюре «Стареющий двор»:

Под худой порог схороню тетрадь,

А верхонки – в печь прокопчённую.

Сколько рви – не рви, силы трать – не трать,

Всё равно бурьян прёт по-чёрному!..

На земле душе нет пристанища.

Ведь не вечный я, лишь прохожий я.

Только как же здесь ты останешься,

Уголок ты мой неухоженный…

«Уголок неухоженный» – это, вне всякого сомненья, вовсе не личное подворье. В таком же ключе воспринял он и складывающуюся в стране обстановку. И отзываясь на неё, он, конечно же, не вдаётся в детали и в какой-либо анализ, а реагирует как поэт: эмоционально, где-то гиперболизируя, где-то обобщая предельно точно.

Огляделся – иная среда!

Приспособиться, было, пытался –

Жёлтый дьявол и грош не подал…

Видно, прочно в «совках» я остался.

В том, что рынок – зазорного нет,

И делишки у многих неплохи,

Грустно то, что художник, поэт

В прейскуранте записаны в лохи.
 

Взбизнесился несчастный народ! –

Не до скрипок да литературы.

С потепленьем глобальным грядёт

Ледниковый период культуры.

Мир потонет в деньгах и во лжи.

А духовная часть постепенно

Вмёрзнет в Лету. Останутся жить

Похоронные марши Шопена.

Какой же русский человек (особенно если читать русскую классику) в подобном состоянии обойдётся без покаяния, без строгого суда над собой, если он гражданин, а не потребитель? Александр Раевский обращается к этому в стихотворении «Позднее прозрение»:

…Жил вприсядку, храбрился не в меру,

Драл рубаху, солёным кропил, –

Чем гордиться? Отчизну и веру

Пусть и честно, но глупо пропил.

Со своей проносился любовью,

А была ль, в самом деле, любовь?

По сравненью с великою болью

Что твоя одиночная боль?..
 

…О, шестая, седая, часть суши,

На коленях прошу и молюсь:

Не откидывай грешную душу,

Может, в чём-то ещё пригожусь.

Жил погано, не думал о смерти,

Уж прости, если можешь, за всё,

Вдруг ещё окажусь тем, последним,

Кто в ладонях воды принесёт…

Вот пробило! В больное родное

Впился думами – не оторвать.

Так своей захлебнулся виною,

Так смертельно боюсь умирать.

Покаяние перед Богом, людьми и совестью не ведёт поэта к безверию в жизнь, как не ведёт его и к вере ни в благодетелей, ни в какие-либо партии и объединения, в реформы и нововведения, а ведёт к вере в жизнь живую, в Божью волю, в труд и любовь к жизни. Сила Божия скрыта в поэте!

…Посмотрите: трава серебрится

В переливчатых росах утра…

Размечтайтесь – и райская птица

Тихо сядет на кончик пера.

Вы прислушайтесь: музыка льётся,

Из глубинных высот исходя,

И в два зубика звонко смеётся

На руках материнских дитя!..

Мы приходим лишь раз, вы поймите,

Никого не виню, не учу,

Просто жизнь – это жизнь, а не митинг,

Просто сам я такого хочу!

В поднебесье окно растворите,

В грозовых облаков кутерьму…

Удивляйтесь. Любите. Творите!

…А Россию не дам. Никому.

 

ПРИКРЕПЛЕННЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ (1)

Комментарии