Александр БАЛТИН 
Александр БАЛТИН
НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ!
К 205-летию Фёдора Достоевского
***
Сократический его лоб, мучительно вглядывающиеся в реальность глаза.
В реальность человека, не верящего в то, что красота спасёт мир, в реальность реальности, не желающей считаться со слезинкой ребёнка…
Достоевский на площади – среди других.
Пять минут осталось: пять жарких минут, в которые должен успеть попрощаться со всем.
Осталась… жизнь, но он не знает об этом, уже нося в себя весь свой грандиозный космос: неистовый, взвихрённый, неправильный, так сильно облучивший мир.
Мир надо облучить – состраданием, милость… даже не к падшим, а к распластанным жизнью призывая, как Макар Девушкин: жалкий, растрёпанный, нелепый в своей любви, не подлежащей осуществлению…
…В музее Достоевского есть сундук, на котором он спал мальчишкой, страшный какой-то угловатый сундук.
Не отсюда ли банька с тараканами?
А ведь Свидригайлов положительный герой?
Вы не согласны?
Есть в нём артистизм благородства, как есть он даже и в Фердыщенке, заводящем игру свою: мол, худшее из себя вытащи, обнажись, свет подлечит.
Достоевский всегда выводил к свету, ведя сложнейшими, многоколенчатыми лабиринтами, из которых, казалось бы, нет выхода.
Есть – даже речь на могиле Илюшеньки такова. Даже весь Раскольников с мукой своею именно таков: составлен из светового вещества.
Петербургские сны: всё привиделось чистому душой Раскольникову, не способному на убийство.
Всё было так – да, Кафка?
…Заводящий своё «Превращение» – вы, мол, и такому Грегору Замзе посострадайте, Кафка знал это, выплёскивая в мир жуткую воду «Приговора».
Камю базировал свои поиски на ступенях русского классика.
Леонид Леонов, продолживший густейший взвар прозы, и предложивший множество невероятных героев.
Фолкнер, уводивший лабиринтами человекостранствий читателя.
Достоевский – идущий ночами: белыми, как боль, сладкими, как вкус и привкус любви; Достоевский-мечтатель, живописующий ранний период своего бытия.
Достоевский «Двойника», не признанного Белинским: коварного двойника – обернись – и тень твоя выиграла.
Так – «Тень» Шварца?
В Достоевском столько огня – игры?
Но всё вершится всерьёз, хотя юмор его своеобразен, как стихи:
Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства.
Обэриуты подхватывают радостно.
Не в этом суть!
В чём?
Применительно к Достоевскому не ответить.
Во всём: в том, что менял массы сознаний и, ведая о всеобщности людской, свершал немыслимую работу очищения душ, вывода их к свету, пусть путь будет настолько сложен, что обвинят его во всякой мрачности, чуть не человеконенавистничестве…
***
Витой весь, в первоначальных черновиках носивший имя Студент: он шероховат душою; и – весь витой – как бес, непременно возглавит их, сулящих свист и разгул, смертью питающихся.
Он извит и изветлив – Петруша Верховенский, фигляр и шаржированный Мефистофель, исповедью Ставрогину захлёбывающийся, сыплющий слова, как перец.
Кто же ест перец?
Идеи его – от убогости: чем более убого создание человеческое, тем больше у него амбиций, но с Шигалёвым даже Верховенского не сравнишь: этот смотрит так, будто точно знает, когда ждать конца света.
Круговорот бесов: зигзаги и изломы, горбы душ и адовое пламя, опаляющее нутро.
…В грядущем – понесётся по улицам Петербурга Красное домино, запущенное Андреем Белым.
Лица их – Верховенского, Шигалёва – излом, кубизм до кубизма, рты – кривые резкие разрезы: как пища только влезает?
Вообще-то Шигалёв предлагает то, что действует и в его времена: человечество разделить на десять частей, одна десятая получает сверхвласть.
Но она и так – вечно, со времён древнего Египта, жреческой его касты, – у одной десятой.
…Чёрные волосы; ясные, твёрдые, как камни, глаза – Ставрогин появился: этакий демонический красавец.
Эгоцентризм – до потери высшего начала в себе.
Бесплодность – духовного порядка, тотальная ненужность: в том числе – самому себе.
Идей нет: зато другим может внушать нечто мутное, смутное…
Он: отражение Верховенского, излом, загогулина, как все они – в набатном предупреждение романа, кажущегося беспросветным, – двигаясь туда, куда хотят двигаться они, общество придёт… даже не в тупик.
В провал слетит: где вяло шевелятся Лебядкины да Липутины…
Всё так и осталось, вообще-то.
Бесов среди лже-вождей, подлых псевдо-учителей, ложных гуру, разжиревших на чужой крови банкиров – вечно соответствующий процент в каждом обществе.
И стоят эти… общества: стоят, пошатываясь, осыпаются, поднимаются, живут – без огненного прорыва к человеческой сути; и кружатся «Бесы», вьются обманным хороводом.
Не поддавайтесь!
***
Четверо детей – и уход одного из них содрогания вызвал смертные у Достоевского; четверо детей – предполагала ли Анна Сниткина, зачитываясь в юности Достоевским, бродя по мучительным его, всегда к свету выводящим лабиринтам, что она станет женою его, и у них будет четверо детей?
…Иногда мелкие увлечения, играющие в масках страсти, неожиданно раскрывают человека: Анна Григорьевна Достоевская была одной из первых филателисток России.
Зазубристые клочки бумаги.
Километры бумаги, исписанные мужем: мелькнёт иногда на полях рисунок лица: сквозная, тонкая графика.
Анна Сниткина из семьи мелкого чиновника, окончив Мариинскую гимназию, поступила на Педагогические курсы, закончить которые не было дано.
Тяжело болен отец: материальная сторона жизни – как вывороченный мешок, и, освоив стенографию, Анна помогает семье, зарабатывая.
С детства даже зачитывалась Достоевским, и когда приглашают её стенографировать роман «Игрок» – что испытывает?
Алексей Иванович, бедный-бедный, словно распятый игрой, мечущийся – даже внутри самого себя.
Анна стенографировала роман, потом переписывала его, работа удалась, Достоевскому захотелось продолжить пользоваться услугами стенографистки.
Они женятся 15 февраля 1867 года, скоро уезжают за границу – на четыре года.
Баден-Баден становится для Достоевского Рулетенбургом: ничего нет – только это вращение, бегущий шарик, и проклятое зеро, которое никак не удаётся приручить.
Ничего нет: есть она – спасительная Анна, ему так не хватало её в жизни, её и детей, он путается в быту, она берёт на себя решение вопросов, и бросает, бросает Достоевский рулеточный запой.
Анна Григорьевна не выходит вторично замуж – после смерти писателя, – его память, грядущее его книг, начинающееся чрезмерно широко, важнее всего для неё.
Она собирает всё, что можно сохранить: рукописи и письма, личные вещи и мебель, безделушки и документы, фотографии, фотографии.
Собрание всего передано в «Музей памяти Ф.Достоевского» в Москве.
Она выпустила «Библиографический указатель сочинений и произведений искусств, относящихся к жизни и деятельности Ф.М. Достоевского» и каталог «Музей памяти Ф.М. Достоевского в императорском Российском историческом музее имени Александра III в Москве, 1846-1903».
Её дневник!
Из важнейших источников информации – сколько её, разнообразной, разворачивается живыми лентами лет.
У неё был предпринимательский дар: она – одна из первых женщин в России, реализовавшая себя в сфере книгоиздания.
Сочинения мужа издавала она.
Изучала книжный рынок, вникая в детали соответствующей торговли, и… собирала марки, никогда не покупая их, но только отклеивая от писем.
И без неё Достоевский был бы другим.
***
Не расстающийся с обрезом, как с талисманом, ирландский террорист, ошалевший от ошибки – в результате которой вместо военного состава взорвался автобус с детьми: террорист, тщащийся выйти из организации, из какой, как бы умел ты не был, можно выйти только вперёд ногами.
Достоевский смотрит «Отходную молитву».
Удивила бы его идея кино: его, очевидно ставившего на словесно-знаковую силу, привычно ориентированного на образ, творимый словом?
Кино усредняет человека, и не способно передать авторский язык – в частности, мятущийся, лабиринтами закрученный язык Достоевского со всеми его галлицизмами и канцеляризмами.
Достоевский, совершив вольтову дугу во времени, смотрит экранизацию собственного «Идиота» – с чаровницей Юлией Борисовой в роли Настасьи Филипповны, драгоценной ему, писателю; с тонко-вибрирующе-интеллигентным Яковлевым-Мышкиным.
Быстрее ли ворвётся идея романа в зрительские сердца, или не войдёт в них вообще, упрощённая киноистолкованием?
Достоевский едва ли был бы удивлён явлением кинематографа, понимая, как постепенно всё скатывается к массовости, чудо поэзии будет низведено до миллиона стихов, напиханных в интернет, чудо индивидуальной души усреднено до среднестатистического потребителя.
Достоевский смотрит с «Широко закрытыми глазами» – эстетика фильма такова, что не может не завораживать; и классик всегда догадывался, что верхушка общества связана с сатанизмом, хотя и не педалировал тему; «Бесов» же показал… из разных слоёв, сгрудившихся вокруг адской идеи…
Достоевский часто подвергался экранизациям – в самых разных странах: Тосиро Мифуне в качестве Идиота сколь бы стал интересен?
Тут совершенно другой полюс восприятия, японский мир столь отличен от всех прочих, и Ф.М. вряд ли задумывался о нём, тонком и медитативном, но Мышкин оказывается в круговороте толстых и грубых явлений.
А как вам вариант двойников, Фёдор Михайлович?
Посмотрите вторую часть «Трёх шагов в бреду», где красавец Делон раздваивается на – собственную совесть и собственную подлость-самость, где показана головокружительная игра – вам близка тема, хоть это не рулетка с шариком, который не заговоришь, а карты, чьи плоскости вас мало привлекали.
Они играют.
Герои играют.
Делон выигрывает у Джейн Фонды.
Но тут появляется его двойник, его совесть, сообщая собравшимся, что Делон шулер.
У вас «Двойник» монтировался иначе: хотя и было в его планах, пробегах, лестницах нечто кинематографическое, нечто от монтажа.
Достоевский, увлёкшись кино, смотрит и смотрит: пусть мелькнёт «Фотоувеличение», насыщенное идеально выверенными, предельно красивыми пейзажами, или рассыплется гирляндами эмоций «Восемь с половиной»…
Клоуны – исполняя грустную музыку – завораживают, и карнавал, организованный Феллини на зависть Рабле, вьётся и кружится, чёрно-бел.
Достоевский любил чёрно-белую гамму: снег косо летит, несчастные персонажи, униженные и оскорблённые, познавшие наказание за свершённое преступление, не растворятся в нём.
Так хочется иногда растворится во снах, Ф.М., чтобы не видеть, не слышать всей свинцовой несправедливости переогромленного мира, где Тоцкие и Епанчины всегда будут властвовать, а Мышкин – никогда не услышан.
Но Достоевскому многое могло бы понравиться в кино.
***
Едва ли Достоевский воспринимал себя поэтом: пронизанный пушкинскими лучами, высоко ценивший бездны Тютчева – вряд ли относился к своим поэтическим опытам всерьёз; тем не менее – стихи о таракане: четыре строчки, ставшие весьма известными, словно дали изначальный высверк для обэриутских игр, вершившихся, однако, судьбами и жизнями:
Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства.
Сбитая логика, нарушенные природные связи: словно мир, сдвинутый на волос, предстаёт абсурдной композицией яви.
Как у грядущих обэриутов.
Достоевский написал немало стихов: вот Лебядкин, ражий и диковатый, орёт, себя в виду имея:
Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.
Бесовство и графомания – ходят об руку, но здесь яро-безграмотное четверостишие – дополнительная характеристика предельно выразительного, гротескного капитана – хоть и рук не терял, и в Севастополе не был: как сам же и утверждает.
Иначе развернётся «Божий дар» – в чём-то перекликающийся с рассказом «Мальчик у Христа на ёлке»:
Крошку-Ангела в сочельник
Бог на землю посылал:
«Как пойдешь ты через ельник, –
Он с улыбкою сказал, –
Елку срубишь, и малютке
Самой доброй на земле,
Самой ласковой и чуткой
Дай, как память обо Мне».
Нежно.
Грустно.
Гармонично.
Нечто тютчевское мерцает в истории, рассказанной в стихах Достоевским: истории, что должна пробуждать сострадание ко всем.
Ведь – Достоевский: великий сострадалец: всех жалко, всем умирать.
Все мучаются.
Дети особенно, но здесь и шутка рождается:
Дорого стоят детишки,
Анна Григорьевна, да?
Лиля да оба мальчишки –
Вот она наша беда!
Безденежье томило, безденежье крутило жизнью классика, терзало, но – не повод отчаиваться, соскальзывать в бездны депрессии, которая тогда не диагностировалась болезнью, и слова-то не было.
Нежно вспыхнувшее четверостишие словно высвечивает Достоевского в семье: любящего мужа, отца, обожающего деток.
Он выступал как абсурдный поэт, запуская «Абракадабру»:
Ключ любви её дочери. Она невинна. Талисман, жених Он.
Поклон тебе, Абракадабра,
Пришел я сватать Ключ любви.
В сей омут лезу слишком храбро,
Огонь кипит в моей крови.
Мешаются смыслы, и штамп «огня, кипящего в крови», – достаточно логичен для подобной мешанины.
Он писал… почти оды: «На коронацию и заключение мира» – примером:
Умолкла грозная война!
Конец борьбе ожесточенной!..
На вызов дерзкой и надменной,
В святыне чувств оскорблена,
Восстала Русь, дрожа от гнева,
На бой с отчаянным врагом
И плод кровавого посева
Пожала доблестным мечом.
Поэзия Достоевского – скорее дополнительная характеристика гения прозы и мысли, тем не менее организована весьма интересно, имеет своё специфическое обаяние, свидетельствуя: при несколько ином повороте судьбы Достоевский мог бы стать именно поэтом.