Олег БУЛГАКОВ. СТАРШОЙ. Рассказ

 

Олег БУЛГАКОВ

СТАРШОЙ

Рассказ

 

Венька спал чутко, и когда закричали первые петухи, проснулся, но было ещё совсем темно. На всякий случай он глянул на часы – было полчетвёртого, и Венька снова заснул. Когда он второй раз проснулся от петушиного крика, уже светало. Венька встал с кровати, натянул штаны, накинул, не застёгивая, рубашку, отключил будильник, заведённый на без четверти пять, и пошёл к выходу.

В полумраке он едва не налетел на растянувшегося на полу отца. Отец третий день был в запое после того, как проводил жену, Венькину мать, рожать в районную больницу. Не надеясь на отца, мать оставила Веньке на хозяйственные расходы до своего возвращения пять рублей, но отец их пропил в первый же день. Во второй день он нашёл закопанную матерью в огороде на случай родин четверть самогона и пил до тех пор, пока не отключился. Остатки, чуть больше полбанки, Венька затащил на чердак в надежде, что отец протрезвеет и возьмётся за ум, но не тут-то было. К ночи отец проспался, начал искать самогон и, не найдя, разозлился. Сначала он уговаривал Веньку по-хорошему, но терпение быстро иссякло, и он, схватив сына за грудки, стал трясти его так, что Венькина голова моталась, как луковица на стебле, когда с неё отряхивают землю. Венька терпел и не поддавался, но когда отец схватил топор и замахнулся на него, Венька испугался по-настоящему, закрыл голову руками, зажмурился и закричал:

– На потолке!

Потом он слушал, как отец хлебает самогон прямо из банки, и плакал от испуга и обиды. Отец, слезая с чердака, чуть не свалился с лестницы, и Венька мысленно пожелал ему свернуть себе шею, но тот шатающейся походкой ввалился в хату и теперь храпел на полу и постанывал во сне. Едва сдержавшись, чтобы не пнуть лежащего, Венька, с усилием толкнул тяжёлую дверь и, подхватив в сенцах подойник, вышел на двор.

Корова Зорька в сарае стояла смирно и лишь покосилась на Веньку круглым глазом. Венька кинул ей заготовленный загодя пук клевера, уселся сбоку на низкую скамейку и подставил под вымя подойник. Мать перед тем, как доить, мыла Зорьке вымя тёплой водой, но греть воду Веньке было некогда, зато он смазал соски на вымени вазелином из банки, обтёр руки о штаны и осторожно стал тянуть их вниз, сжимая и следя, чтобы тонкие молочные струйки попадали точно в ведро. Ещё надо было внимательно приглядывать за коровой, чтобы та, переступая, не опрокинула подойник. Корова отдавала Веньке молока немного – литров четыре-пять, не больше – не то, что матери. По вечерам Зорьку приходила доить баба Настя, и у неё это получалось тоже лучше, чем у Веньки, но утром ей надо было подоить свою корову перед тем, как выгнать её в стадо, и Веньке надо было справляться самому.

Имя, нездешнее, чудное, Веньке придумал отец. Первое время Венька даже писал его в школе с ошибками, подписывая тетради и дневник, но потом привык. Ребята дразнили его Веником, но всё было лучше, чем Чирей или Упырь, как некоторых.

Как-то мать уже рожала Веньке братика, но братик родился мёртвым, и его даже не успели назвать. Венька запомнил, как он лежал в маленьком гробике, а кожа у него была совсем белая с голубым оттенком. Если бы был брат, размышлял Венька, жизнь была бы веселей. Уж он-то брата всему бы научил, что знал и умел, и всяких мест показал бы несчётно. А теперь, даже если мать снова родит брата, пока он вырастет, Веньке с ним и заниматься будет неинтересно. Так только от всякой деревенской шпаны защищать. Бабки на тех похоронах шептались, что мать родила мертвого ребёнка, потому что отец «дюже пил», а может и потому, что бил её, беременную, и от этого Венька отца невзлюбил ещё сильнее.

Когда молоко перестало цвиркать в ведро, Венька отодвинул подойник от греха подальше в сторону и ловко обвязал его сверху марлей, обтёр тряпкой коровье вымя и уже после этого открыл дверь. Зорька замычала и вышла во двор. Венька метнулся в сени с подойником и вынес во двор ведро воды, перелил воду в грязное «коровье» ведро и стал смотреть, как Зорька пьёт. Зрелище это всегда доставляло Веньке удовольствие: корова будто делала вдох водой, и ведро наполовину пустело, потом ещё в два-три глотка Зорька ведро опорожняла и начинала языком подбирать со дна размокшие корки хлеба и накрошенные загодя дольки яблок, огурцов, кукурузных початков. Огурцы почему-то нравились Зорьке больше всего, и Венька, когда их ел, срезал, как говорили в селе, «по-городскому» с них кожуру и складывал в «коровье» ведро.

Шум стада приближался. Щёлкали кнуты, мычали коровы, пастухи костерили их последними словами, отгоняя от огородов. Венька снял с ворот деревянный засов и стал раздвигать провисшие, приминающие росную траву створки. Когда проём показался ему достаточным, он взял стоявшую у ворот хворостину, чтобы выгнать Зорьку, но та сама устремилась к стаду, едва не отдавив Веньке ногу копытом.

Теперь надо было выгнать и привязать Мишку. Зорька отелилась Мишкой в феврале, и тот теперь вырос уже настолько, что Венька едва с ним справлялся, а потому побаивался. Нрав у Мишки был дурной: то он упирался, не желая двигаться с места, и даже два-три удара хворостиной по ляжкам не давали результата, то рвался так, что Венька, упираясь пятками, скользил по траве, держась изо всех сил за цепь, как спортсмен на водных лыжах в однажды увиденной телевизионной передаче. Иногда Мишке хотелось поиграться: он наклонял голову и пытался поддеть Веньку своими едва прорезавшимися рожками или, улучив момент, когда тот ослабит внимание, пихал его лбом в бок, а то и вовсе норовил на него напрыгнуть. Всякий раз Веньке удавалось увернуться или отскочить, но однажды Мишка сбил-таки его на землю, вот тогда и пришлось натерпеться страху. Потом, играя с телком, Венька сообразил, что тот к нему лежачему сразу теряет интерес, поэтому в случае чего сам валился на траву и откатывался, чтобы Мишка ненароком на него не наступил.

Венька, выйдя со двора, огляделся, присматривая место. До выгона было далеко, поэтому Мишку привязывали перед домом. Почти везде трава была Мишкой выедена и вытоптана, и только у самой дороги сочно зеленела нетронутая полоска. На пару дней её должно было хватить, а дальше пришлось бы для Мишки где-то траву подкашивать и носить мешками, но, как надеялся Венька, отец к тому времени должен был уже пропиться. У Веньки была своя коса – «семёрка» на коротком, под рост, косовище, но он боялся, что взрослые дядьки будут гонять его с лужков, якобы уже ими занятых, и отбирать скошенную траву.

Застегнув карабин с цепью на кольце Мишкиного ошейника, Венька дёрнул цепь на себя, в направлении открытой двери сарая, но Мишка даже не пошевелился. Тогда Венька взял валявшийся у порога подвявший кукурузный початок и сунул телку в нос. Мишка потянулся к початку и Венька, пятясь, вывел его на двор. Там початок Мишке пришлось отдать, и пока телок им лакомился, Венька подобрал с земли штырь, тяжёлый молоток и хворостину. Едва телок поднял голову, Венька несильно замахнулся на него хворостиной, и Мишка, слегка отпрянув в сторону, пошёл, волоча за собой цепь, к воротам. Пригнать телка к нужному месту в этот раз не составило большого труда, и, кажется, Венька догадался, почему: утром, если телка не поить, он вял и податлив. Забив штырь в кольцо, Венька вынес Мишке ведро воды. Тот так кинулся навстречу, что едва не выдернул штырь, пил жадно и опрокинул ведро, разлив половину. Пришлось Веньке нести телку воду заново и надеяться, что вечером вдвоём с бабкой Настей им будет справляться с телком проще.

Край солнца уже выглянул из-за горизонта, петух в курятнике завозился и хрипло прокукарекал. Венька отсыпал из закрома четверть ведра пшеницы, рассыпал зерно по двум сколоченным из толстых досок, чтобы куры их не опрокидывали, коробкам, налил воды в половину разрезанной вдоль покрышки от грузовика и отвернул щеколду на двери курятника. Куры ещё дремали на насесте, только петух, повернув голову набок, недобро зыркнул на Веньку. Оставив дверь открытой, Венька вернулся в сенцы и, процеживая молоко через марлю, слил его из подойника в трёхлитровую банку, а остатки разлил в три большие кружки. Две кружки он накрыл марлей, а третью выпил, не отрываясь. Парное молоко Венька любил, но ещё больше любил простоквашу-кислушку, особенно с блинцами. Кислушки в чулане накопилось уже две полных банки, но Венька знал, что когда отец прекратит пить, то кроме кислушки и хлеба дня два ничем питаться не сможет, и поэтому берёг её на момент отцова протрезвления. Трёхлитровую банку молока он оставил для сдачи молоканщику деду Филиппу, который объезжал дворы ближе к обеду и принимал только «утрешник» – молоко утренней дойки, чтобы оно не скислось, пока он довезёт свои бидоны до колхозного молокоблока на одной из ферм. На всякий случай Венька достал из колодца неполное ведро холодной воды и поставил в него банку с молоком.

Хитрюга Дружок – пёс бурой масти, до этого дремавший вполглаза в конуре, вылез в предвкушении завтрака, позвякивая цепью, потянулся и завилял хвостом. Венька вылил ему кружку молока в мятую алюминиевую миску, пёс молоко моментально вылакал и вопросительно уставился на Веньку.

– Потом хлеба тебе вынесу, – пообещал Венька.

Дружок понимающе вильнул хвостом и принялся выгрызать блох. Пса на ночь отвязывали и отпускали побегать, но неделю назад сосед, дядька Митроха, нашёл у себя в огороде задушенную курицу и, как ему Венькина мать ни доказывала, что Дружок прибегает во двор ещё затемно, когда кур ещё не выпускают, пригрозился кобеля истребить. Поэтому неделю Дружок сидел на привязи и сильно тосковал по ночной воле.

Половину третьей кружки Венька вылил в кошачью миску, а оставшуюся половину приберёг на завтрак. Кошка, учуяв молоко, слезла с чердака, где караулила мышей. Бока у неё раздулись и отвисли – значит, должна уже была скоро окотиться. Мать котят обычно топила в ведре, запирая кошку в хате, где та, сама не своя, металась по углам, вскакивала на узкие подоконники, ударяясь о стёкла, и орала под дверью, просясь наружу. Венька на тот момент уходил куда-нибудь подальше от дома, на улицу. Котят ему было жалко, но он понимал, что если их не извести сразу, то потом будет ещё жальче, а разводить кошачье племя не было никакой надобности. Больше всего Венька боялся, что мать как-нибудь заставит его топить котят, а у него уж точно на это дело не хватит духа, и мать ослушаться тоже нельзя.

Теперь можно было немного подремать, но возвращаться в хату к пьяному отцу не хотелось, и Венька примостился на верстаке в мастерской, подстелив старую фуфайку.

Во сне ему приснилось, что мать с отцом купили ему велосипед, и он едет на нём в школу в костюме и белой рубашке, а ребята с улицы бегут следом и завидуют. Он прибавил хода, но пацаны не отставали и что-то кричали вслед, только слов невозможно было разобрать, а когда он стал вслушиваться, то вместо слов до него донеслось хрюканье. От неожиданности Венька вздрогнул, открыл глаза и проснулся. В сарае напротив, повизгивая, хрюкали поросята Манька и Борька. Венька подумал, что за эти три дня их как следует не кормили, и устыдился. Чтобы поросята заморили червячка, он слазил в погреб и достал оттуда два больших сахарных бурака, настрогал их мелко ножиком в ведро, сыпанул туда же пригоршню муки и размешал.

 Пока поросята ели болтушку, Венька натаскал рубленого хвороста и затопил летнюю печку. Печка каждую весну разваливалась, и отец перекладывал её заново, грозясь построить времянку. Когда дрова разгорелись, Венька поставил на плиту чугун, налил в него воды чуть больше половины и засыпал четыре пригоршни смолотой на крупорушке пшеницы, потом подумал и сыпанул ещё горсть. Чтобы смолоть зерно на муку, его возили на вальцовку в соседний колхоз, а в Венькином селе мельница только рушила зерно на крупу, размалывая его в мелкую сечку.

Тут Венька вспомнил про наседку, точнее, про то, что забыл её выпустить. Он метнулся к коровнику, где наседка с цыплятами сидела в отгороженном углу. Наседка недовольно квохтала, но, увидев свободный проход, не поспешила выскочить, как любая другая курица, а степенно просунула голову наружу, покрутила ей, оглядываясь, всё время квохтаньем сдерживая выводок, и, только убедившись, что опасности нет, подала сигнал цыплятам. Те, не мешкая, толкаясь, устремились во двор, обтекая наседку с обеих сторон, неловко сваливаясь с порожка. В этом году наседка вывела цыплят поздно, и они только-только успели опериться. Мать даже не стала их метить зелёнкой, чтобы не спутать с соседскими, потому что таких маленьких цыплят не было на всей улице.

Венька едва успел накормить кашей Маньку с Борькой, плюхнуть неполную пригоршню, которую выскреб со дна чугуна, в миску Дружку и посыпать цыплятам пшена, как подъехал дед Филипп. Он придирчиво оглядел банку с молоком и подозрительно заметил:

– Чтой-то холодное молоко. Не из погреба?

– Из ведра, – пояснил Венька. – В воду поставил – мало ли что.

Дед Филипп настороженно прищурился.

– Телега, к примеру, у тебя сломается, или сам ты заболеешь, – продолжил мысль Венька. – А молоку что – скисаться?

Дед погрозил пальцем:

– Не балуй мне!

И вылил молоко в алюминиевый сорокалитровый бидон.

Глядя, как льётся молоко, Венька вспомнил, что так и не позавтракал, и сразу так захотел есть, что скрутило живот. Осторожно, стараясь не разбудить отца, он зашел в хату, нашёл полбуханки хлеба и так же тихо вышел. Прихватив полкружки молока, Венька прошёл через двор в сад, где под яблоней у него был сооружён курень. В курене он частенько пересиживал жару и иногда спал ночью, если в хате было душно. Сейчас курень был наполовину разорён, все подстилки валялись снаружи – видно, отец искал здесь спрятанный матерью самогон, но Венькины припасы – спички, коробок с солью, баночка с рыболовными крючками и грузилами – остались целы. Венька подобрал с земли ножик, который он прятал под подстилку, и отрезал им ломоть хлеба в палец толщиной. Хлеб он запивал молоком, маленькими глотками, вприкуску с зелёным луком, который рос в нескольких шагах на грядке. Лук Веньке не нравился, но он видел, что его едят взрослые, макая в соль, и поэтому считал, что от лука есть польза. Лук с солью был ещё более невкусным, чем без соли, поэтому Венька тыкал надкушенным кончиком лукового стебля в соль лишь изредка и несильно. Не наевшись, он сорвал с колких плетей пару тёплых от солнца огурцов и съел их с солью и с хлебом. На ум пришло, как отец рассказывал, как он в детстве с дружками воровал ночами огурцы на чужих огородах: в темноте огурцов не видно, поэтому мальчишки ложились на грядки и перекатывались, как скалка. Только под бок попало что-то твёрдое – вот он, огурец, рви его!

Оставшуюся четвертушку буханки Венька хотел спрятать в курене, но поостерёгся, что тут её могут склевать куры или съесть кошка, поэтому отнёс хлеб в хату и заодно проведал отца. Тот сидел за столом на табурете и бестолково крутил по сторонам кудлатой головой. Увидев Веньку, отец уставился на него и стал пристально разглядывать, как будто видел впервые, а потом с усилием спросил:

– Где… банка? Я помню, …оставалось.

Венька молча ткнул пальцем в угол, где стояла почти порожняя четверть, и вышел, прихватив с собой подушку, потому что собрался ночевать в курене.

– Ты куда это? – промычал ему вслед отец.

– На кудыкину гору! – огрызнулся Венька уже за закрытой дверью.

Слёзы обиды вновь навернулись на глаза, к горлу подкатил комок. Чтобы не загоревать, Венька отвлёкся делом: налил Дружку в миску воды, высыпал курам пригоршню зерна и пошёл собирать яйца. В курятнике позади насеста было устроено несколько куриных гнёзд наподобие скворечника, только без передней стенки. Такие же гнёзда были в коровнике и свинарнике, которые целый день стояли открытыми. Из гнёзд Венька достал десяток яиц, два были совсем тёплыми. Но некоторые курицы неслись в своих, только одним им да Веньке ведомым, укромных местах во дворе, в палисаднике, в саду, обычно у сараев, плетня или забора в углублениях, ими же и выкопанными, или в зарослях травы. Венька складывал яйца в узел, а оттуда – в посылочный ящик, где их лежало уже не меньше полусотни. Он уже нёс последних три яйца в чулан, где стоял ящик, когда его окликнула из-за забора тётка Маришка.

Тётка Маришка жила на краю улицы, и скупала у соседей яйца, молоко, сезонные ягоды, и возила их продавать на станцию: яйца и молоко на рынок, а ягоды, разложенные по бумажным кулёчкам, к поездам. Даже если часть товара не продавалась или портилась, тётка Маришка в накладе не оставалась. Яйца она покупала клетками по тридцать штук и за клетку платила по два рубля, а если яйца были крупные – то по два пятьдесят. За трехлитровую банку молока давала полтора рубля. На рынке яйца шли уже по полтора рубля десяток, мелкие – по рубль двадцать, литр молока – по рублю. Ездила тётка Маришка на станцию по воскресеньям, поэтому навар у неё с учётом расходов на дорогу был небольшой, но стабильный, в колхозе она не работала уже лет десять. Бабы за глаза называли её тунеядкой и паразиткой, но излишки продуктов тётке Маришке носили исправно.

– Что ж, Венечкя-а, насобирал яичек от курочек? – нараспев вкрадчивым голосом поинтересовалась тётка Маришка.

– Насобирал, – буркнул Венька.

– Лишних три десятка не будет?

После того, как отец пропил оставленные матерью пять рублей, деньги Веньке были ох как нужны. Когда ещё мать из больницы вернётся, а дома ни копейки.

– Может, и пять десятков наберётся, – прикинул вслух Венька.

– Видать, куры хорошо несутся, – предположила тётка Маришка.

Про тётку Маришку говорили, что она завидущая и глазливая – если что у кого похвалит, так тому и пропасть. К примеру, скажет, что молоко жирное, так или корова заболеет, или молоко будет быстро скисаться неизвестно отчего.

– Неважно несутся, – то ли возразил, то ли пожаловался Венька.

Он вынес из сеней фанерный ящик с яйцами и поставил на траву перед тёткой Маришкой. Та стала яйца складывать в картонные клетки, жёлтые и белые отдельно, разглядывая, не битые ли. Некоторые яйца Тётка Маришка трясла возле уха, приговаривая:

– Не болтушка? Видать, давнишнее, несвежее. Куры-то, говоришь, плохо несутся…

Венька уже был не рад, что сказал неправду, но лишь терпеливо следил за тем, чтобы тётка Маришка его не обсчитала.

Та, перебрав все яйца, отложила себе пятьдесят штук и заявила:

– Ну, три рубля – и не торгуюсь даже!

– Э! – возмутился Венька. – Если даже по семь копеек штука, то и тогда три пятьдесят получится. В городе, в магазине яйца по рубль тридцать десяток, между прочим.

– Это ты откуда знаешь? – удивилась тётка Маришка.

– В школе задачу решали по математике, из учебника.

– Ох, грамотеи все стали! – всплеснула руками тётка Маришка. – Прирекаться научились со старыми… Да тут из энтих яиц половина давних. И скорлупа тонкая – боюсь, побьются по дороге. Ну, ладно, ещё двадцать копеек накину. Пойдёт?

Венька помотал головой:

– За три пятьдесят.

– А чеснок у вас ещё не вырос? Накопай мне с десяток головок, тогда и поладим.

В чесноке Венька особой ценности не видел, поэтому чуть ли не бегом отнёс в сени коробку с остатком яиц и метнулся в огород.

– Мелковат, мелковат, – поджав губы, покачала головой тётка Маришка, перебирая головки чеснока.

– Крупнее не было, – потупился Венька. – И так выбрал, какой поболе.

– Ну, ладно, – вздохнула тётка Маришка, доставая кошелёк, и отсчитала Веньке три смятые рублёвые бумажки и полтинник разнокалиберной мелочью.

Венька, просияв, торопливо пересчитал деньги и засунул их в карман. В палисаднике послышалось приближающееся прерывистое квохтание наседки.

– Этот год цыплята у вас поздние, – заметила тётка Маришка, вставая с дубка, толстого бревна-скамьи.

– Ага, – кивнул головой Венька. – Мать думала, что наседка уже и не сядет.

– А парсята как? – поинтересовалась тётка Маришка.

Венька напрягся, как у доски на уроке:

– Что-то едят плохо, не растут совсем.

– Вырастут, – вздохнула тётка. – Телок, вон, какой уже большой.

Венька похолодел.

– А молоко в колхоз сдаёте? – перевела разговор тётка Маришка.

– В колхоз, – подтвердил Венька.

– По три литра?

– По три.

– Дёшево принимают, – посочувствовала тётка. – Молоко у вашей коровы хорошее, сладкое. Жалко задёшево отдавать. Я бы по рупь пятьдесят банку забирала, кажный день.

– В колхозе за молоко отаву выписывают, – недобро покосился на неё Венька. – И комбикорм.

– Так задаром, что ли, выписывают? – ехидно прищурилась тётка Маришка.

– Я почём знаю? Раз сдаём в колхоз, значит, так нам надо.

– Ну, и хорошо, – примирительным тоном сказала тётка Маришка и, уже отойдя, спросила: – Отец-то пьё?

Венька кивнул.

– Дюже?

Венька вздохнул и кивнул снова.

– Не то очуманел? Ох, мучается с ним Клавка! – вполголоса запричитала тётка Маришка, удаляясь. – Извелась, согнулась, как былка. А какая девка была – огонь! А песни как играла…

Едва она отошла подальше, Венька схватил стоящее во дворе на солнце ведро с водой и понёс поить телка. Пока Мишка пил, Венька потрогал его шею. Наощупь шея показалась теплее обычного, и Венька не на шутку встревожился, что телка сглазила тётка Маришка. Отнеся ведро, он проверил, лежат ли в комоде стеклянные, запечатанные наглухо баночки с порошком пенициллина, и, найдя их на месте, слегка успокоился, и решил подождать до вечера: если Мишка будет такой же горячий, то надо будет развести пенициллин в воде или как-то по-другому скормить его телку.

Отец снова спал, теперь уже на кровати. Мухи кружились над ним, садились на лицо, руки, но он даже не шевелился, и Венька решил проверить, жив ли отец. Подходя, он не испытывал ни страха, ни жалости, а убедившись, что отец дышит, лишь перевёл дух.

Подошло время обедать. Венька выпил два сырых яйца, посолив и размешав желтки спичкой, доел хлеб с мелким молодым чесноком и выпил две кружки прохладного молока, за которым слазил в погреб. Вспомнив, что он обещал Дружку хлеба, Венька расстроился, что не сдержал слово, и налил в собачью миску молока. Дружок, разморённый жарой, лениво лакнул пару раз и залез назад в будку.

– Обиделся, – решил Венька.

Он плеснул молока кошке, опустил банку в погреб, взял сумку и пошел в магазин.

У магазина стояла хлебовозка, высокий усатый дядька споро вынимал из будки лотки с буханками и заносил через заднюю дверь в магазин, а оттуда выносил пустые лотки и ставил их на место. Обеденный перерыв уже закончился, но из-за приемки хлеба продавщица магазин не открывала. На улице собралась очередь, человек пятнадцать, и Венька молчком пристроился сзади.

– За мной ещё Варюха Тимочкина занимала, – предупредила Веньку стоявшая перед ним женщина.

– Кто последний? – услышал Венька знакомый голос и, вздрогнув, обернулся.

Перед ним стояла его учительница, Ольга Васильевна. Учительница была приезжей, по распределению из института. Жила она в учительском «финском» домике рядом со школой, деля квартиру с учительницей музыки. Ольга Васильевна преподавала русский язык и литературу и была у Веньки классной руководительницей. Всех учителей Венька делил на добрых и злых. Ольга Васильевна по Венькиным понятиям была доброй: без дела не повышала голос, не орала, не ломала о парты указки и карандаши, не рвала ученические тетрадки и не швыряла их обрывки на пол. Правда, на «двойки» Ольга Васильевна не скупилась и замечания в дневник писать не ленилась, но Венькина мать очень её уважала, старалась родительские собрания не пропускать, и сыну приказывала учительницу слушаться и на уроках не дурить, а то учительница разобидится и уедет назад в город, а школьники будут, как год назад, по одним книжкам учиться. Как было год назад, Венька не знал, потому что учился тогда в третьем классе, и все уроки, кроме музыки и физкультуры, у них вела неутомимая пенсионерка Ираида Петровна, или «баба Ира», как её называли молодые учителя за её преклонный возраст, но матери верил.

– Что же, ты, Веня, не здороваешься? – улыбнулась, глядя на Венькино смущение, учительница.

– Здравствуйте, – торопливо сказал Венька и засмущался ещё больше, потому что это «здравствуйте» получилось у него вовсе не приветливо, а скорее даже сердито.

– За хлебом стоишь?

– Угу, – кивнул Венька, окончательно потерявший дар речи.

– Давно?

– Только подошёл.

– Не знаешь, магазин скоро откроется?

– Должно, скоро, – потупившись, буркнул Венька куда-то в сторону.

– Что-то, Веня, ты сегодня не слишком разговорчив, – посетовала Ольга Васильевна.

Венька покраснел до кончиков ушей и окончательно впал в оторопь.

– Видать, стесняется, – заступились за Веньку стоявшие перед ним в очереди бабы. – Растерялся. Должно, переживает: мать в больницу рожать повезли.

– Ой! – теперь засмущалась уже Ольга Васильевна. – И кого ты хочешь, братика или сестричку?

– Нехай бы мамка поскорей вернулась, а кто там родится – без разницы, – рассудительно произнёс Венька. И добавил: – Лишь бы дитё здравое было.

Очередь притихла. Кто-то из баб перекрестился.

– А то у всех в твоём классе есть братья и сёстры, а у тебя нет, – продолжала, не уловив переменившегося в очереди настроения, учительница. – Прямо, непорядок какой-то. А коляску для маленького купили уже?

Что точно имела в виду учительница, Веньке можно было только догадываться. То, в чём детей вывозили на улицу, например, в медпункт, называлось в селе телегой или тележкой, в облегчённом, прогулочном, варианте – каталкой, а по новой моде, с большими колёсами и высоким подвесом – шарабаном. Коляской же, или колёсиком, реже – самокатом, назывался обод от велосипедного колеса без спиц, который с помощью палочки с торчащим в сторону отростком на конце можно было катить по дороге – наперегонки или кто дольше не заронится. И вообще, Ольге Васильевне он иногда удивлялся: год уже в деревне живёт, а всё никак по-людски говорить не выучится.

– Дык, сейчас энта коляска дитю не больно-то нужна, – ответил за Веньку куривший в сторонке мужик.

Чей он, Венька толком не помнил, знал только, что живёт этот мужик возле кладбища, зовут его Иваном, и жена его приходится Венькиному отцу какой-то дальней-предальней роднёй. Иван поплевал на окурок, зажатый жёлтыми от табака пальцами с толстыми, грубо обрезанными ногтями и поинтересовался у Веньки в пояснение своих слов:

– Люльку-то отец достал с чердака?

– Ага, – соврал Венька, припоминая, что люлька, вытесанная из целого чурбака, и впрямь недавно попадалась ему на глаза где-то в углу чердака.

– Вот, подвесит отец люльку на крюк, – показал Иван рукой над головой, – и будет дитё покачиваться.

– А на улицу, на свежий воздух как же? – не поняла Ольга Васильевна.

– А если кто дитя сглазит? – посмотрел на неё, как на неразумное дитя, Иван. – Сорок дён никто чужие ребятёнка видеть не моги!

Старухи в очереди одобрительно закивали, бабы переглянулись.

– Домострой какой-то, – пробормотала учительница. – Вы ещё скажите, что младенцев связывать полезно.

– А как же! – радостно встряла подошедшая в конец очереди конопатая тётка. – Без свивальника никак! Чтобы дитё сам себя не окарябал, чтобы ножки были пряменькие, чтобы спокойней был.

– Что вы! – заспорила Ольга Васильевна. – Давно уже медициной доказан вред тугого пеленания…

– Всё бы вам, городским да учёным, медицина! – не унималась конопатая. – Пилюльки да уколы, а здоровья никакого. Вон какая худая от своей медицины.

– Я не худая, – смутилась учительница. – У меня нормальное телосложение.

– Где ж это нормальное! – всплеснула руками тётка. – Лопатки торчат, руки тонкие, как у дитёнка. Что скотина, что человек – если худает, значит, заболел. А то ещё, я читала, девки и бабы голодом себя морят, фигуру соблюдают. И-эх! Девка гладкая должна быть, а то замуж не возьмут, погребуют.

Учительница, уже сделав вдох, чтобы ответить, на короткое время задумалась, что сказать и какими словами, чтобы никого не обидеть. Воспользовавшись её замешательством, конопатая тётка повернулась к очереди и с торжествующим видом упёрла руки в бока: мол, городскую да учёную за пояс заткнула. Но на неё уже никто даже не обратил внимания, потому что в этот момент дверь магазина распахнулась, и очередь устремилась внутрь.

– По пять буханок в одни руки! – объявила продавщица.

– Я могу три взять на твою долю, – доверительно вполголоса сказала, наклонившись к Веньке, Ольга Васильевна. – Нам с Галиной Леонидовной и двух буханок за глаза, пока не зачерствеют.

– Спасибо, – просиял Венька и снова покраснел от смущения.

Пять буханок было как раз на рубль, без сдачи. Ещё Венька хотел купить полкило пряников, а на остальное – каких-нибудь конфет, грамм триста точно получилось бы. Теперь же от пряников надо было отказываться, зато пару буханок свежего хлеба можно было бы уступить бабе Насте, когда она придёт вечером доить корову – вот обрадуется!

 Раньше Венька копил деньги – когда кто-нибудь из взрослых дарил на праздник, или найденные, или выигранные в «трясучку» в школе – и складывал их в жестяную круглую банку из-под леденцов. Когда мелочью набирался рубль, Венька нёс деньги к матери, и та меняла мелочь на бумажную денежку. Так Венька набрал больше трёх с половиной рублей, а потом отец, жаждавший опохмелиться, разыскал Венькин тайник и купил три бутылки вина. С тех пор Венька все деньги тратил без остатка, потому что от отца ничего спрятать было невозможно, особенно, когда ему сильно надо выпить.

Восемь буханок в сумку не поместились, и Венька две буханки нёс, прижав к туловищу рукой, а переполненная сумка почти тащилась по земле.

– С добычей домой идешь? – окликнула его, обгоняя на велосипеде, почтальонка, тётка Пелагея, или Палашка, как звали её за глаза.

Венька промолчал, притискивая к себе норовящие вывалиться буханки. Тётка Пелагея замедлила ход:

– Подмогнула бы тебе, да у самой сумка ещё не начатая. Отец ещё не прочухался?

Венька мотнул головой.

– Ну, порадуй его. Бабка твоя, Настя, сегодня на почту приходила, звонила в больницу. Дочку мать твоя, Клавдия, родила. Всё вроде хорошо, и в четверг должны выписать. Понял, что сказать отцу? Пусть с машиной договаривается и в четверг за матерью едет. Выписка у них с обеда. Так что, с сестрёнкой тебя!

Обрадованный, Венька зашагал быстрее. Несколько раз он останавливался, перекладывая сумку и хлеб, который в неё не поместился, из руки в руку. Мишка, учуяв хлеб, рванулся к Веньке, натянув цепь до предела, и требовательно замычал. Выглядел телок вполне здоровым – значит, тётка Маришка его не сглазила. Венька отломил ему горбушку:

– На, пожри, пока я добрый! Скоро мамка приедет, полегче нам станет. Сестра у меня родилась, ещё не знаю, как назвали. Ближе к зиме тебя зарежем, мясо продадим, сестре шарабан купим, как в городе, а мне новый портфель, и может ещё на коньки останется. Зря я, что ли, с тобой бьюсь?

Бабка Настя, к Венькиному удивлению, уже пришла к ним и гремела кастрюлями на кухне.

– Ох, Веня-а-а! – закачала она головой, увидев внука. – Радость у нас какая-а-а!

– Знаю, – перебил её Венька. – Мне почтальонка сказала, тётка Палашка. Надо в четверг за матерью в больницу ехать, с обеда выписка. А тебе, вон, хлеба купил мягкого, час назад только привезли.

– Ой, спасибо! – расцеловала отворачивающегося Веньку баба Настя. – И в кого ж ты такой разумный!

– А то не в кого? – подал голос отец.

Он сидел за столом, то и дело поправляя пятернёй кудлатые волосы и глядя на мир весёлым осоловелым взглядом. Перед ним стояла наполовину опорожнённая банка простокваши, и валялась скорлупа от двух выпитых яиц.

– Дай-ка хлебушка! – протянул отец руку к сумке, которую Венька поставил на пол.

Пальцы его тряслись, и отец, заметив это, отдёрнул руку:

– Опохмелиться надо. Мать, принеси, а?

– Щас! – сердито всплеснула руками баба Настя. – Об деле надо думать, а не глотать!

– Я – ни-ни! – заверил отец. – Стакан – и всё. Душа меру знает.

– Кашу будешь? – спросила баба Настя у Веньки. – Пшённая, молочная.

Венька кивнул, глотая слюну.

Баба Настя положила в кашу кусок топлёного масла, но оно не успело растаять, как Венька уже подчищал с тарелки остатки. Баба Настя вздохнула и выдала Веньке добавку.

– На завтра оставь, – приказала она.

Венька запил кашу кружкой молока и сыто рыгнул.

– На здоровье, – сказала баба Настя. – Видать, наелся.

– Спасибо, – встал из-за стола Венька, увёртываясь от пятерни, которой отец в порыве родительской нежности норовил потрепать сына за волосы.

– Как думаешь сестру назвать? – поинтересовалась баба Настя.

– Не знаю, – пожал плечами Венька. – Можно Олей, к примеру.

– Можно, – согласилась бабушка. – Что ещё мать скажет?

– Настей назову! – заявил отец. – В честь тебя. Анастасией!

– Ты бы ещё какой-нибудь Дашкой назвал, – усмехнулась баба Настя. – Или Шурочкой. От жизни отстал. Тогда такие имена были в моде, сейчас другие: Лены, Тани, Натальи, Ларисы…

– Ольги, – подсказал Венька.

Баба Настя засмеялась:

– А что? Так вот и приживётся имечко!

– Принесёшь опохмелиться или нет? – снова пристал отец к бабе Насте.

– Корову сперва подою, – отрезала та.

– Долго ждать, – скривился отец. – Веньке скажи, где – он принесёт.

– Угомонись! – прикрикнула на него баба Настя. – А то передумаю.

– А я дом подожгу, – пригрозил отец. – А что – я такой!

– Жги! – не моргнула глазом баба Настя. – Только изнутри поджигай – одним дураком на свете меньше будет.

– И не жалко сына родного? – изобразил удивление отец.

– Не обижал он тебя? – повернулась к внуку баба Настя.

Венька, выкладывая хлеб, вспомнил, как отец замахивался на него топором, и ничего не ответил.

– Я? – встрял отец. – Никогда! Чтоб я сына родного пальцем тронул? Он же теперь у меня кто? Старшой!

Отец выразительно воздел указательный палец к потолку. Венька недобро покосился на него исподлобья, отломил от начатой буханки, сколько поместилось в руку, и вышел во двор. Дружок, увидев его, привстал на задние лапы и, удерживая равновесие с помощью натянутой цепи, завилял хвостом.

– На! – кинул ему кусок хлеба Венька. – И не балуй мне тут. Я теперь старшой, как-никак.

От этих слов ему стало смешно, и, развеселившись, он повозился с псом, дождавшись, когда тот судорожными глотками справится с застрявшим в горле хлебом.

– Отпущу сегодня тебя на ночь побегать! – сказал он Дружку заговорщическим тоном.

Тот, словно поняв сказанное, радостно закрутился на месте, запутывая цепь.

– Руки помой! – сказала баба Настя внуку, когда тот вернулся в хату. – За кобеля брался. И теперь чаще мой руки – малышок в доме. Кипятильник бы надо новый купить, чтобы воду греть, а то этот вот-вот сгорит. Дверь ещё надо марлей занавесить, чтобы мухи не летели…

Венька кивнул, но мыть руки не стал, а полез на чердак. Люлька оказалась тяжелей, чем он рассчитывал, поэтому Венька сначала спустил её по лестнице на верёвке, а потом слез сам.

– Пыли, пыли-то сколько! – засокрушалась баба Настя, увидев, как Венька перетаскивает люльку через порог. – Дай-ка, вытру. А вешать кто будет?

– Я и повешу, – заверил Венька.

– Ой-ли? – скептически вздохнула баба Настя.

Венька ничего не ответил, а вышел на крыльцо. Дневной зной понемногу спадал, солнце пригревало не так жарко. Венька посмотрел на дорогу и представил, как по ней подъедет к дому, к самому крыльцу грузовик, и из кабины вылезет мать, а ей следом подадут в руки свёрток из одеяла, перевязанного капроновой лентой. И его сестрёнка Оля с красным личиком будет спать или, наоборот, громко кричать, и все, кто придёт, станут умиляться и гадать, на кого из родни девочка похожа, и только он, Венька, будет точно знать, что Оля похожа на него – на кого же ещё ей быть похожей, и с этого момента для него начнётся немного другая жизнь – может, даже трудней, чем раньше, но уж точно радостней.