Елена СЕВРЮГИНА. МОЛЬБА ВО ВНУТРЕННЕЕ НЕБО. Поэзия Александра Баженова

 

Елена СЕВРЮГИНА

МОЛЬБА ВО ВНУТРЕННЕЕ НЕБО

Поэзия Александра Баженова

 

Книга Александра Баженова воспринимается как редкий музейный экспонат. Весь состав поэтических текстов, представленных на суд читателя, – своеобразная инсталляция ушедших в прошлое эпох. Автор явно пришел к нам не из этого века – как будто никогда и не жил в наше время с его повышенными скоростями, тревогами и катаклизмами. Ему гораздо ближе девятнадцатое столетие или, возможно, самое начало двадцатого.

Это кажется удивительным и практически невозможным. И все же перед нами универсальная, свободная от постоянно меняющихся примесей современности среда, где царят тишина и размеренность, спокойствие и неторопливость, так располагающие к размышлениям о высоких материях. Здесь слышен цокот лошадиных копыт по булыжным мостовым, окрик ямщика. Здесь сквозь шум оживленных улиц иногда прорываются голоса Пушкина и Лермонтова, Есенина и Блока.

Сам лирический герой книги кажется мечтательным, восторженным юношей, погруженным в мир литературы, размышляющим о вечных вопросах бытия и пребывающим в поиске истины. Его речь слегка старомодна, возвышенна, высокопарна. Архаической лексике здесь явно отдается предпочтение. Да и весь строй речи явно нетипичен для наших дней: «бытие ускользает во мрак», «в юдоли вырваться», «Отечества сыны», «пламень сердца», «десница», «ошуюю и одесную», «Господни очи»… Многие ли современные авторы могут «похвастаться» таким устаревшим, как будто уже неактуальным слогом и образом мыслей? И насколько он оправдан в наши дни?

Но совершенно очевидно, что для автора это вполне осознанный выбор, глубокое и неистребимое желание «войти в архивной памяти сады» и воссоздать архетип – некий языковой эталон прошлого на новый лад.

При желании Александр Баженов мог бы писать намного современнее: в его стихах ощутимы следы модернистской поэтики, склонность к интертексту и словесной игре. Например, один из его излюбленных современных приемов – буквализация метафоры, замена её иносказательного смысла прямым толкованием:

Сойду я с ума неманерно

По лестнице, по винтовой,

Ритмической, а не карьерной,

Строфической – не бытовой…

Или вот еще интересная строка: «дойти до ручки, чтобы окунуть её в чернила ночи безобидной»… Да и широта кругозора лирического героя вполне впечатляет – его  культурные поиски отнюдь не ограничиваются конкретным временем или эпохой. Он способен ощутить, как в нем умирают Карамазов, Базаров, Обломов, но при этом не понаслышке знает, что такое «голод Гамсуна», «тошнота Жан-Поля», «скрипка Цанна».

Не случайно книга называется «Безвременье», хотя более точным для неё было бы название «Вневременье». Автор вездесущ – он, подобно Пастернаку, способен одновременно «с Байроном курить и пить с Эдгаром По». Но в конечном итоге, минуя на своем пути все эпохи и цивилизации, он устремляется к старине, к глубокой языческой древности, хранящей истоки исконной русской речи:

Мне бы тришкин кафтан не залатывать,

На шемякин бы суд не ходить,

Не гадать ничего, а угадывать,

По теченью житейскому плыть…

Обращаясь к этим истокам, автор хочет сберечь чистоту и первозданность языка, еще не оскверненного англицизмами, галлицизмами и прочим иноязычным шлаком. Так автор чувствует и видит, и продолжает пребывать в русле традиции в поисках своего священного языкового Грааля, оставшегося разве что в древних, давно уже покрытых пылью времен фолиантах. Некоторая старомодность стиля книги Александра Баженова на этом фоне кажется скорее достоинством, чем недостатком. Сыпать оригинальными словечками и поражать читательское воображение отстраненной, причудливой речью сейчас может практически каждый. А вот так откровенно признаться в своем пристрастии к старине, так сознательно предпочесть славянскую велеречивость нынешней скорописи мало кто сумеет. Возможно, в этом и заключается подлинная самобытность автора, который стоит и молится в свое «внутреннее небо», оставаясь преданным своему внутреннему голосу.

Словарь – незаменимый инвентарь,

Когда снежинка вложена в эпитет,

Когда ветра́ отсеивают хмарь,

И я пишу о том, что сердце видит…

Душою ощущаю архетип:

Шуршат славянской древности архивы,

Спускается зима на ветви лип,

И все штрихи написанного живы.