Владимир КОЗЛОВ 
Владимир КОЗЛОВ
В МЕТЕЛЬ
Рассказы
РОДИНА
Ему было шестнадцать, когда он покинул Россию.
Они ушли из Севастополя сырым пасмурным утром на утлом судёнышке, под трескотню винтовочных выстрелов: в город входили красные.
Отец, высокий, сухощавый, сквозь туманную сетку дождя смотрел на исчезающий берег, и упругие желваки медленно перекатывались на обветренных скулах под тонкой кожей…
Потом был шумный порт в Константинополе, карантин, обшарпанная гостиница со скрипучими кушетками, душные бессонные ночи…
Через пять лет он похоронил отца, завёл своё дело, стал хорошо одеваться, выветрив из английской речи русский акцент, и уже подумывал о женитьбе…
Он, казалось, забыл, откуда он родом, но неожиданная встреча на зелёной улочке тишайшего швейцарского городка круто изменила его судьбу.
Бывший поручик был коренаст, кривоног, медные усы его под толстым носом горели на солнце. Он пил вино, не пьянея, и говорил, говорил о белых петроградских ночах, о Невском, о Дворцовой, и острой адмиралтейской иглой безжалостно проколол сердце.
Дело было заброшено.
Зимой, на лыжах, они вышли к финской границе и долго следили за нею слезящимися глазами, закованными в ледяные панцири ресниц…
Ночь была глухая, бездонная. Звёзды, недосягаемо высокие, дрожали, подмигивали…
Сладкий воздух Родины он почувствовал сразу, едва перешёл границу, и отчаянно, опьянённо забухало в груди тяжёлое сердце.
Здесь он играл в лапту с деревенскими мальчишками, ходил в ночное, подглядывал из-за трепещущих кустов за робко раздевающейся у воды горничной – с ней потом был короткий, как вспышка, роман…
Он всасывал в себя сладкий воздух Родины, и крупные слёзы катились по его матово-коричневым, обмороженным щекам…
Пуля ударила небольно, он сел в сугроб, не понимая, и увидел бегущих людей в островерхих суконных шлемах. Они вспахивали снег, махали ему, кричали, и он тоже махнул им, приветствуя, и улыбнулся тёплой, оттаявшей, последней в жизни улыбкой…
ОЛЕГ И ОЛЬГА
Они молчали.
За окном розовели волнистые снега, ямки следов до краёв были налиты густой синевой. Дверца печи была полуоткрыта, на стенах горницы вздрагивали жёлтые сполохи. Огонь, вылизывая оледенелые полешки, скулил потерявшимся щенком.
Молчание становилось тягостным.
– Это вы подожгли дома ночью?
– Да, я.
– Никто из наших солдат не погиб. Без крыши над головой остались крестьянские семьи. Вам их не жалко?
– Жалко.
– Как вас зовут? Кто вас послал?
– Не скажу.
Тучный полковник гладил пухлой ладонью ёжик серебрящихся волос. Рука его подрагивала.
– Сколько вам лет?
– Семнадцать.
– У меня дочка вашего возраста. Рыжая, на носу – веснушки, дурнушка. А вы – красавица. Бледное одухотворённое лицо, оленьи глаза, припухлые губы… Вы знаете этого человека?
Ольга знала этого человека. Она рассталась с ним на опушке леса три часа назад. Он пошёл поджигать западную окраину деревни, она – восточную. Когда её привели, он уже сидел на табурете со связанными руками: чёрные, как смоль, волосы прилипли к высокому влажному лбу.
– Нет, – едва слышно сказала она.
– Громче!
– Нет!
Олег усмехнулся, отвёл глаза. Не понравилась Ольге эта усмешка.
С Олегом она познакомилась в октябре у кинотеатра «Колизей». Там был сбор московских школьников и студентов – комсомольцев-добровольцев. Дул пронизывающий ветер, все были в шапках, а он – без шапки.
– Олег, – подойдя к ней, сказал он.
И протянул розовую от холода, твёрдую как дощечка руку.
– Ольга, – прошептала она, смутившись. И тиснула руку тонкими горячими пальцами.
– «Они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень!» – протрубил Олег, наклонившись к ней, и она отшатнулась, близко увидев настежь распахнутые глаза, полные искристого веселья, разомкнутые пухлые губы, зеркальца влажных зубов.
На крытых грузовиках отвезли в Кунцево.
Обучение в разведывательно-диверсионной школе длилось десять дней.
Взрывали деревья, стреляли из пистолетов по пустым бутылкам, учились «снимать» часовых…
Первый рейд по немецким тылам завершился без потерь. Минировали дороги, по которым шла к Москве немецкая техника. Спрятавшись в густом кустарнике, слышали взрывы, вопли. Сосали ледышки, ели донельзя просоленную воблу, сухари, горькие от рассыпавшегося в вещмешке тола.
Ольга влюбилась по уши.
Ходила за Олегом как собачонка и безропотно выполняла все его приказы. Командовать он любил. Рук не пачкал. Зарывая мины, в земле копались подчинённые – трое ребят и четыре девушки.
Спали под деревьями, на лапнике, тесно прижавшись друг к другу.
Ольга не ложилась с Олегом, но ревновала его жутко. Девушка, получившая комплимент, удостаивалась колючего взгляда.
Линию фронта решили перейти ночью, вечер коротали в избе на окраине села. Ели разваренную картошку, жёлтую от сливочного масла, сало, нарезанное ломтями, пили обжигающий самогон. Хозяйка, оглушённая страхом, металась мышкой-норушкой, и металась за ней по стенам чёрная крылатая тень.
Около полуночи, когда все легли, в окошко постучали.
– Кто? – свистящим шёпотом спросил Олег.
– Сынок, должно быть. Со службы…
– С какой службы?
Хозяйка охнула, словно её ударили.
– Погоди, мать, не открывай…
Олег растолкал разомлевших в тепле, размякших. Достал из кобуры пистолет, взвёл курок.
– Если что, мы – погорельцы, поняла?
Хозяйка кивнула, пошла в сенцы. Спина её была напряжена.
– Кто? – спросила тёмным глухим голосом.
– Это я, мама. Паёк тебе принёс…
– Беги, Коля! У меня – партизаны!
Оттолкнув хозяйку, Олег лязгнул щеколдой, распахнул дверь. К заснеженному плетню, петляя, как заяц, нёсся долговязый парень. Полы чёрной полицейской шинели хлопали его по сапогам.
Осколками разбитого зеркала мерцали в небе звёзды.
Морозец хватал за носы и щёки. Шли в затылок, не оглядываясь.
За спиной разгоралось, потрескивало, курчавился дымок, раскалялись стёкла – корчился дом, облитый горючей жидкостью. Там, в доме, в ворохе смятых агонией вязаных половичков лежала хозяйка с дыркой во лбу: её застрелил Олег.
– Смерть предателям! – визгливо выкрикнул он, и чёрные, как смоль, волосы его прилипли к влажному лбу.
Ольга была поражена его решимостью и беспощадностью, она попыталась заступиться, но Олег не послушался.
Второй рейд по немецким тылам был неудачным.
Их выследили, преследовали. Пастушьими бичами щёлкали пули по берёзовым стволам, беспомощно повисали перебитые ветки, и оглушающе пахло сырой древесиной.
Трое ребят и три девушки погибли в неравном бою.
Пережидали суматоху в забитом сеном сарае на окраине обугленного села.
Крепко, терпко пахли травы, от аромата кружилась голова…
– Вот и ты пролила свою кровь на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, – усмехнулся Олег, держа на отлёте руку с дымящейся сигаретой «Юнона».
– Ты возьмёшь меня в жёны?
Он не ответил. Докурил, слюной загасил окурок.
– Как стемнеет, пойдём поджигать Пепелище. Там у немцев узел связи. Подожжём – и домой. Дома я отвечу на твой вопрос.
Они молчали.
За окном розовели волнистые снега, ямки следов до краёв были налиты густой синевой. Дверца печи была полуоткрыта, на стенах горницы вздрагивали жёлтые сполохи. Огонь, вылизывая оледенелые полешки, скулил потерявшимся щенком.
Молчание становилось тягостным.
– Это вы подожгли дома ночью?
– Да, я.
– Никто из наших солдат не погиб. Без крыши над головой остались крестьянские семьи. Вам их не жалко?
– Жалко.
– Как вас зовут? Кто вас послал?
– Не скажу.
Полковник встал, зевнул, потянулся до блаженного хруста. Долго глядел, щурясь, в окно, на волнистые снега. Тяжкий малиновый шар медленно поднимался в небо.
– Курт, Ганс, войдите! – крикнул полковник, и два дюжих солдата в суконных мундирах, с закатанными до локтей рукавами, стали у порога по стойке «смирно».
– Видите девчонку?! Задайте ей жару! Спустите с неё семь шкур!
С Ольги солдаты спустили семь шкур.
Голая, до сиреневой синевы исхлёстанная кожаными ремнями, она стояла у печки и, закрыв руками лицо, плакала.
– Ну, полно, полно, – растроганно сказал полковник, нещадно дымя сигарой. – У меня дочка вашего возраста. Рыжая, на носу – веснушки, дурнушка. А вы – красавица. Бледное одухотворённое лицо, оленьи глаза, припухлые губы… Вы знаете этого человека?
– Нет, – едва слышно сказала она.
– Она знает меня, – хрипло сказал Олег. – Не бейте её больше. Это моя жена. Мы прошли обучение в разведывательно-диверсионной школе. Школа находится в Кунцево.
Он рассказывал долго и обстоятельно, как на экзамене, как студент, претендующий на золотую медаль.
Олег не успел поджечь дома на западной окраине: его заметили часовые и в два счёта скрутили, отобрали пистолет и бутылки с горючей жидкостью. Тучный полковник с ним долго не церемонился: либо потеря невинности, либо – смерть. Он выбрал первое. Он выдал Ольгу. Не хотелось нести одному тяжкий крест.
Ольга при поимке оказала яростное сопротивление. Она выстрелила в живот офицеру, кусалась и царапалась до тех пор, пока не получила по голове.
– Вы свободны, – сказал полковник Курту и Гансу. – Вы отлично поработали, ребята! Германия не забудет вас!
Молчали.
Всё, что нужно, было сказано.
Лишь шорох «вечного» пера по бумаге нарушал тишину.
Полковник писал торопливо, разбрызгивая чернила: сведения были очень важными.
Он так увлёкся, что поначалу не обратил внимания на вой пикирующего бомбардировщика. Когда он вскочил со стула, было уже поздно. Тяжёлая авиабомба в щепки разнесла угол избы, и одна из них, острая, как пика, воткнулась полковнику в шею.
Серые и чёрные дымы вставали над деревней, запоздало лаяли зенитки.
– Не могу больше, – сказала Ольга. И села в сугроб.
В лесу было сумрачно и покойно. Щёлкали и посвистывали птицы, осыпая с ветвей иней.
– Я – тоже. Отдохнём.
Олег сел рядышком. Он избегал смотреть ей в глаза.
– Я люблю тебя. Я не хотел, чтобы тебя мучили, – помолчав, сказал он. – Полковник убит. Солдаты – тупые. Бумага сгорела. О том, что было, не узнает никто. Вернёмся к своим – возьму тебя в жёны.
Ольга криво усмехнулась.
– Я очень дорожила пионерским галстуком. Всегда он был выглажен так, что можно было порезаться о его края. Однажды его примерила двоечница, которая курила и материлась. И символ превратился в тряпку. Ты – предатель, и ответишь за всё! – сквозь зубы сказала Ольга.
И вынула из кармана телогрейки пистолет полковника. И взвела курок.
Чёрные, как смоль, волосы прилипли к высокому влажному лбу.
Он ударил её локтем в нос, брызнула яркая кровь, но в то же мгновение в бок его вошла пуля.
– Задание выполнено, – устало сказала Ольга. И положила на стол полковничий пистолет. – Мои товарищи в боях за Родину пали смертью храбрых.
Начальник школы угостил её чаем с баранками.
– Не сразу утвердил я Олега в должности командира. Были сомнения. Яркая внешность. Болезненное самолюбие. Завышенная самооценка. Хорошо, что утвердил. Все вы будете представлены к правительственным наградам.
5 декабря 1941 года под Москвой началось контрнаступление советских войск.
В МЕТЕЛЬ
Снег густо залепил его шапку, воротник, брови.
– О, Дед Мороз! – засмеялась женщина. – Проходи, горюшко!
Осинцев вошёл, смущённо улыбаясь в ответ, осыпал снег с полушубка, с шапки.
– Фронт близко? – дрогнув от упавшей за воротник льдинки, спросил он.
– Недалече. Когда метель стихнет, услышишь. Раздевайся, грейся.
Осинцев снял полушубок, шапку, отдал белозубой женщине, с гордостью покосился на новенький лейтенантский погон.
– Не воевал ещё?
Осинцев помедлил с ответом, достал из кармана расчёску, увидел в зеркале ладного военного, туго стянутого в талии широким ремнём, расчесался.
– Нет.
– Есть будешь?
– Не откажусь. Я не представился. Осинцев. Пётр. Направляюсь на фронт. После училища.
– Мария Егоровна, – просто сказала женщина. – Муж и сын воюют. Садись, руки помой…
Осинцев поплескался у рукомойника, высморкался и, посвежевший, с блестящими глазами, со смущённой улыбкой, сел за стол, взял вилку. Ему было хорошо, но отчего-то сосало под ложечкой, и сердце было большое, тяжёлое.
Мария Егоровна налила ему густого сладкого молока, наложила в глубокую миску дымящейся толчёнки с маслом, отрезала от упругой краюхи толстый ноздреватый ломоть.
Осинцев стал есть.
Ел он жадно.
Будущее надвигается на вас неумолимо, словно подсвеченный луной ночной айсберг на малое судёнышко, и столкновение неизбежно, неизбежно.
– Скоро в людей стрелять будешь, – вздохнула женщина, сложив под грудями руки. Прижавшись к печке, она грела спину и смотрела на лейтенанта с грустью и жалостью.
– В фашистов, – сказал лейтенант, искоса глянув. – Меня этому в училище хорошо обучили.
Ходики остановились.
Мария Егоровна подошла, подтянула гирьку, толкнула пальцем маятник, часы ожили.
– Останавливается время, – с грустью сказала она. – Видно, что-то случилось. Ты, часом, не разбираешься?
– Посмотрю, – сказал лейтенант. – Наелся, спасибо.
Он встал из-за стола, подошёл, увидел в зеркале ладного военного, снял ходики со стены.
– Отвёртка есть?
– Была, – сказала Мария Егоровна.
Она пошла в другую комнату, сняла с комода деревянный ящичек, присела на корточки, стала копаться в нём и вдруг заплакала.
– Что с вами? – спросил Осинцев, входя. – Накололись?
– Нет, – всхлипнула женщина. – Третий год без мужиков. Устала.
Она вытерла тылом ладони слёзы, посмотрела снизу на лейтенанта заблестевшими глазами, протянула руку.
– Вот отвёртка.
– Ага.
– Помыться не хочешь?
– В баньке? Можно.
Лейтенант снова сел за стол, стал копаться отвёрткой в ходиках.
«Останавливается время», – вспомнил он. И улыбнулся.
Метель не утихала. Она зверем бросалась в окна, стучала ставнем, выла и плакала. И сжимало сердце.
«Да что с тобой? Что?» – спросил себя лейтенант.
Время распалось на зубчатые колёсики, шайбочки, гаечки.
Осинцев понял, что времени ему не собрать, и ему стало неловко.
«Вот дурак», – сказал он себе, встал, достал из кармана мятую пачку «Беломора», закурил у двери и долго глядел в окошко, в метельную мглу.
– Готова банька-то, – сказала Мария Егоровна, входя, густо облепленная. – Метёт.
– Спасибо, – сказал лейтенант. – Я не могу собрать ваше время, извините.
– Ладно, – вздохнула женщина. – На досуге сама покопаюсь, авось соберу. Мойся иди.
Лейтенант вышел на крыльцо, снег вмиг облепил плечи, запутался в волосах.
«Давай, – сказал Осинцев снегу, – лепи, давай, лепи!».
И засмеялся.
Соскочил через ступеньку, поскользнулся, побежал, открыл тяжёлую дверь, в ноздри ударил тёплый терпковатый запах распаренных веников. Осинцев закрыл дверь и при слабом свете подвешенной керосинки стал раздеваться…
В щель под дверью задувало, босым ногам было холодно. Осинцев пошевелил сопревшими в портянках пальцами, вздохнул, себя осматривая…
И вдруг дверь распахнулась.
И вошла Мария Егоровна в сбившемся платке.
Утро выдалось ясное, синее.
Снег скрипел, глазам было больно.
– Немца нужно выбить, – сказал комроты, подёргивая щекой. Губы у него были обветрены и кровоточили. Глаза слезились. – Атака в девять. Давай.
Он хлопнул лейтенанта по плечу и пошёл, чуть сутулясь.
Осинцев смотрел на стёсанную лопатками мёрзлую глину траншеи и старался унять дрожь. Ему казалось, что солдаты его взвода, уже не раз побывавшие в боях, поглядывают на него пытливо и насмешливо.
Он поднёс бинокль к глазам, посмотрел, увидел угол дома, снег, синие тени и почти физически ощутил ударивший в уши хлопок сигнальной ракеты.
– Взво-од! – тонко закричал он и полез по штурмовым ступеням.
Бежать было трудно, он обронил рукавицу, от ледяного металла оружия ломило пальцы.
– Взво-од! – снова закричал он и вдруг охнул, споткнулся, полетел лицом в снег.
«Что это со мной?» – испуганно метнулась мысль.
Он хотел встать, но не мог, руки не слушались.
Он увидел комроты с потрескавшейся губой, снег стал красным, горячим.
– Готов, – сказал санитар, перевернув лейтенанта. – В сердце.
Он расстегнул пробитый полушубок, карман гимнастёрки, достал мокрый от крови комсомольский билет, карточку белокурой девушки.
– Эй, санитар! – крикнул кто-то. – Санита-ар!
Санитар оглядел поле, увидел лежащих в снегу бойцов, вскочил, побежал…
А у Марии Егоровны на стене внезапно ожили ходики. Они стучали как-то по-новому, весело, и Мария Егоровна всплакнула, утирая глаза краем старенького, довоенного, но ещё годного к носке платка.