Ирина КУМОВА 
Ирина КУМОВА
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАРЛЕН!
Рассказ
Однажды в середине шестидесятых годов по тихой московской улице шагала тоненькая девушка с лицом восходящей кинозвезды, одетая по необычной для того времени моде – в брючный костюм. Крылатой походкой миновала она празднично-жёлтые липы и остановилась возле особнячка с мраморными львами.
Тут, в Замоскворечье, так не похожем на суетливо-шумную столицу, из окон выглядывали огоньки гераней, громко голосил птичий народ и повсюду разливался неповторимый фруктовый запах осени: во дворах поспевала антоновка! Строгий лев с отбитым носом охранял горку яблок, собранную под его широкими лапами, а неподалёку, среди палой листвы, что-то напевая, мерно шуршала метлой нестарая женщина в широком холщовом фартуке.
Модница подошла, по-свойски выбрала пахучее крупное яблочко и с хрустом надкусила. На бесцеремонность прохожей дворничиха собралась запустить крепким словцом, но не успела, та быстро обернулась и весело воскликнула:
– Ага?! Не узнали меня, ВерИванна?
– Ой-ой-ой! – раздался в ответ певучий голос, который ничуть не сочетался со всем гренадёрским обликом дворничихи. – Да разве узнаешь такую? – Девушка смеялась глазами, львы согласно молчали, а Вера Ивановна продолжала с добродушным удивлением своё приветствие: – Неужели это наша Норочка из ангельской квартиры?!
Бывшая фронтовичка Вера Ивановна или тётушка Вера, как величали строгую поборницу порядка жильцы дома, неслучайно симпатизировала сотруднице Центрального Бюро переводов – Элеоноре Петровне Граун, то есть по-простому – Норочке. Девушка занимала ту комнату большой коммунальной квартиры, где на потолке сохранилась историческая лепнина: восемнадцать маленьких ангелов.
Не позволив их срубить во время капитального ремонта, она снискала себе особое уважение Веры Ивановны, втихомолку верующей в запретного Бога. С тех пор дворничиха стала ласково называть Норочкой эту молоденькую немочку с живыми тёмными глазами и всякий раз норовила угостить то вареньем, то пирожками собственного приготовления.
Соседки дружили, иногда чаёвничали вместе, и тогда Нора внимательно ловила каждое слово Веры Ивановны о войне, представляя через её скупые рассказы своих родителей, письма-похоронки на которых помнила лучше, чем лица. Но сейчас Нору интересовала другая тема.
– Добрый вечер! – помахивая кленовыми листьями, словно веером, крутнулась она в пёстром переполохе листьев. – И как вам костюмчик, нравится?
– Фасонисто, ей Богу, фасонисто!
– Это от Марлен Дитрих!
– А-а! Да знаю я такую портниху. На Сретенке живёт.
Нора прикрыла смеющиеся глаза, а тётушка Вера, подбоченившись, продолжала:
– Когда-то, на фронте, я тоже в мужских брюках форсила, в таких ватных штанах. М-да… – дворничиха критично оглядывала девушку. – А ты в этом, как ласточка летаешь. Красиво. Чую я, что на личном фронте случились большие перемены, а? И какой же прынц нашёлся тебе под стать?
– Хм… А помните того суточника? Он зимой работал на вашем участке. Ну, когда вы болели, помните?
– Не люблю, когда осуждённых на работу присылают, – посуровела лицом тётушка Вера и виновато вперила глаза прямо перед собой в разноцветный ворох наметённой листвы.
– Да какой же он осуждённый? – повела плечом Нора, горячо заступаясь за молодого человека. – Он тогда просто подрался с одним придурком. Вот и загремел на пятнадцать суток. Подумаешь, какое преступление!
– Да кой он тебе сдался? Хулиган какой-то, и глазищи нахальные…
– Он очень хороший. У него просто смелый взгляд. Профессия у него такая – фотограф.
– Ох, да мы тоже знаем эту хорошую породу: наврут с три короба! Нас не проведёшь. Небось, дебошир какой-нибудь, или алкоголик. – Вера Ивановна приблизилась и перешла на шёпот заговорщика: – Он как-то раз приходил, спрашивал про тебя. Ещё прифрантился такой. А я ему сказала, что тебя нету. Мол, уехала навсегда… А что? Может, он вор. Лучше не связывайся с таким, Норочка.
От этого совета у девушки только смешинки защекотали в горле.
– А я уже связалась. И он сотворил для меня невозможное. Как настоящий волшебник! Просто спас.
– Ишь ты! – Недоверчиво покосилась на неё Вера Ивановна, когда у счастливой соседки смешинки всё-таки вырвались наружу.
– Ну, я, пожалуй, пойду. Мне завтра на работу вставать рано. И начальник просил не опаздывать. Работы много. – Нора с озорством мальчишки запульнула огрызок яблока в дальний куст палисадника. – Спокойной вам ночи!
Она уже скрылась в подъезде, когда до ушей долетели слова тётушки Веры: «Вот и хорошо! Значит, восстановили на работе. Значит, исправилось начальство» Девушка так и застыла в проёме дверей. Она с изумлением уставилась на дворничиху, привыкшую в одиночестве поверять свои мысли молчаливым львам.
– Но…Откуда вы это знаете? Я же вам не рассказывала.
Застигнутая врасплох, Вера Ивановна обернулась и пожала плечами.
– Про что?
– Ну, про моё увольнение.
– Так, это… Я всё-таки в разведроте служила! – отступая в сумерки, отшутилась дворничиха. – Яблочек-то себе набери, Норочка. А то соседи всё разберут.
Она принялась вновь шуршать метлой и забормотала себе под нос:
– Хороши яблочки в этом году уродились, чистый мёд.
Нора недоумевала. Только одному человеку – весельчаку с голубыми, нахальными глазами поведала она все подробности той замечательной и вместе с тем нелепой истории, которая с ней произошла.
А дело было так…
Как-то раз скромную переводчицу ошеломили вызовом к министру культуры СССР Екатерине Алексеевне Фурцевой. Бывалые коллеги поддерживали озадаченную Нору, расхваливая передового министра на все лады. Рассказывали, что Екатерина Алексеевна, носившая за властный характер прозвище «Екатерина Великая», очень дружелюбная женщина, которая смогла очаровать даже королеву Великобритании! Будто бы однажды королева Елизавета во время визита в СССР обратилась к Фурцевой на приёме: «Екатерина, не зовите меня Ваше Величество, зовите просто – товарищ Елизавета!».
В ответ на дружеские байки Нора понимающе кивала, опуская пушистые ресницы на побледневшее от перепуга лицо: все знали, что Фурцева карьере новичка могла дать зелёный свет, но в случае малейшей оплошности переводчику грозил красный!..
Накануне встречи у министра Норе не спалось. Утром под задорную радиопередачу «Пионерская зорька» она выпила крепкого чая и в назначенное время вошла с головной болью в кабинет Фурцевой, похожий на роскошную шкатулку, украшенную портретами Маркса, Ленина, Хрущёва, а также британской королевы с лаконичной подписью: «Екатерине от Елизаветы».
Большие напольные часы мелодично пробили десять, и Нора чуть было не произнесла: «Здравствуйте, Ваше Величество!».
– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна!
– Здравствуйте, Элеонора Петровна! – выплывая из-за стола навстречу переводчице, Фурцева открыто улыбалась. Прямой взгляд её фиалковых глаз сразу вызывал доверие, и к Норе вернулось спокойствие. – Проходите. Присаживайтесь. В Москву приезжает голливудская кинозвезда Марлен Дитрих, а вы будете при ней переводчиком. Из множества кандидатов выбор пал именно на вас, – произнесла министр задушевным тоном, а затем сменила его на более торжественный: – Партия и правительство поручают вам ответственное задание.
– Благодарю за доверие!
Нора внутренне подтянулась: она хорошо знала имя актрисы, хотя в Советском Союзе американское кино показывали нечасто, и нацелилась глазом на внушительную стопку иностранной прессы в центре длинного полированного стола.
– Здесь материалы, которые вам надлежит изучить. В рамках гастролей в Москве и Ленинграде мы покажем фильмы с Дитрих, но вы ознакомитесь с её творчеством гораздо раньше – в Управлении кинематографии, в Гнездниковском переулке. Сегодня у секретаря возьмёте специальный пропуск туда.
Сама Екатерина Алексеевна вместе с избранными деятелями советской культуры частенько решала в уютном кинозале Управления, что пропускать в советский кинопрокат, а что – нет. В преддверии гастролей они посмотрели многие картины, в том числе и «Голубой ангел» с непристойным очарованием главной героини и её фривольными песенками. Фурцева считала, что такое кино не подходит для показа строителям коммунизма, но знаменитый режиссёр Александров убедил министра, что в честь приезда актрисы в одном из кинотеатров Москвы «Ангела» показать можно…
– У Марлен Дитрих гастроли по тем странам, где боролись с фашизмом, – задумчиво говорила Фурцева, раскрывая для Норы заграничные журналы с яркими обложками. – Франция, Канада, в Израиле также встречали восторженно, а два года назад состоялись концерты в ГДР и ФРГ.
– Там её, наверное, очень любят?
– Хм… В ГДР – аншлаги, а вот в Западном Берлине и ФРГ были пустые залы. Да уж… Там объявили настоящий бойкот, а буржуазная пресса даже назвала её «предательницей немецких интересов».
Как этническая немка, Нора встрепенулась. С детства она жила с болью за свой народ и ей казалось, что совесть каждого немца бичевал стыд причастности к преступлениям гитлеровского режима. И как замечательно, что ей выпадает счастье представить людям другую Германию, которую олицетворяет кинозвезда Марлен Дитрих! Девушка почувствовала своё сердцебиение.
– Элеонора Петровна, постарайтесь понять нашу гостью как человека, вызвать её ответную доброжелательность. Это важно. Но помните то, что несмотря на большие заслуги в антифашистском движении, Марлен Дитрих – актриса из Голливуда! И моральный облик западной кинозвезды во многом не совпадает с моральными принципами советского труженика. – Екатерина Алексеевна поправила русую прядку идеальной причёски, и в ушах крохотными огоньками переливчато задрожали бриллиантовые капельки серёжек. Пристально поглядев в ясные глаза переводчицы, которая умела держать лицо, не выдавая эмоции, она продолжила инструктаж: – Если возникнут разговоры о гонорарах, мужчинах и прочей ерунде, то я не рекомендую их поддерживать. А если зайдёт речь о размерах процентов с проката фильмов или отчислениях с продажи кинолент, за которые всегда так борются западные актёрские профсоюзы, то вы можете смело отвечать, что наши советские артисты получают приличную зарплату за съёмки и не стремятся обкрадывать своё государство на прокате.
– Понятно, не стремятся.
– Надо выяснить, с кем она хотела бы встретиться из наших деятелей культуры. Первый концерт состоится в Центральном Доме Литераторов, но мы даже не знаем, что она читала из советской литературы, а это важный пункт подготовки визита.
Вдруг на большом столе затренькал телефон. Устало поглядев на него, Фурцева приподняла чёрную трубку и снова положила её на место.
– Вопросы есть?
– Вопросов нет.
– Это особенное поручение, а вы не спросили меня о форме вашей одежды.
Нора за долю секунды перебрала в уме свой гардероб и прикусила губы, а Екатерина Алексеевна продолжила тоном сказочной феи:
– Но не волнуйтесь. Вы получите модное платье, такое – с декольте: красное, пышное. Оно уже сшито по вашим размерам и сегодня его доставят вам из дипломатического ателье.
После разговора с министром головная боль улетучилась.
Нора, как и все девушки, любила принарядиться. Оказавшись дома, она первым делом примерила «форму одежды», поспешая в дальний конец коридора большой коммунальной квартиры. Там тускло отсвечивало старинное зеркало великана-шкафа, застрявшего в углу с дореволюционных времён. Прибежав к нему, когда все соседи уснули, Нора замерла перед ярким отражением в старомодной резной раме и не могла понять, нравится она себе, или нет? Крикливое платье больше подходило для покорения мужских сердец, а не для исполнения важной культурной миссии, однако Нора сделала вывод: «Красота!» и унеслась мыслями на полгода назад, в холодное февральское утро.
На личном фронте у миловидной брюнетки не складывалось.
Любовь с первого взгляда частенько случается в нелепой ситуации. Вот и Норе судьба уготовила встретиться с этим обжигающим чувством в огромной телогрейке тёти Веры и неуклюжих валенках. И долговязый тип, прибывший в сопровождении милиционера на исправительные работы во двор с мраморными львами, тоже выглядел не самым лучшим образом: в шапке-ушанке с оторванным ухом, надвинутой по самые глаза.
В то морозное утро заспанная Нора, закутавшись в шерстяной клетчатый платок, открыла ему вместо заболевшей Веры Ивановны дворницкую и выдала лом для колки льда.
– Здравствуйте! – бодро сказал ей человек с твёрдым и добрым лицом, на котором виднелась большая ссадина с засохшей кровью. – Меня зовут Олег. А вас?
– Элеонора Петровна, – преувеличенно строго представилась она, стараясь не глядеть на парня.
– А я думал, что здесь инкогнито проживает Одри Хепберн.
– Кто-кто?
– Одна очень красивая французская актриса. Вы на неё похожи. Если пойдёте со мной в кино, то сами в этом убедитесь. Только я зайду за вами через пятнадцать суток, когда закончится мой срок, вы согласны?
Девушка с любопытством взглянула на ухажёра.
– Наверное, я буду очень занята.
– А я зайду за вами вечером, в девять часов.
– Хорошо, я подумаю, – увернулась Норочка от романтической атаки осуждённого киномана и принялась за работу, подменяя больную соседку.
С интересом поглядывая друг на друга, молодые дворники отлично разгребали снег, складывали пирамиды из осколков льда, (зима выдалась снежной), пили в дворницкой чай с пирожками тётушки Фроси, болтали о всякой всячине и не старались казаться лучше, чем они есть на самом деле. По едва уловимым чёрточкам они угадывали друг у друга внезапное искреннее и тёплое чувство. Предчувствие любви?.. Девушка ожидала новой встречи. Но прошло пятнадцать суток, двадцать суток, один месяц, второй… Олег больше так и не появился у них во дворе.
«А я ждала его, как дурочка, – с досадой на себя думала Нора. – Видел бы этот баламут меня сейчас. – Образ юноши с прожигающим взглядом тут же появился в зеркале, однако Нора от него отвернулась. – А я на него даже не посмотрю – подумаешь!».
Новоявленная кокетка в королевско-красном платье прогнала от себя волнующий мужской образ и вдоволь покрутилась перед зеркалом, размахивая пышной юбкой – танцевала! Потом вернулась в свою комнатку и ещё полночи увлечённо изучала комментарии, отзывы и заметки о Марлен Дитрих.
Оказывается, актриса по идейным соображениям дважды посмела отказать Геббельсу, который приезжал за ней в Париж с предложением стать первой звездой Третьего рейха, служила в годы войны рядовым армии США, протестовала в прессе против германского нацизма, выступала с концертами на фронтах войны.
Ясным осенним утром зарубежную гостью ждали в аэропорту. В день прибытия кинозвезды на безоблачном небе солнце словно объявило праздник! Когда пассажирка в тёмном костюме показалась из двери белоснежного лайнера, люди внизу оживлённо загудели, замахали шляпами, а кто-то громогласно воскликнул: «Добро пожаловать, Марлен!». Актриса в ответ помахала рукой в белой перчатке.
Толпа встрепенулась: заклацали вразнобой фотоаппараты, засуетились газетчики. Среди встречающих мелькал заядлый киноман, репортёр и фотограф издания «Советский экран» Олег Мередин. Журналиста обуревала идея поразить своего редактора, сотворив некий фотошедевр в духе итальянского неореализма. Расторопный парень искал в себе художника, а в жизни – подлинную правду!
Когда по трапу замелькали стройные ноги в короткой юбке, он кинулся вперёд с объективом наперевес, но перед ним плотно сомкнулись чьи-то плечи. Гостью со всех сторон окружили радостные люди, потрясая цветами и кепками, флажками и связками московских баранок. Олег, забежав с другой стороны, изловчился поймать лицо актрисы в объектив, но какой-то лохматый восторженный очкарик за долю секунды перекрыл мировую знаменитость и шедевр сорвался!
Марлен, оценив радушие москвичей, тут же повесила связки баранок ожерельем себе на шею. В толпе восторженно пронеслось: «Своя – в доску!». Смысл восклицания казался актрисе понятным без перевода. Под ресницами блеснули слезинки – мелькнул в памяти Висбаден 1962 года, когда из толпы соотечественников ей плюнули в лицо... Тогда она решила, что не вернётся в Германию никогда. А в России, где после войны могли бы ненавидеть всех немцев, её – немецкую актрису – встречают с восторгом. Как же тут не растрогаться?! Она всматривалась в незнакомых людей, продвигаясь вперёд среди цветов и поклонников до тех пор, пока перед ней не выросла румяная красавица с хлебом-солью на рушнике, вышитом красными узорами:
– Добро пожаловать в Москву!
– Данке шеен!
Ловко ныряя в толпе, Олег увлечённо собирал фоторепортаж, но заметив переводчицу, так и застыл на месте, пока ему больно не наступили на ногу.
Молодой человек только сжал губы, восклицая про себя: «Эх, Элеонора Петровна! Как же нам с вами не везёт на встречи!».
Когда по истечении пятнадцати суток, прифрантившись до неузнаваемости, он пришёл во двор с мраморными львами, то налетел на тётушку Фросю и услышал от неё очень правдоподобную историю о том, что Норочка уехала в Ленинград к своему жениху – морскому офицеру с блестящим кортиком и блестящим будущим…
Но вот она в Москве улыбается с милыми ямочками на разгорячённых от волнения щёчках и несколько бурно жестикулирует в разговоре с Марлен. Обручального кольца на пальце девушки внимательный Олег не обнаружил. Откинув красивые светло-русые волосы, он щёлкнул затвором фотоаппарата, чувствуя, как по его лицу расползается идиотски-счастливая улыбка: «Значит, наша дворничиха, мягко сказать, – фантазёрка?.. Какое счастье!».
Иногда человек с первого взгляда вызывает глубокую симпатию. Так было и с Норой, когда она впервые увидела Марлен Дитрих. Рядом с актрисой весело оглядывался по сторонам её молодой друг и аккомпаниатор Джон. Когда крепкие парни в штатском оттеснили от них шумно-радостную толпу, Нора шагнула навстречу гостям.
– Здравствуйте, – начала она на английском. – Я ваша переводчица Элеонора Граун.
– Очень приятно. Здравствуйте! – радостно отвечала Марлен. На искусно подведённые брови из-под кокетливой шляпки выбивались светлые локоны, и никак нельзя было предположить, что этой изящной даме стукнуло шестьдесят с хвостиком. – Своё имя я сокращаю. Можете обращаться ко мне просто: Марлен. Могу ли я обращаться к вам так же коротко – Нора? Если вы не против, конечно.
– Конечно, я не против! – обрадовалась девушка непринуждённому тону. – Марлен, а на каком языке вы предпочитаете общаться: на английском или немецком?
– Я немка. И, конечно, хочу говорить на родном языке.
Вопреки ожиданиям, капризов у кинодивы не оказалось. Разве только, что много курит, да багажа на несколько дней привезла сорок чемоданов... Но были простые пожелания, и они доставили большие хлопоты офицерам КГБ, сопровождавшим визит.
В ресторане гостиницы «Националь» Марлен спросила у Норы, какое блюдо она предпочитает в этом заведении? Будучи здесь впервые, переводчица не растерялась и смело пробежала глазами по меню.
– Клюквенный кисель!.. Старинное и полезное блюдо национальной русской кухни!
– Что такое «кисель», Нора?
– Такой кисло-сладкий крем из северной таёжной ягоды.
Нора воспитывалась у бабушки в Петрозаводске, где клюква в ближних лесах растёт в изобилии, и они частенько варили вкусный ягодный кисель. Марлен тоже полюбился «крем из клюквы», потом стала заказывать блюдо и в других ресторанах Москвы. Откуда Норе было знать, что готовили клюквенный кисель только в одном ресторане?! Так что кагэбэшникам эпохи дефицита пришлось доставлять кисель из кухни «Националя» в другие рестораны города, куда только ступала нога кинозвезды, чтобы имидж принимающей стороны не пострадал!
Сложнее оказалось устроить для зарубежной гостьи встречу с её любимым русским писателем – Константином Паустовским. Константину Георгиевичу исполнилось семьдесят два года, он пережил второй инфаркт, и врачи категорически запретили ему выходить из дома. Когда Нора сообщила об этом Марлен, то она заметно погрустнела.
Когда-то актриса прочла в немецком переводе рассказ Паустовского «Телеграмма», где героиня долго не приезжает в родные места проведать мать и получает сообщение о её смерти. Марлен тогда поразилась, как точно, как пронзительно тонко незнакомый автор раскрыл душевную драму, созвучную её сердцу: «Милая мама, нет ничего печальнее, чем моя нежность к тебе, прости меня, мама!..».
У широкого окна своего номера она внутренне повторяла тот горький монолог из рассказа Паустовского и вспоминала своё прощание с мамой. Тогда шёл 1945-й год, война завершалась жестокими боями в центре Европы, а сама кинозвезда служила рядовым в американской армии – Марлен считала своим долгом поддерживать песнями боевой дух солдат, и хотя бы таким образом лично участвовать в борьбе с фашизмом.
На военном самолёте командование разрешило ей вылет в Германию, где в дождь перед часовней, разбитой от бомбёжек, она наскоро похоронила мать... А вокруг шли жестокие бои.
С тех пор Марлен чувствовала себя нерадивой дочерью. «Телеграмма» Паустовского помогала разделить внутреннее горе, и наедине с книгой она выплакала по матери те слёзы, которые никогда себе не позволяла на людях.
В полумраке вечернего света гостиной витал терпкий запах табака, у широкого окна с грандиозным видом на Кремль хрупкая женщина курила маленькую чёрную трубку, и рубиновые звёзды высоких башен притягивали её печальный взгляд. Чуть помолчав, она вытерла ладонью мокрые глаза и промолвила:
– Жаль, что я так и не увижу господина Паустовского.
Сидя у камина и наслаждаясь чашечкой крепкого натурального кофе – такого дефицитного для советского поколения шестидесятых, Нора отозвалась из глубокого кресла не сразу:
– Может быть, вам будут интересны другие высокие имена нашего искусства?
Марлен прищурилась на лиловое вечернее небо.
– Да, конечно: Пушкин, Чехов, Достоевский... Но все они там, наверху. А я хотела поблагодарить писателя ещё здесь, на земле. Вы читали Паустовского, Нора?
– Да, у него есть замечательные рассказы о море, о природе.
– А я знаю только один его рассказ: «Телеграмма». Как только вернусь, обязательно прочту всё, что переведено. Но даже по одному рассказу могу судить, что автор находит поэзию в самых прозаических и даже горьких вещах: смерть, старость, одиночество. Он пишет возвышенно, романтично и в то же время просто. Мне нравится такой стиль. Я даже выучила для Паустовского на русском языке: «Болшое вам спасибо!». Кстати, как у меня с произношением, Нора?
– Чуть мягче звук «л».
– Большое, большое… – Марлен старалась в точности повторить звуки русского языка. – Трудновато. Ну что ж, давайте поговорим о завтрашнем концерте. У вас есть сценический опыт?
– Нет, – смутилась Нора, звякнув о блюдце белой фарфоровой чашечкой.
– О! Это очень просто.
Начиная урок, актриса отложила табачную трубку. С непринуждённым изяществом она вышагивала на высоких квадратных каблуках, не замечая, как в дверях появился Джон. Аккомпаниатор остановился, не смея прервать мастер-класс, и горящими глазами следил за кинозвездой.
– Надо только всё-всё продумать, – обращалась Марлен к Норе, – продумать свой сценический образ, наряд, причёску, походку. Всё-всё продумать, отрепетировать, а потом выйти сцену и… просто импровизировать.
– Просто? – хлопала глазами озадаченная ученица.
– Конечно, пустяки.
Марлен вытянула переводчицу из кресла, приставила спиной к стене, выпрямляя лопатки.
– Держите осанку, фройляйн! Подбородок вверх. Вот так… У вас отличная фигура, Нора! Вы – настоящая красавица!
– Да? Спасибо.
– Неужели вам этого ещё никто не говорил?
Симпатяга Джон со сдержанной улыбкой вышел от них незамеченным, а дамы ещё довольно долго бродили по мягким коврам, и Нора старательно повторяла движения, но когда в дверях снова появился аккомпаниатор, она остановились.
Взъерошенный американец вернулся под хмельком. Он громко сообщил, что дегустировал с русским офицером водку, и водка ему понравилось. Опираясь на плечо скромного господина с непроницаемым взглядом, музыкант предложил всей компании «сообразить на троих». Марлен с любопытством покосилась на весёлых мужчин, но её прекрасные глаза словно подёрнулись туманом.
– Хм!
– Может быть, кофе?.. – вопрос Норы повис в воздухе и остался без ответа.
Офицер в сером костюмчике замер и неестественно улыбнулся, отпустив компаньона. Казалось, что Джон тотчас упадёт ничком, но – нет! Чуть подпрыгивая, музыкант добрался до пурпурного дивана и растянулся на нём, романтично прикрыв глаза.
Нора захлопнула за офицером двери гостиной и тоже начала прощаться, но Марлен остановила переводчицу неожиданным вопросом:
– Нора, в чём вы будете завтра одеты?
– Вечернее красное платье. С декольте. Очень красивое.
– Гм. Хорошо… Пригласите мне в номер портного, пожалуйста.
– Когда?
– Прямо сейчас. Ведь уже завтра – моё первое выступление в СССР.
– Понятно. Какие ещё будут пожелания и вопросы?
Жестом повелительницы сердец Марлен пригладила волосы, кивнула головой на Джона и произнесла с трогательно-таинственной улыбкой:
– Он меня очень любит. Уговаривает, чтобы я вышла за него замуж. А я смущаюсь нашей большой разницы в возрасте: всё-таки, двадцать лет. Что вы на это скажете?
– Я?.. Я… не знаю, – пролепетала Нора, чувствуя, что заливается краской и не может понять шутит актриса или говорит искренне. – Я желаю вам спокойной ночи.
Чародейка усмехнулась и махнула Норе ручкой: «Чао!».
Вернувшись домой, Нора сообщила безмолвным ангелам на потолке: «Какая Марлен всё-таки интересная!..».
Примерно так же думали офицеры из Комитета Государственной Безопасности, ведь им пришлось далеко за полночь искать для заграничной штучки нужного портного и решать, как обеспечить завтрашнюю встречу с известным писателем. Лечащий врач Паустовского категорически настаивал на том, чтобы его пациента не волновали по пустякам. Мало ли какая актриса пожелает видеть писателя. И зачем? После второго инсульта люди частенько с постели не встают!
Утром следующего дня Министр культуры Екатерина Фурцева лично позвонила врачу Паустовского с искренней тревогой за здоровье классика советской литературы.
Когда в день концерта Нора появилась в апартаментах Марлен, то заметила, что кинозвезду окружает флёр лёгкой загадочности.
– Милая Нора! Примите мой подарок. – Марлен протянула переводчице вешалку с кашемировым костюмом фиалкового цвета и нежно-сиреневой блузкой. – Комплект из моего гардероба подогнали по вашей фигуре. Ведь вы только немножко побольше меня. На концерте вы будете в нём.
От неожиданности Нора перешла на русский.
– Это мне? С ума сойти! – она приложила костюм к себе, нашла глазами зеркало, и не в силах согнать с лица растроганную улыбку, выдохнула на немецком. – Большое спасибо! Только я не смогу это надеть.
Кинозвезда поняла возражение по-своему:
– Не сомневайтесь, я уверена, вам будет хорошо. Я работала когда-то моделью и немножко разбираюсь и в размерах, и в костюмах. Вам это подойдёт. Так же, как и туфли. – Жестом волшебницы Марлен открыла коробку на круглом столе, оттуда выглянули тупые носочки обуви с маленькими блестящими пряжками. – Вы знаете, дорогая, я признаю обувь только ручной работы. Пусть у вас тоже останется обо мне добрая память.
Нора мучительно искала выход из затруднительного положения:
– Ох!.. Простите меня, но мне это невозможно надеть.
– Почему? – дарительница так и опустилась на стул с обувной коробкой в руках.
– Мне всё-таки придётся выйти на сцену в красном пышном платье. Но вы можете быть спокойны, Марлен! Оно очень красивое! Такое, знаете, с декольте…
– Нет! – воскликнула мировая знаменитость и стукнула коробкой о стол. – Это невозможно. Поймите, что вы – обязательная часть моей концертной программы. И мне решать, в чём вам выходить на сцену вместе со мной!
– Понимаю. Но таково для меня предписание начальства – красное платье.
– Нет.
– Да, – выдохнула спорщица, краснея от неловкости.
– Но это мой подарок, – терпеливо отчеканила кинозвезда. В ответ ей несогласно молчали, и она продолжила говорить с ехидной ироничной мягкостью в голосе. – Или что, все подарки вы должны отдавать в КГБ?
– Нет, не все.
– А, впрочем, какая мне разница, фройляйн, в чём вы будете… стоять за кулисами! – с досадной усмешкой произнесла Марлен и вышла из гостиной в другую комнату. Она тоже умела отстаивать свои принципы!
«Вот это я влипла!» – с горечью подумала девушка и быстро разделась. Глубоко вдохнув, будто перед прыжком в воду, она нырнула в неправильную «форму одежды», и брючный костюм из тонкого кашемира приятно обнял тело.
Строгий шик изысканного наряда придавал смелости, а солнечный луч забрался на шею и заставил повернуться от зеркала к окну. Что там?.. Огромные белые облака с лиловым подбоем дышали над городом. Нора глядела на них и мысленно обращалась к тем, кто обитал на потолке её маленькой комнаты, спрятанной в паутине старых московских переулков: «Ангелы мои, выручите так, чтобы миновать гнев и министра, и Марлен!».
За стеной громко распевалась великая актриса ХХ-го века: «Ля-а-а-а-а!..».
«У меня тоже сегодня будет вдохновение!» – решила Нора, подмигнув своему отражению – строгому, как стрела.
Среди исторических зданий на Большой Никитской улице угрюмо выделяется фасад Центрального Дома Литераторов – культовое место Москвы времён хрущёвской оттепели.
У массивных дверей входа, поглядывая на афишу с анонсом творческой встречи с Марлен Дитрих, в ожидании живой легенды кружил Олег с фотоаппаратом наизготовку. Маститых коллег пока не было. Никому из них не приходило в голову, что мировая кинозвезда прибудет задолго до начала концерта. А у Олега не было приглашения, но было чутьё и надежда на фортуну.
И вот, когда с Новинского бульвара выкатили два чёрных автомобиля, молодой журналист «Советского экрана» почуял азарт. Он не оставлял мечту сфотографировать Марлен Дитрих и смело вырос у первой машины. Но его грызли сомнения: всё-таки в Советском Союзе считалось дурным тоном поджидать героев репортажей на улице, ловить знаменитостей в обычных хлопотах, за будничными делами.
Когда дверца распахнулась, из автомобиля птичкой выпорхнула хрупкая женщина с большим, но заметно лёгким лаковым тюком в руках, она стремительно шагнула к дверям, пахнув тонким ароматом и не оглядываясь на свиту. Начинающий «папарацци» рванулся вослед: «Госпожа Дитрих!».
Актриса медленно повернулась, и молодой человек с напористым характером неожиданно смутился, не посмев вскинуть свой фотоаппарат перед знаменитым лицом с едва заметным искусным гримом, ниточками высоких бровей и медовым взглядом распахнутых глаз. Предполагая, что перед ней хотят открыть массивную дверь, Марлен приветливо кивнула зачарованному поклоннику: «Данке шён!». Молодой человек тут же пришёл в себя и толкнул дверь, отважно пропуская даму вперёд: «Битте шён!». Марлен прошла в здание, не интересуясь тем, что происходит у неё за спиной.
А там, прямо в сердце фотографа, застывшего у дверей, летела стрела, неуловимо похожая на Одри Хепберн.
– Здравствуйте. Можно пройти?
Пронзительно-лучистый взгляд девушки говорил Олегу, что ему рады.
– Битте, Элеонора Петровна! – почтительно произнёс Олег с самым серьёзным видом. – А я теперь швейцаром.
Нора остановилась и, сузив глазки, кивнула на фотоаппарат:
– Значит, ты фотограф?
– Ага. Хороший.
Он перекрыл собой вход, не давая Норе пройти.
Девушка весело фыркнула, повела плечом, отстраняя ухажёра, и отчаянно зацокала каблуками мимо. От сегодняшней кутерьмы у неё только ярче блестели глаза!
Другие компаньоны кинозвезды не торопились войти в здание. Водители неспешно возились с чемоданами, а Джон, размахивая саквояжем, рассеянно оглядывал московскую улочку. Завершали делегацию два спортивных человека: первый нёс в руках большой серебряный кубок, а второй открывал и придерживал перед ним тяжёлые двери.
Зоркая контролёрша настороженно-вежливой улыбкой приветствовала всю цепочку гостей вместе с фотографом без пригласительного билета и заинтересовалась путём блестящего кубка: спортивные парни отнесли его прямиком в ресторан на первом этаже!
– Это КГБ, – говорила она на ухо седоусому гардеробщику. – И не кубок они несут, а посуду. Налили туда водку импортную и несут.
Осанистый гардеробщик подмигнул в ответ:
– Какая там водка?.. Глинтвейн заграничный, или пунш!
Однако опытные люди не угадали: в блестящем сосуде плескался сказочно вкусный клюквенный кисель производства ресторана гостиницы «Националь»!
Концерт Марлен Дитрих в ЦДЛ начинался скромно. Когда бархатный занавес раскрылся, публика увидела рояль и одинокий микрофон на авансцене. Под вежливые аплодисменты вышел романтичный музыкант в чёрном фраке, поклонился зрителям и сел за рояль. Полилась музыка: Джон вдохновенно и виртуозно играл джаз, блюз…
Но в зале, где сидели сплошь знаменитости, стали недоумённо переглядываться: мол, слышали мы и не такое. Екатерина Фурцева с доброжелательностью хозяйки бала расположилась в окружении звёздных пар советского кино: Александр Александров и Любовь Орлова – с одной стороны, а Сергей Герасимов и Тамара Макарова – с другой. К стенам зрительного зала жались их ученики – студенты ВГИКа, будущая гордость советского кино. И когда среди них собралась волна нетерпения, в закулисный микрофон раздался зажигательный возглас: «Марле-е-ен Дитрих!».
Джон заиграл в мажоре. Откинулась вторая кулиса, яркий прожектор высветил чудесное появление: на фоне красного бархата к центру просцениума, как белый лебедь, медленно выплывала кинодива в воздушно-меховой накидке с длинным шлейфом! В облегающем платье нежно-песочного цвета, расшитом жемчужными подвесками, в лучах софитов фигура актрисы мерцала и переливалась, бриллиантовые браслеты и серьги вспыхивали ледяными огнями, привлекая внимание к каждому жесту их обладательницы. Зал аплодировал с восторгом – перед советскими зрителями во всём блеске предстала звезда Голливуда!
Советская кинодива – Любовь Орлова подмигнула Александрову и спросила на ухо: «Интересно, что у неё за мех такой?». Но режиссёр не расслышал – Дитрих на сцене уже запевала песенку из кинофильма «Голубой ангел». А необычная накидка на плечах у небожительницы оказалась вовсе не из меха: на воздушных волнах подрагивал гагачий пух! Вот что находилось в том самом большом тюке, который актриса бережно несла на выступление, не доверяя никому.
Марлен пела песни одну за другой и рассказывала о себе с помощью Норы, покоряя зрителей не столько вокальными данными, сколько тем особым видом энергии, который излучала со сцены.
Увидев на сцене Нору в брючном костюме, Фурцева округлила глаза. «Какое самовольство! – пронеслось у неё в голове. – Понятно, что это проделки Марлен. Но какова товарищ Граун!».
Едва заметно хмыкнув, Екатерина Алексеевна переключилась на песню. Зрители тоже всё больше и больше вовлекались в орбиту обаяния сверкающей кинозвезды. Образ голливудской примадонны раскрывался в первой части концерта. Затем, Марлен изменилась – сняла роскошную накидку, небрежно бросила её на чёрный рояль, медленно сняла украшения и ссыпала драгоценности Джону в карман пиджака.
Начиналась вторая часть, совсем другая и по теме, и по настроению.
– Вы, наверное, хотите меня спросить, как получилось, что я – немка покинула Германию и уехала в Голливуд? – Зал согласно загудел. – Тогда, в тридцатые годы, я считала преступлением молчаливое равнодушие своих соотечественников к режиму Гитлера…
Эмоционально и сдержанно Марлен Дитрих исполняла зонги Брехта, касаясь своим искусством самых сокровенных чувств и мыслей. Песни перемежались с искренними рассказами о себе, о том, как приходилось выступать с концертами на фронтах, спасать солдат из плена. От песни к песне всё больше шумели горячие аплодисменты. Кончилось тем, что весь зал встал и скандировал: «Браво, Марлен!».
При первом выходе на сцену, Нора наивно отметила благосклонность Фурцевой и работала вдохновенно, успев шепнуть Марлен о том, что в зале присутствует Паустовский!
И действительно, поблёскивая стёклами очков, растроганный писатель сидел в первом ряду, рядом со своей женой и лечащим врачом. Марлен почтительно поклонилась ему и пригласила Константина Георгиевича выйти на сцену. Нора в точности перевела слова зарубежной гостьи: «Лучшим среди русских писателей, которых я знаю, является Константин Паустовский!».
Министерский слух Екатерины Алексеевны уловил, как удивилась литературная братия – по залу пролетел шепоток недоумения. Отчасти Фурцева его разделяла. Конечно, Паустовский – солидный, популярный писатель, издавался на разных языках мира, но он никогда не был в особом почёте, не имел ни званий, ни должностей. Власть неслучайно обходила вниманием и наградами Константина Григорьевича – за ним водился такой опасный грешок, как своеволие…
Но вот статный человек почтенного возраста выбрался на сцену, а знаменитая на весь мир женщина в искрящемся гипнотическом платье неожиданно для всех опустилась перед ним на колени, поцеловала руку и сказала по-русски: «Большое вам спасибо!».
Зал притих.
Писатель растерянно втянул крупную голову в плечи, двинулся, было, поднять актрису с пола, но тут из зала с первого ряда отчётливо раздался голос его лечащего врача: «Вам категорически нельзя поднимать тяжести, Константин Георгиевич!».
Как известно, человеку после инсульта запрещены любые нагрузки, и врач в тревоге за своего пациента кинулся с воздетыми руками к высокой авансцене, зайти на которую у него не было никакой возможности. Выход предполагался только из-за кулис, и врач упрямо маячил возле сцены, удерживая своего больного от опрометчивого поступка поднять даму с колен.
Но без посторонней помощи она не могла встать в облегающем узком платье! Кинозвезда поняла своё бедственное положение и опустилась на корточки. В таком виде они со стоящим Паустовским крепко держались за руки, и Марлен посмеивалась над собой, смущённо пожимая плечами.
Олег сфотографировал то, что искал!
В это время Нора металась за кулисами в поисках помощи. Джон, сливаясь с темнотой, утонул в кресле за занавесом и на секундочку закрыл глаза – всё-таки вчера он перебрал с алкоголем!
«Что-то зрители шумят больше обычного? Но разве поймёшь этих русских…» – думал он за кулисами и прижимал к вискам холодные бриллианты Марлен, пытаясь как-то унять нудную звенящую боль.
А между тем, загвоздка на сцене несколько затянулась. Паустовский неуклюже топтался рядом со знаменитостью, преклонившей пред ним колени. В минуту неловкости Марлен услышала от него на ломаном немецком языке: «Часто так бывает, что самые значительные встречи в жизни человека происходят по-дурацки!..». Тёплый свет зрачков благодарного женского взгляда отвечал писателю: «Ты – свой парень! Жаль, что мы повстречались так поздно».
Зрители подбадривали этот неслышный диалог отчаянными аплодисментами, пока на выручку не подоспели непроницаемые ребята из КГБ. Куда же артисты без них!
Не прошло и минуты, как Марлен снова облачилась в роскошную накидку из гагачьего пуха и посылала воздушные поцелуи во все стороны. Зал грохотал аплодисментами, студенты заваливали авансцену цветами, и вся атмосфера стала напоминать буйный театральный капустник.
«Браво!» – кричали зрители с горящими глазами.
Марлен взяла переводчицу за руку, и они вместе долго раскланивалась благодарной публике.
Когда занавес закрылся, элегантная Фурцева, всплеснув руками, подытожила: «Конечно, Марлен Дитрих – великая актриса! Хотя, безусловно, среди картин буржуазного киноискусства много спорных...».
Звёзды советского кино согласно закивали. Зрители вставали, переговаривались, но зал никто не покидал, ожидая показ фильма «Нюрнбергский процесс» Стенли Крамера с участием Марлен Дитрих.
Несмотря на репутацию «поднимателя железного занавеса», Фурцевой так и не удалось продвинуть эту киноленту в широкий прокат. Членам Политбюро ЦК КПСС казалось невозможной реставрация разгромленного в Германии нацизма, о чём предупреждала кинолента американского режиссёра. Фильм они признали неактуальным, однако для культурной элиты Москвы решили показать.
В зрительном зале каждый имел свои счёты с войной, и люди, затаив дыхание, смотрели фильм, где авторы задавались вопросом: как получилось, что среди служителей правосудия нашлись профессионалы, создавшие законодательную базу для преступного режима? И что значило для человечества попустительство других стран, не замечавших разгул нацизма в Европе?
Министр культуры и круг приближённых, оценивших киноленту заранее, потянулись на банкет в Пёстрый зал ресторана Дома литераторов, где настенная живопись в виде шаржей и эпиграмм на знаменитых советских писателей показывали свободу слова в СССР!
В коридоре поджидала кинозвезду одна из новых поклонниц – Майя Кристалинская – уже популярная на советской эстраде певица. Она хорошо знала немецкий язык и хотела непременно взять автограф. Зачем? Наверное, за этим взаимным ритуалом артистов и поклонников частенько скрывается не простое любопытство, а попытка уловить магию необыкновенной личности. И когда заветный росчерк был поставлен, Майя, Нора и Марлен защебетали по-немецки, словно давние приятельницы.
– Ваше творчество… Уникальная манера исполнения… – старательно подбирала Майя немецкие слова. – Мне очень понравилось. Я тоже пою.
– Спасибо! Но я начала заниматься вокалом довольно поздно. Это мне, наверное, можно у вас поучиться. Я знаю в мире советской эстрады некоторые удивительные песни, – с искренней заинтересованностью развивала беседу Марлен. – Например, «Синий платочек».
– Это песня Клавдии Шульженко.
– Я слушала её на немецком и английском языках. Но я хотела бы услышать «Синий платочек» на русском, ведь в каждом звуке сокрыто нечто... Вы мне споёте? Я хотела бы понять секреты.
– Конечно, спою!
Нора уже записывала в блокнот для Майи адрес и время визита. Под светом цветных витражей, в полумраке коридора три дамы казались заговорщицами. Они даже отошли от дверей ресторана в сторонку, к огорчению голодного Джона, который, впрочем, приветливо улыбался, не понимая в дамской беседе ни слова.
– Приходите ко мне в гостиницу, дорогая Майя. Нам будет о чём поговорить. Вы знаете, иногда я всерьёз думаю, что у меня – русская душа, – произнесла Марлен, наклонив голову.
В секунду этого признания Нора так расчувствовалась, что по её щеке, одна за другой прокатились слезинки. Джон, искоса наблюдавший всю сцену, не выдержал и сказал невпопад по-английски:
– Я тоже люблю Россию!
Марлен заразительно рассмеялась и скомандовала, взмахнув рукой:
– А теперь все – к столу!
На банкете Фурцева медленно приподняла брови. Неожиданно для неё переводчица появилась в предписанном красном платье! Это Марлен велела сделать Норе именно так, да ещё ввернула в беседе с министром пару комплиментов советским модельерам.
Екатерина Великая благосклонно кивнула Элеоноре Петровне, и девушка продолжала вдохновенно работать. Переводить пришлось много. Рекой лились не только тосты, приветствия и комплименты, говорили про новый фильм, про то, что страны антигитлеровской коалиции навсегда останутся союзниками, что в новом 21-м веке миром будет править искусство и поэзия: зазвучали стихи, Джон опохмелился и сел за рояль, кто-то решился пригласить Марлен на танго.
Из Москвы Марлен провожали в Ленинград. В апартаментах к назначенному времени ждали Майю Кристалинскую. Наконец, она объявилась и вручила Марлен новую пластинку Клавдии Шульженко, которую разыскивала по всей Москве. Хлопотное было дело в шестидесятых годах – искать подарки!
С пластинкой в руках Марлен просияла. Она подошла к тумбочке с проигрывателем, приставила один стул, как будто провела между собой и гостями невидимую, но чёткую грань, села спиной к гостям и улетела вслед за песней в неведомую русскую глубинку, где солдат прощается с любимой девушкой в синем платочке. Актриса несколько раз внимательно прослушала песню, а потом довольно долго молчала. В тишине было слышно, как подрагивают сосульки хрустальной люстры.
Майя и Нора притихли на диванчике. Вкусно пахло кофе, который остывал в затейливых чашках с розочками, а Марлен снова и снова заставляла кружиться пластинку и выводила вслед за Клавдией Шульженко русские слова. Наконец, выключив проигрыватель, она вздохнула и повернула к девушкам своё взволнованное лицо: «Теперь я понимаю, почему русские выиграли войну…».
Нора расставалась с Марлен по-дружески, дав обещание непременно писать! Окрылённая успехом, она вернулась в Бюро переводов, где интеллигентный начальник Сергей Павлович, грузный и грустный человек с кислой физиономией, велел ей зайти в кабинет. Закрыв за собой дверь, он вдруг преобразился, будто собирался задушить неразумную сотрудницу. Раздувая от негодования ноздри, сообщил, что Нора уволена по статье «несоответствие занимаемой должности».
– Ты не просто нарушила предписание министра культуры, пренебрегла, усомнилась в безупречном вкусе! Ты занималась западническим подражательством! Понимаешь? А ещё – комсомолка! Эх, ты!
Нора оторопело слушала ахинею благосклонного ранее начальника и всё более ясно понимала, что перед ней навсегда опускается шлагбаум. В голове зазвенело так, будто она со всего лёту впечаталась в него лбом. Карьера рухнула. Начальник кричал:
– Как ты меня подвела! И зачем только надела этот буржуйский костюм?
– Вы ещё сталинские лагеря вспомните.
– Поговори мне тут! Где твоя сознательность? Где твоя советская гордость?
– На банкете.
– Что?!
– Красное платье я надела на банкет, если вы не знаете. А по делу у вас замечаний нет, Сергей Палыч? Кажется, я всё успевала, и люди легко понимали друг друга. Кстати, Фурцева мне одобрительно улыбалась.
– Дурочка ты, Нора! Мне ещё за тебя по шапке дадут.
– Сергей Палыч, моё воспитание и уважение к возрасту не позволяют сказать то, что я о вас думаю, – отчеканила она с горечью и вышла за дверь с тяжёлым сердцем.
Вскоре Нора добрела к домику с бело-мраморными львами и уселась на дальнюю скамейку, утопающую в роскоши поздних георгинов. Всё рушилось. С потерей места в Бюро переводов она теряла и ведомственное жильё: комнату с лепными ангелами. На девушку навалилось странное бесчувствие и невозможность выдавить ни слезинки.
Над головой прозвучал мужской голос.
– Нора, привет!
– Здрассте, здрассте, – безучастно отозвалась Нора, узнавая Олега.
– Мы в кино с тобой когда-то собирались. Пойдём? Скоро девять.
– Я уже не хочу в кино. Ты опоздал на несколько месяцев.
Тогда он наклонился и нежно поцеловал её в шелковистую макушку.
– Что у тебя случилось?
– Да так, ничего особенного… – она неопределённо махнула рукой куда-то мимо него. – Просто меня выгнали с работы.
– После такого триумфа? Хм… Это, наверное, зависть, – безуспешно пошутил Олег, но тут же осёкся и проникновенно спросил, усаживаясь рядом с Норой плечом к плечу. – Я могу чем-то помочь?
– Можно подраться в министерстве культуры. Я нарушила предписание Фурцевой.
– Можно и не драться. Вдруг у меня связи?
Олег улыбнулся простой и милой ребяческой улыбкой, достал из-за пазухи большой плотный пакет. При свете фонаря молча начал показывать чёрно-белые фотопортреты Норы, каждый из которых выдавал восхищение и любовь автора.
– Вот это сюрприз! Ты был тогда на встрече в аэропорту? – смущаясь, Нора бережно перебирала фотокарточки и теплела взглядом. Почти физически ощущала, как её отпускают обида и боль. – А вот это уже с концерта, вместе с Марлен! Спасибо.
– Тебе повезло работать с великой актрисой, и ты блестяще справилась.
– Угу. Мы с ней даже подружились.
– Значит, ты молодец!
– Угу. А меня за это уволили. И совсем несправедливо. – Нора снова нахохлилась, как воробей в непогоду. – И я теперь, наверное, точно буду работать дворником на полную ставку.
В ответ у парня странно защемило сердце.
– Тогда я буду тебе помогать. У меня был опыт, – добавил он, сохраняя улыбку на помрачневшем лице.
– Спасибо. У тётушки Веры есть второй лом для борьбы с наледью. Она у нас будет начальником.
– Это твоя родная тётка?
– Нет. Приёмная. Мы с ней дружим. А что?
– Хорошо. Пусть она будет нашим приёмным начальником, но ты сначала расскажи мне толком, в чём твоя вина?
Олег шероховатыми ладонями взял её холодные узкие пальцы и пристально поглядел в настороженные глаза, полные слёз. Нора не отвела взгляда и доверила свою историю.
Потом они долго молчали, а мир вокруг наполнялся нежностью. В таинственно-тёмный двор с белеющими львами долетело весёлое треньканье позднего трамвая, сигнализируя смену настроения. Любовь!
А в дощатой сторожке, где хранился садовый инвентарь, притихла тётушка Вера. Так совпало, что в сумерках, когда случился разговор двух влюблённых, она раскладывала на хранение пахучие осенние яблоки. Женщина поначалу не услышала парочку, потом постеснялась вспугнуть, а теперь ей и вовсе было неизвестно, как выбраться незамеченной. Поневоле оказавшись в курсе событий, она знала, как помочь Норочке.
На войне в полевом госпитале под Сталинградом Вера отдавала кровь для отважного командира своей разведроты – Лёхи Кудряша, и трижды стала его спасительницей. Но после Победы видеться им не пришлось, лишь по газетам она с ликованием следила за высокой партийной карьерой дорогого сердцу человека. Вера никогда не стремилась появиться в его жизни. А теперь, видно, пришла пора встретиться с Алексеем Петровичем, – решила она и направилась прямиком в Кремль.
Когда важный политический деятель с глубокими серыми глазами понял, кто дожидается его в приёмной, то старательно прокашлялся и стремительно вышел встречать.
Потускневшие глаза его оживились, любуясь каждой чёрточкой постаревшей подруги. Верочка была для него эталоном истины. Как и в молодости, она боролась за справедливость, за жизнь и любовь.
– Сколько у нас несправедливости! Конечно, она – немка, но её предки служили России двести лет, ещё при Петре Первом! И родители были замечательные – оставили дитё на бабку, а сами ушли воевать. Дошли до Берлина, но оба погибли. А мы с Норой соседки. Но мне она, как дочка. Так-то, Лёха. Детей-то своих я не нажила.
– Считай, что Нора Граун уже восстановлена на работе и награждена Почётной грамотой Министерства культуры. Ты лучше расскажи о себе. Сама-то как поживаешь?
– Хорошо поживаю. Работаю. Ноги только гудят к вечеру.
– Значит, так. Оформлю тебе дополнительную пенсию, чтобы ты больше не работала.
– Зачем? Не надо. Может быть, я не хочу выходить из физической формы! Мы же сильные. Мы справимся.
Человек с железной выдержкой прикрыл глаза от волнения, вспомнив, как юная Верочка, тонкая, как веточка, с величайшим трудом вытаскивала его, отяжелевшего крупного мужика, из огромной воронки и тянула на плащ-палатке под адским огнём, по грязным ухабам, а он терял сознание от ран, от боли, и глотал ртом прогорклый воздух войны.
Тогда Вера тоже так приговаривала: «Мы сильные, мы справимся», а сейчас она сидела напротив и замечала у своего командира новое жёсткое выражение с резкими морщинками напряжённого лба.
– Помнишь, Верочка, как называлось то село под Сталинградом? Песчинка, кажется?
– Песчанка. Село Песчанка. Мне снится иногда, что мы с тобой всё ползём и ползём туда, всё цепляемся друг за друга.
Он поцеловал своей спасительнице руку. Она ответно погладила его по широкому лбу, будто хотела стереть что-то нехорошее.
– На старости лет, Верочка, мне думается, что может быть, Бог и вправду существует? Посмотрит со своей высоты на человека, поднимет все его силы и человек становится истинно живым – для себя и для других. Можно назвать это Совестью.
По забытой фронтовой привычке Вера Ивановна похлопала себя по карманам вязаной кофточки, надеясь отыскать «беломорину», но потом вспомнила, что курить уже давненько бросила и перевела свой тёплый взгляд на сосредоточенные, задумчивые глаза седого философа. Ответила ему тихо.
– Я называю это Любовью.
Послесловие
В газетных киосках номер «Советского экрана» с Марлен Дитрих раскупили в течение одного дня! В Париж Нора выслала журнал почтой. Забавным сюрпризом для Марлен оказалась опубликованная фотография Олега Мередина с подписью: «М.Дитрих и К.Паустовский на сцене ЦДЛ». Как необходимо бывает это удивительное свойство человеческого общения: быть далеко друг от друга, но становиться близкими, соприкасаясь в каких-то очень важных эмоциях, в тонких порывах души! Марлен, действительно, по возвращении из Советского Союза прочла все книги Паустовского, переведённые на английский и немецкий языки, и скорбела, когда Нора сообщила о скорой кончине писателя.
Переписку с русской переводчицей Марлен вела до конца своих дней и непременно поздравляла с Днём Победы. Эти открытки 9 мая Нора зачитывала вслух жильцам дома с беломраморными львами. Добродушно-оживлённые соседи отмечали День Победы за большим праздничным столом, который накрывался во дворе, под цветущими яблонями. Такая сложилась традиция. Приглашали фронтовиков, угощались, пели много песен: и «Синий платочек», и «Катюшу»… Ветераны вспоминали фронтовые байки, военные частушки, оставляя самые тяжёлые страницы своей жизни в глубинах памяти, в уголках задумчивых глаз. В этот день тётушка Вера тоже преображалась, надевала солдатскую пилотку и гимнастёрку с рядком сияющих медалей. «Э-э-эх, дороги-и-и! пы-ыль, да ту-ума-а-ан…» – выводила она задушевным голосом. Казалось, в песне высвобождается её душа и летит навстречу приветливо распахнутому миру.
– Вера Ивановна, – обратился однажды к ней Олег, посвящённый в отрывки военной биографии соседки, – расскажите, как вы ходили «языка» брать?
Тётушка Вера, уже полюбившая «шалопая», поправила свою пилотку со звёздочкой и с великолепной невозмутимостью ответила одними глазами в объектив: «Было дело!».
Вокруг героической женщины ветер кружил снегом бело-розовые яблоневые лепестки, и майское солнце тихим золотом освещало выразительное лицо со сдержанной улыбкой, помогая создать очередной фотошедевр человеку с нахальными глазами, или точнее: «с проницательным взглядом фотографа», как сказала бы про Олега его жена Норочка.