Анатолий АНДРЕЕВ. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В «ДОНСКИХ РАССКАЗАХ» ШОЛОХОВА. В свете ценностей русской цивилизации

 

Анатолий АНДРЕЕВ

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В «ДОНСКИХ РАССКАЗАХ» ШОЛОХОВА

В свете ценностей русской цивилизации

 

Главная тема Михаила Шолохова

О чем писал Шолохов, когда он писал о революции и гражданской войне? Красные и белые его интересовали, конкретный исторический момент как проявление пика исторического развития вообще? Или это формы проявления некой более важной темы, которая и определила тон, пафос и даже архитектонику романа?

Нам уже приходилось писать о том, что «Тихий Дон» – самый русский роман, вкладывая в это определение не эмоционально-оценочную, а качественную характеристику [1]. Русскость как бытийность – вот тема Шолохова. Русский – это система отношений с миром и, как всякая национальная система, она складывается из особого рода взаимоотношений между душой и умом, сердцем и разумом – психикой и сознанием, если вести разговор в терминах научно определенных. Шолохов дал ярчайшую модель русскости и через неё прикоснулся к проблеме человека вообще – к проблемам вечным, бытийным, экзистенциальным. Вот в таком ключе, как представляется, следует вести разговор о феномене Шолохова.

В данном случае для нас интересно то, что русскость включает в себя в качестве обязательной не просто абстрактную «антивоенную» составляющую; качество «антивоенная» интересно для нас тем, что оно восходит в генезисе своем к бессознательно усвоенным православно-христианским поведенческим архетипам.

В романе сосуществуют много правд, однако они парадоксальным образом не противоречат Истине, более того, они обогащают её, находя основу для совмещения. Но это же обстоятельство (множество правд) способствовало тому, что творчество Шолохова как любое крупное явление культуры начинает «обрастать» все новыми и новыми гранями, а значит и мифами, легендами, слухами, домыслами [2].

Постараемся более детально и развернуто обозначить тему Шолохова, которую он, сознательно или бессознательно, заключил в метафизическую триаду Красота – Добро – Истина.

Начнем с мифа, прилипшего к Шолохову как советскому классику. Вот типичное, можно сказать, расхожее суждение, которое строится на принципе «здесь двух мнений быть не может». Все ясно и прозрачно: ««Тихий Дон» – это первая мировая война, революция, гражданская война. В России – это эпоха величайшего взрыва народной энергии, который, хотели они этого или не хотели, отметили все сейсмографы земного шара. Это эпоха великих решений и великих дел. И в то же время эпоха громадных противоречий и людских трагедий.

… Взгляд Шолохова на эпоху ясен, он исключает возможность разных истолкований: революция должна была свершиться, и в гражданской войне должны были победить те, за кем стояла правда истории, – красные» [3].

А теперь вчитаемся в эпиграфы, взятые из старинных казачьих песен. Сначала эпиграф ко всему роману: «Славная землюшка», «батюшка тихий Дон»…  «Ой, что же ты, тихий Дон, мутнёхонек течёшь? Ах, как мне, тиху Дону, не мутну течи!».

И в старину, задолго до революций, приводилось тиху Дону мутну течи. Так бывало.

Правда, бывало и по-иному (эпиграф к Книге третьей):

Как, бывало, ты всё быстёр бежишь,

Ты быстёр бежишь, всё чистёхонек.

А теперь ты, Дон, всё мутён течёшь,

Помутился весь сверху донизу.

Всегда, однако, находились те, «за кем стояла правда истории», те, кто мутил воду. Но тихий Дон тёк, а казаки пели свои песни.

Стоит ли сужать эпопею, да и все творчество Шолохова, включая «Донские рассказы», до «исторического момента», жизнь – до «правды истории»?

Нет, не первая мировая война, революция и гражданская война интересовали Шолохова сами по себе, когда он писал о них. Да, это действительно была эпоха излома и великих потрясений, когда ярко обозначилось и выявилось… что?

Вот то, что выявилось, и составляет тему Шолохова.

 

О чём писал Шолохов, когда он писал о революции и гражданской войне?

С нашей точки зрения, он писал о некой бессознательно присутствующей в жизни народа традиции, связывающей поколения, о неявном, потаенном, но безусловно наличествующем порядке, определяющем ментальность народа, – об архетипах, иначе говоря. Причем сами архетипы (так сказать, витающая ментальность: «здесь Русью пахнет») также выстроены в порядке соподчинения и сопряжения, увязаны в систему, ничего не говорящую непосвященному, но ясную даже ребенку, носителю этого самого национального духа.

Функционально архетипы (слагающие ментальность витальности) подразделяются на главные, коренные, смыслообразующие, и менее главные, второстепенные, через которые проявляются главные. Это и есть смысловая канва, структура содержательности обладающих духовным измерением субъектов: и личности, и народа, и рассказов, и романа, и культуры. Любое частное событие вырастает из общей посылки, дополняет и конкретизирует её, можно сказать, срифмовано с ней, отсюда соразмерность, гармония и «естественность» (вкупе – эстетичность) как бы нерукотворного романа и предваряющих его рассказов.

Что содержательно связывает традиции, порядок и архетипы?

Наш ответ таков: незримо, однако определенно и несомненно присутствующая в жизни Божественная точка отсчета. Эта точка как таковая не выявлена в интересующих нас в «Донских рассказах»; однако без учета этой точки-призмы рассказы утрачивают свою глубину.

 

«Донские рассказы» как притчи о смертном грехе

О М.А. Шолохове трудно говорить в формате идейном, мировоззренческом, философском – потому трудно, что философское начало рассказов никак не выдает себя монологами, диалогами, диспутами, комментариями повествователя, оно как бы отсутствует. Представленные писателем модели отношений не расшифрованы до конца, они не имеют достаточно внятного философско-культурологического расклада; события рассказов, как, впрочем, и сам рассказный цикл, на первый, неглубокий взгляд, не складываются в гармоничную смысловую картину, состоящую из причинно-следственных рядов. «Донские рассказы» как бы говорят сами за себя, тематически и проблемно, – но вот о чем они говорят?

Что изображает писатель, то мы воспринимаем во всей красе, весомо, грубо, зримо, как говорится. А вот о чём он пишет – странным образом за семью печатями.

Шолохов из разряда тех писателей, которых бесконечно интерпретируют в тех или иных идеологических парадигмах. Это возможно потому, что в «Донских рассказах», как нам представляется, присутствует ощутимый притчевый потенциал, который ждет еще своих исследователей.

Притча – это, с одной стороны, язык литературы и культуры (то есть форма); а с другой – не просто форма, но и отчасти уже содержательность. Сама форма притчи «заточена», приспособлена под определенное содержание – высокое, сакральное, неизъяснимое. Думается, не будет большим преувеличением сказать: мы говорим притчи – имеем в виду Библию; говорим Библия – имеем в виду притчи.

Приведем несколько показательных примеров, поясняющих нашу мысль.

В цикле рассказов Шолохова в интересующем нас аспекте выделяется «Родинка» – хотя бы потому, что именно из этого рассказа, как из желудя дуб, впоследствии вырастет роман-эпопея «Тихий Дон». Поэтому мы начнем рассмотрение «Родинки» с анализа одного эпизода эпопеи.

Обратимся к сцене массовой казни красногвардейцев, которая завершается страшной и мучительной казнью Подтелкова [4]. Казаки поймали и Мишку Кошевого с Валетом. С последним быстро расправились: с «мужиком» разговор короток. Мишку на первый раз «прижалели». Военно-полевой суд «лечил» заблудшего потомственного казака розгами. «Было у суда в те дни две меры наказания: расстрел и розги». С точки зрения расклада сил в фатально набирающей обороты гражданской войне мы имеем дело с обычным реваншем. Наша взяла – и теперь вы умоетесь кровью. «Нынче ваш верх, а завтра уж вас будут расстреливать!» – «высоким страстным голосом выкрикивал» Подтелков. На войне как на войне – с той только разницей, что «вёшенские, каргинские, боковские, краснокутские, милютинские казаки расстреливали казанских, мигулинских, раздорских, кумшатских, баклановских казаков…».

Свои – своих, брат – брата.

Однако этим эпизод не исчерпывается. Сама ситуация жестокого противостояния преподносится не как досадные, прямо говоря, кровавые издержки в процессе исторически обусловленном и необратимом (следовательно, верном). «Господи божа, что делается с людьми!..» (здесь и далее курсивом в цитатах выделено мной – А.А.) – отчаянно восклицает Христоня (обращаясь к Богу!), отводя в сторону «взбесившегося» Григория Мелехова, готового разорвать «председателя Донского Совнаркома» Подтелкова. В этой ситуации мы имеем дело с чем-то таким, перед чем бледнеет правда «наших и ваших». Есть такая правда, за которую можно убивать других, или нет? «Что делается с людьми» – это одно видение «темы», и совсем другое: «Советская власть установится по всей России. Вот попомните мои слова!» (Подтелков – фронтовикам, участникам казни; или: «Теперича тебе отрыгивается! Ну, не тужи! Не одному тебе чужие шкуры дубить! Отходился ты, председатель Донского Совнаркома!»: Мелехов – Подтелкову).

Шолохова интересует именно «что делается с людьми», когда они, как им кажется, обретают (или никак не могут обрести) правду. Подтелков – классический герой, фанатично преданный идее. Он за неё и в огонь, и в воду, не пожалеет ни себя, ни других, ни мать, ни отца, ни Россию. Советская власть для России или Россия для советской власти – такой дилеммы для председателя Донского Совнаркома попросту не существует, ибо всё, что против советской власти, подлежит уничтожению. В таком черно-белом (или красно-белом) мире жить легко и просто. Кто не с нами – тот против нас. Или друг – или враг. Никакой «середки», никаких полутонов. Ничего нового о человеке, строго говоря, такой тип героя не несет. Сильный, несгибаемый, преданный – потому что одномерный. Его сила вырастает из своеобразной цельности и простоты, граничащей с примитивностью, – отсюда не очень-то гуманный характер такой силы. Он не «взбесится» от своей правды, не станет, как Григорий, «рыдая, сотрясаясь от рыданий… как собака… хватать ртом снег» и просить смерти у своих, порубав врагов [5], а будет страстно, «не щадя живота», читать революционную мораль заблудшим фронтовикам. До последней минуты. Строго говоря, ему нечего терять: он ведь не во имя жизни умирает, а во имя идеи. А это, оказывается, разные вещи. Трагедии попросту неоткуда взяться, если правда идей выше жизни, не считается с жизнью. На таких героях эпопею не создашь, в лучшем случае – «Как закалялась сталь».

Или вот еще красногвардеец, которого с почтением добил Митька Коршунов и шепнул подельнику: «Глянь вот на этого черта – плечо себе до крови надкусил и помер, как волчуга, молчком».

Но с людьми «делается» и нечто более интересное. «Один из наиболее бесстрашных красногвардейцев, мигулинский казак 1910 года присяги, Георгиевский кавалер всех четырех степеней, красивый светлоусый парень» – «ползал в ногах казаков, прижимаясь спекшимися губами к их сапогам, к сапогам, которые били его по лицу, хрипел задушенно и страшно:

– Не убивайте! Поимейте жалость!.. У меня трое детишков… девочка есть… родимые мои, братцы…». Братцы, разумеется, свирепо избили его, а потом расстреляли. Эта сцена требовала от писателя более глубокого понимания человека, нежели сцена торжествующей, даже поучительной гибели Подтелкова. И дело не только в том, что в «бесстрашном» Георгиевском кавалере вдруг обнаруживается позорная слабость; дело еще и в том, когда и в каких формах слабость эта проявляется. Отчего сломался человек? От страха?

Но ведь ясно, что боец с его биографией – из тех фронтовиков, что «вдоволь видели смерть». К страху смерти надо бы добавить пугающую вселенскую абсурдность: принимать смерть от своих, «родимых», «братцев», в домашних, так сказать, условиях. Так или иначе тот факт, что закаленный фронтовик мог сломаться именно в подобных обстоятельствах как-то сразу не вызывает сомнения.

«Трое детишков» и «девочка» должны были растопить сердца «братцев». И растопили, потому и убивали кавалера особенно «яростно», сопротивляясь, очевидно, позывам нормальной человеческой – нормальной христианской – жалости. Они злились на бывшего однополчанина еще и за то, что тот вынудил их добивать не только его, врага-красногвардейца (это – «святой», в рамках избранной стороны конфликта, хоть и малоприятный долг), но и человеческое в себе, заставил осознать себя как своих главных врагов. Вот этот пласт бессознательного – бес сознания, повелевающий людьми и подталкивающий к реальным действиям, поступкам и массовым стихийным акциям, – постоянно находится в центре внимания писателя. Если это и психологизм, то психологизм особого рода: он растворен в ситуации, не выделен из неё. Ситуация брызжет, сочится жизнью, но никакого психологического анализа нет. Богатые, чреватые глубинными смыслами ситуации (самых разных порядков, связанных по вертикали и горизонтали) – это и есть Шолохов. Это стихия, мощь и как бы сама жизнь.

Таков космос Шолохова, сведенный в одну точку, таков глубинный раскрываемый им архетип. По сути дела, Шолохов предлагает свою, «народно-православную» интерпретацию бесконечного противостояния эроса и танатоса. Война несет смерть; народная, иными словами, священная война против врага, – это война за жизнь. Гражданская война не может быть народной, священной, потому что она несет смерть народу.

Вот почему «Тихий Дон» как гимн жизни выстроен на фундаменте антивоенного пафоса (имея в виду не отрицание войны вообще, не пацифистский подтекст, а именно гражданскую войну).

Эпопея «Война и мир» Льва Толстого – про народную, Отечественную и священную войну.

Эпопея «Тихий Дон» – про войну гражданскую, изображенную с позиций, включающих народность, отечественность (патриотизм) и священность как универсальные свойства нашей цивилизации.

Этим и определяется место Шолохова в русской литературе и культуре.

 

Сказанное об эпизоде романа-эпопеи в полной мере относится и к «Донским рассказам», в частности, к рассказам «Родинка», «Шибалково семя», «Жеребёнок», «Бахчевник».

Сам сюжет первого рассказа Шолохова «Родинка» (1924) носит отчетливо выраженный притчевый характер. Юный командир эскадрона Николка Кошевой воюет за правое дело, он на стороне красных. Отец его, атаман, сражается за свою правду на стороне белоказаков. Они сошлись в жестоком, бескомпромиссном бою, и отец убил сына. После того, как атаман убедился в своей страшной догадке (нога сына была отмечена характерной родинкой), он застрелил себя.

Правота красных и белых меркнет перед бессмысленностью и абсурдом гражданской войны – это со светской точки зрения; с точки зрения религиозной, абсолютизация правоты либо красных, либо белых, доводящая до братоубийственной, отцеубийственной («Бахчевник») и сыноубийственной («Родинка») войны, обретает черты смертного греха. Николка вынужден воевать, но думает он о жизни (о мире), а не о смерти (о войне). «Прочитал Николка, что председатель просит его выступить с эскадроном на подмогу, и в горницу пошел, шашку цепляя, думал устало: «Учиться бы поехать куда-нибудь, а тут банда... Военком стыдит: мол, слова правильно не напишешь, а еще эскадронный... Я-то при чем, что не успел приходскую школу окончить? Чудак он... А тут банда... Опять кровь, а я уж умерялся так жить... Опостылело всё...».

Вышел на крыльцо, заряжая на ходу карабин, а мысли, как лошади по утоптанному шляху, мчались: «В город бы уехать... Учиться б...».

Мимо издохшей лошади шел в конюшню, глянул на черную ленту крови, точившуюся из пыльных ноздрей, и отвернулся» [6].

Почему отвернулся?

А вот почему: «От отца Николка унаследовал любовь к лошадям, неизмеримую отвагу и родинку, такую же, как у отца, величиной с голубиное яйцо, на левой ноге, выше щиколотки». От отца. А его отец «унаследовал любовь к лошадям» от своего отца. Это и есть глубинный «механизм жизни»: от отца – к сыну. А вокруг – «опять кровь, а я уж умерялся так жить... Опостылело все...». Это слабый, возможно, неосознанный, но все же протест против обстоятельств, которые по соображениям революционной целесообразности запросто губят жизнь. Лошади, жеребенка, человека – не это важно; обстоятельства отбирают жизнь у божьих тварей, без которых существование человека, раба Божьего, невозможно, – вот что важно.

Чем заканчивается «Жеребёнок»?

Признанием того, что человек войны должен обладать «сердцем из камня», должен истребить в себе все человеческое: «Эскадронный, поглядывая на меркнувшие звезды, сказал:

– Жеребца свово сничтожь! Наводит панику в бою... Гляну на него, и рука дрожит... рубить не могу. А все через то, что вид у него домашний, а на войне подобное не полагается... Сердце из камня обращается в мочалку...» [6].

 

«Донские рассказы» в свете ценностей русской цивилизации

Война или мир определяют природу человека?

По Шолохову получается: если бы человек слушался зова природы и зова своей христианской души, то никакой гражданской войны бы не было. Война – это категория социальная, идейная, навязанная миролюбивому началу в человеке; что касается мира, то это категория, связанная с жизнелюбием, волей к жизни, витальным началом.

Да, в природе человека заложена и жестокость, примеров тому достаточно. Человек жесток. Но жизнелюбивое начало в человеке сильнее начала, подвластного смерти.

Человек поклоняется жизни, а не смерти.

Человек вынужден воевать. Но он не может убивать с удовольствием: именно здесь гуманизм превращается в свою противоположность. Гришка Мелехов признает это, вынося приговор войне: «Война всё из меня вычерпала. Я сам себе страшный стал… В душу ко мне глянь, а там чернота, как в пустом колодезе…» [7]. По словам матери, сердце «Гришеньки» «как волчиное исделалось…»; на сердце, думает сам Григорий, «холодновато и пусто…» [8].

Роман-эпопея «Тихий Дон» своей картиной мира отвергает и осуждает и «классовую правду» большевиков, и классовую правду монархистов (сторонников прежней, дореволюционной Российской Империи) как идеологий, которые допускают, и даже культивирует братоубийственную гражданскую войну. Ибо: война – это смерть. Но зародилась эта картина мира именно в «Донских рассказах».

Люди, составляющие основу «простого народа», воюют из-под палки (законы социальной жизни не оставляют выбора), а не по зову сердца; по зову сердца они бы как раз прекратили войну.

Вот почему определение «гражданская» никак не возвеличивает войну, напротив, придает ей оттенок «фатального сумасшествия»: люди делают то, чего делать не желают, делают поневоле, подчиняясь диктату социальных обстоятельств. Их гонит некий рок, фатум, и это придает войне трагическое измерение. Ни правда «красных», ни правда «белых» не придают войне характер священной. Если поднялись сын на отца и брат на брата, то никакая правда не в состоянии обратить в свою пользу абсурдность происходящего. Высшая правда всегда в том, что война как таковая – это катастрофа.

 

Как это соотносится с ценностями русской цивилизации?

Ровно так же, как с «красной» или «белой» правдами соотносится православие, несущее высшую, универсальную правду, которая и составляет основу культурного кода нашей цивилизации.

Особенно ярко и отчетливо специфика шолоховского подхода к проблемам человека и войны видна при сопоставлении знаковой для нашей литературы и цивилизации повести «Тарас Бульба» Н.В. Гоголя и «Родинки».

И в том и в другом случае отец убивает сына. Но есть огромный нюанс. Казак Тарас Бульба делает это в контексте войны за свободу Отечества, в ситуации священной войны с внешними врагами, «ляхами». Тарас убивает уже не просто сына (которого ему, конечно, жаль), а предателя, изменника, вероотступника, поддавшегося слабости любви, эгоистически (не героически) променявшего любовь на веру, казачество, товарищество и Отечество. Он приносит сына в жертву высшим ценностям. Отсюда эпичность и героичность образа сыноубийцы.

Отца Николки Кошевого, казачьего атамана, сражающегося с красными, эпическим героем никак не назовешь. Убив сына (во имя «белой» классовой правды, «чудной и непонятной»), он убивает и себя (во имя правды высшей, внеклассовой, надклассовой). В условиях гражданской войны акт сыноубийства выглядит совсем не так, как в «Тарасе Бульбе». Как можно расценить и прокомментировать этот притчевый ход?

Шолохов обнаружил иное, более глубокое по сравнению с красно-белыми доктринами ценностное измерение конфликта, которое фактически выносит приговор гражданской войне. Ценность рода (метка которого – «родинка», родня таким однокоренным словам, как род, родина, родной, народ), смысла традиционного семейно-родового уклада, самой жизни, наконец, писатель поставил выше идейных разногласий – выше идей как таковых.

Привычный для русской литературы и культуры «героический аршин» перестал быть мерой всех вещей в ситуации гражданской войны: таково художественное открытие Шолохова.

Божий мир, ценность которого непосредственно ощущает всякий нормальный человек, сам по себе выступает альтернативой сложному идеологическому отражению этого мира. Невыдуманная реальность – и кривое идеологическое зеркало: на чьей стороне истина?

Следует признать, что многое сошлось в жизни Михаила Шолохова (звезды? рок? удача?), чтобы рассказ «Родинка», определивший цивилизационные рамки его творчества, буквально оброс архетипами. Молодость, какой-никакой опыт гражданской войны, которая в условиях казачества приняла исключительно суровый и бескомпромиссный характер; сложные, противоречивые отношения с отцом, который умер, когда Михаилу было двадцать лет; гуща народной жизни, где все герои и персонажи – от земли, от сохи, без образования, без лукавого мудрствования. Шолохов стал свидетелем того, как живые пласты народной жизни, затронутые войной, словно лемехом, вывернулись перед ним до самый потаенных глубин. Лемех – наконечник плуга, взрывающего пласты земли. Мелех (Григорий Мелехов) звучит как переиначенное лемех.

Кстати сказать, имя и фамилия героя – Григорий Мелехов – подобраны по принципу сочетания несочетаемого: и по звукоряду (угрожающее и колючее Григорий переходит в мягкое и плавное Мелехов), и по семантике. Григорий – имя в русской литературе не случайное и «обросшее» роем ассоциаций, словно камень на дне Дона – ракушками. Зашифрованное в имени «горе» и «горение», неизбежно сопутствующее такому типу личности, становится определенной культурной маркировкой: мало того, что Мелехов тезка Печорину, он еще и родня по духу: генетически это горе от ума, от мысли, от стремления понять. Грибоедов органически дополняет здесь Пушкина, Толстого и Достоевского. Григорий – это культурная составляющая симбиоза.

Мелехов – уже непосредственная связь стального плуга с живой почвой (мелех – вариант лемеха), это связь с мелом, с белым цветом, с природой (не рассуждающей натурой). Рядом с мелеховским двором – «крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб»: это сама почва, натура [2]. Мотивы и образы земли, почвы, укоренённости пронизывает весь роман. Кстати сказать, устойчивая ассоциация «Мелехов» и «молоть, перемалывать» (перемелется – мука будет…) только обогащает мотив почвы-земли.

Всё отзывается в ассоциациях, все переплетено. Конечно, все связи и переплетения «этого огромного, сияющего под холодным солнцем мира» представлены в художественной версии – на уровне интуиций, мироощущения, догадок, прозрений. И тем не менее факт есть факт: Михаил Шолохов волею судеб оказался в эпицентре личных и социальных катаклизмов, сквозь которые и можно было ощутить именно то, что он ощутил и сумел передать исключительной силой своего таланта: жизнь с её вековечной основой противостоит и сопротивляется любому умствованию, любым благим намерениям, если они не освящены Божьим Законом.

 

Бульба, по Гоголю, – это не про модный корнеплод картошку, а про репу, «земляную грушу». Такое прозвище художественно указывает на близость казака Тараса к земле, к природным стихиям, заставляя вспомнить, например, образ былинного древнерусского богатыря Микулу Селяниновича, который тоже черпал силушку из матери-земли.

Только в случае с Бульбой мы имеем дело с мифом о герое, а в «Родинке» – с мифом о «вырождении» героизма в трагизм (или с мифом про обогащение героики трагизмом: это как посмотреть).

Атаман – трагический персонаж, который, в отличие от героя одномерного, «абсолютного», несет в себе два противоположных начала. По своей мировоззренческой структуре он больше похож на Андрия Бульбу, чем на Тараса. Атаман не в силах справиться с непреложностью правды белоказаков – и, увы, необходимостью убивать за эту правду своего родного сына красноармейца.

Если акт сыноубийства Тараса – это сказ про силу, то в случае с атаманом сказ про силу – самоубийство. Те, кого Шолохов изобразил в формате сугубо героическом (например, Подтелков), сочувствия не вызывают; трагические персонажи – другое дело, все наши симпатии на их стороне.

 

Чем заканчивается «Тихий Дон»?

Проклятьем войне и гимном мирной жизни. Григорий Мелехов утопил винтовку в водах Дона, символически обозначив: прощай, оружие.

«Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил только одно слово:

– Сынок… сынок…

Потом Григорий взял на руки сына. (…)

Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына…

Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром» [9].

Начиналось творчество Шолохова с символического сыноубийства – с символического разрушения связей, на которых держится наш мир и наша земная жизнь.

Последние строки великой эпопеи символически взывают к воскрешению жизненно важных связей: «только одно слово» «сынок» звучит как заклинание, как молитва.

Кстати, атаман, больше жизни любивший сына, наставлял когда-то Мишку: «За гриву держись, сынок!» [6].

И еще. Говоря про атамана, всегда следует помнить: «Боль, чудная и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы, и чувствует атаман: не забыть её и не залить лихоманку никаким самогоном». Так было еще до убийства сына.

Можно себе представить Тараса Бульбу, которого во время его героических подвигов «точит изнутри боль, чудная и непонятная»?

Герои не ведают сомнений, боли и страха. Атаман же, хотя и обладал «неизмеримой отвагой», прямо смотрел смерти в глаза, героем себя не ощущал. И мы не воспринимаем его как героя. Почему?

Потому что война атамана была не священная. Не героическая. Трагическая. Гражданская.

 

Чем заканчивается «Родинка»?

Словами атамана: «Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя...

(…) К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот...» [6].

Буквальные совпадения в текстах «Родинки» и «Тихого Дона» («сынок», «холодные ручонки сына», «стынущие руки сына») не могут быть случайными: это проявления одного и того же отношения к жизни, растущего из одного корня.

Ситуация «отец – сын» осознается как ценностная оппозиция ситуации «белые – красные». При этом универсальная для всех времен и народов ситуация «отец – сын» восходит не только к религиозному вероучению и библейским архетипам; она уходит в почву, к пластам народного православия с его глубоко укоренившимися понятиями «совесть», «грех», «покаяние», «земля», «родной», «кровинушка моя», «судьба».

В последнем рассказе Шолохова «Судьба человека» (1956) главный персонаж – при этом именно герой! – Андрей Соколов, прошедший ад войны, зацепился за жизнь, нашел в себе силы жить, обрел смысл жизни, усыновив Ванюшку. Собственного сына Соколова, Анатолия, с которым Андрей, потерявший жену и дочь, связывал все свои надежды («И начались у меня по ночам стариковские мечтания: как война кончится, как я сына женю и сам при молодых жить буду, плотничать и внучат нянчить»), убил снайпер в Берлине, 9 мая 1945 года.

Сын – это ниточка, связывающая мужчину, отца, с жизнью; а сакральная ситуация «отец – сын» связывает произведения Шолохова в одно эпическое полотно, повествующее о судьбах русского мира. Отсюда буквальные переклички: «Поздоровайся с дядей, сынок», «Глядя мне прямо в глаза светлыми, как небушко, глазами, чуть-чуть улыбаясь, мальчик смело протянул мне розовую холодную ручонку» [6]. 

 

Победа в гражданской войне мало чем отличается от поражения. На вопрос «кто прав: красные или белые?» наш ответ, учитывающий опыт «Донских рассказов», сегодня таков: правы умные, для которых судьба России важнее любых идеологических разногласий. Что касается предложенного вопроса, то он сформулирован не умом, способным дойти до самой сути, а интеллектом, который способен видеть только внешний ряд явлений, и потому содержит в себе огромный провокационный потенциал.

Процесс героизации участников гражданской войны с любой стороны разрушителен для судеб нашей цивилизации. И к «белым», и к «красным» необходимо отнестись с уважением и пониманием, следует чтить их память – но не следует делать из них героев. В гражданской – не священной! – войне героев не может быть по определению (теоретически героем в этой ситуации может быть тот, кто способен предотвратить гражданскую войну); зато есть трагические судьбы персонажей, которым можно посочувствовать, разделить их боль, проникнуться ощущением того, что гражданская война, «година смуты и разврата», является величайшим злом и источником трагедий.

        -----------------------------

       Список литературы

1. Андреев А.Н. Самый русский роман // Шолоховские чтения 2000. Творчество писателя в национальной культуре России. Сборник статей. – Ростов-на-Дону, Росиздат, 2000.

2. Андреев А.Н. Грани кургана, или Культурное величие М.А. Шолохова // М.А. Шолохов в современном мире. Сб. материалов Международной научно-практической конференции «М.А. Шолохов в современном мире (к дню рождения писателя)» 31 мая 2019 г. – М: Изд. РГБ, 2019 г. – 284 с. – С. 170 – 181.

3. Симонов К.М. // Шолохов М.А. Собр. соч. в 8 т. – М., Изд. «Правда», 1980. – С.11.

4. Цит. по изданию: Шолохов М.А. Собр. соч. в 8 т. – М., Изд. «Правда», 1980. – Кн. 2, Ч. 5, Гл. ХХХ-ХХХI.

5/4. Там же, Кн. 3, Ч. 6, Гл. XLV.

6/4. Там же, т. 7

7/4. Там же, Кн. 2, Ч. 5, Гл. ХХХI.

8/4. Там же, Кн. 3, Ч. 6, Гл. ХLVI.

9/4. Там же, Кн. 4, т.4.