Анатолий АНДРЕЕВ 
Анатолий АНДРЕЕВ
УНДИНА, или Монолог Маринеско
Новелла в стихах
1
Нет правды на земле. Но нет и выше.
И ниже нет. В морских пучинах также
Не сыщешь правды. В этом правды суть.
И как же быть без правды офицеру?
Идти своей дорогой, не ропща.
И не сгибаясь. При любой погоде.
Я знаю – я, законно потопивший
Громаду «Густлоффа». Законно! Честно.
Могу я, глаз не опуская, посмотреть
В глаза любому на земле.
Но не любой.
Вчера опять среди кромешной тьмы,
С глубинами морскими чем-то схожей,
Ко мне девчонка приходила. Да, во сне.
И робко так, оборки платья теребя,
Меня спросила – на чистейшем русском! –
Не опуская глаз:
– Скажи мне, дядя,
Зачем убил мою ты маму,
Красавицу Мадлен,
Голубоглазую блондинку, чья вина
В том лишь и состояла, что она,
Супружескому долгу повинуясь,
Вослед за мужем, в китель облачённым,
Взошла на палубу злосчастного того
«Вильгельма Густлоффа», мишени роковой.
Меня держала за руку. А я –
Вдруг поскользнулась я на палубе той жуткой,
В тот жуткий мрак и жуткий тот мороз,
И больно стукнулась коленкой загорелой
О железяку. Было больно мне. Скажи,
Зачем убил ты маму, и меня,
Живую, любопытную девчонку,
В пучине моря утопил бесстрастно?
Мне было страшно. Больно было мне.
Ты был когда-нибудь в аду? А я была.
На «Густлоффе», на палубе той скользкой,
Был сущий ад после твоих торпед.
Потом потоп всемирный, слава Богу,
Конец мученьям нашим положил.
Но прежде в том аду замёрзла мама,
Вмиг обратившись в стройный обелиск,
Пусть ледяной, но гордый хрупкий столб.
И этот памятник страданию ушёл
На дно. Навечно. Просто так. Бесследно.
Сосулька – по железу – бульк – и в воду.
Скажи мне, как тебе сия марина –
На все века и на все вкусы, правда?
В чём виновата я перед тобой
Или пред Богом грозным? Или пред кем ещё,
Кто этим миром страшным правит?..
Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем…
– Дай вымолвить мне слово, дорогая, –
Прервал я строго монолог девчонки. –
Дитя моё! Спроси-ка ты об этом
У дяди в строгом кителе, который,
За узкою твоей спиною прячась,
Десятки тысяч истребил девчонок русских.
В него я метил.
– А попал в меня…
– Я метил в китель, русским ненавистный!
– Мишенью стала я…
– Что ж, на войне…
– Да, на войне как на войне, я знаю.
Как на войнушке. Что-то заигрались
Мы все в войну. И всё на той войне
Позволено. Буквально – всё. Я знаю.
– Да ты здесь ни при чём, дитя моё!
– Я знаю. Но – услышь меня! – без мамы
Как мне теперь шагать в глухую вечность
С моей больной коленкой? И без мамы!
Одной! Одной! Ведь это ты привык
По океанам шарить в темноте
На субмарине на весь мир известной,
На всей земле, и даже выше. Я же…
К ужасной и холодной темноте
Я не привыкла. Да и не привыкну.
– И что ж, теперь всегда ко мне ты станешь
Прогулки совершать в глухую полночь?
А, кстати, как зовут тебя, скажи,
Красавица? Ты дивно хороша…
– Зовут меня… Кому какое дело?
Какая разница? Меня ведь больше нет.
Она, не опуская глаз пустых,
Исчезла вдруг. Пленительный рассвет,
Раскрасив щедро бледный неба холст,
Взошёл над миром.
Но не надо мной.
Не над моей израненной душой,
Измученной виденьями ночными.
2
И день прошел в обычной суете.
Гражданской. Да в трудах, дабы добыть
Кусок насущный, но не вороватый.
Взошла луна над морем. По волнам,
По светлой ряби, столь любезной взору,
Трудяга-катер мирный, словно в гору,
Из сил последних рассекал залив,
Отпугивая сон мой долгожданный
Игрушечным гудком.
И в этот час,
Стирая грань меж явью и виденьем,
Вновь появилась девочка. Клянусь,
Я был обрадован – обрадован не меньше,
Чем в тот момент, когда мои торпеды,
Моей команде повинуясь, взяли
Смертельный курс на «Густлоффа».
– Привет! –
Сказал я, гордо глядя ей в глазницы.
Зияющие. Круглые. Пустые.
Пытался всё глаз голубых сиянье
Представить живо. В красках. И – не мог.
– Привет, моя малютка! Как дела?
Хочу сказать тебе сегодня громко
Я нечто важное. Давай поговорим
Начистоту. О «Густлоффе». И прочем.
Давай расставим точки все над всеми
Малюсенькими каверзными i.
– Давай, – сказала просто и – клянусь! –
Сияньем голубым облила снизу,
А получилось – как-то с высоты
Нормального ребяческого роста.
В груди моей тучнел шершавый ком.
Кошмар привычный вдруг подкрался тучей.
Холодным потом всё чело взялось.
Но я, превозмогая чувство долга
И самосохранения героя,
И робости невидимой геройской, –
Превозмогая слабости свои,
Себя взял в руки. И встряхнул, как надо.
– Давай. Следи за мыслью. Что есть мысль?
– Что мысль?
– Да, что есть мысль. Тебе известно?
– Не очень. Моя мамочка, Мадлен,
Меня ввела бы в курс всенепременно…
Ну, в общем, сам ты знаешь хорошо,
Что я сказать хотела. Извини,
Что причинила боль тебе. Невольно.
Проблема в том, что вся я состою
Из боли, слёз, несбывшихся надежд
И соли. Что ж, давай следить за мыслью.
– Давай, конечно. Погоди секунду…
Послушай, ты не по годам умна.
И хороша не по летам. Давно
Спросить хочу я: сколько тебе лет?
– Подростком я была. Тринадцать ровно
Мне стукнуло последним моим летом
Перед последнею зимой. Как и Джульетте
Моей любимой. Знаешь ты о ней?
– О Капулетти? Приходилось слышать.
Давай уж лучше проследим за мыслью.
Был договор.
– А я не против. Ну же…
– Что, бишь, сказать хотел я… Об одном
День целый думал непрестанно. Странно…
Ну, в общем… Я не знаю, как начать…
– Начни смелее. Ты ведь, говорят,
Не робкого десятка, капитан.
И храбрости тебе не занимать.
Все лишь о том и говорят, поверь мне.
– Да, знаю.
– Так смелей, мой капитан.
– Одна мне мысль покоя не даёт.
– Какая мысль?
– Скажи, моя Ундина,
Вот если бы ты оказалась вдруг –
Давай допустим… дочерью моей.
Да погоди ты мило улыбаться!
– Была бы дочерью твоей. И что же?
Что ты хотел сказать? Не понимаю.
– Гордилась бы ты мной, моя Ундина?
Уф, груз долой, сумел произнести.
– А было нелегко?
– Едва хватило сил.
– Да, тяжело. Представить даже тяжко.
Вопрос твой тоже не из лёгких, право.
– Вопрос дурацкий, ты сказать хотела?
– Вопрос глубокий. Я, скорей всего,
Совета бы спросила у Мадлен,
Моей любимой мамы, самой умной.
– Пойми, гордилась бы ты мной, Ундина,
Как я тобой горжусь? Вот в чём вопрос.
– Ах, Маринеско… Мне уж, право слово,
Давно как всё равно. Давно я стала
Людей бояться, перестав их понимать.
Совсем запуталась: где есть моя вина,
А где – беда? За что, за что нас так?
И в чём неправ был безупречный фюрер?
И был ли он хоть в чём-то, может, прав?
Мадлен святая – чем не угодила?
Кому? Ах, Маринеско, отпусти
Меня из снов своих! Тебя – прощаю.
Не мучь меня. Гордиться же тобой
Не в силах я. Подумай сам. Следи
За мыслью, как меня ты верно учишь.
– Ундина, нет, не уходи! Нет, нет!
Не покидай меня в проклятой ночи
И в одиночестве моём постылом!
– Не надо было убивать меня.
В невесты б я, глядишь, тебе сгодилась.
Шучу. Шучу…
– А мне уж не до шуток.
Не уходи! Что буду без тебя?
Так, казусом войны. Щепой. Обрубком.
Обломком. Человечьим матерьялом.
С тобою ж рядом чувствую себя
Я человеком. И… венцом творенья.
– В своем ли ты уме, о, Маринеско?
– Не знаю я. Иные полагают,
Что я герой, и ревностно гордятся
Персоною моей неоднозначной.
Другие же – под клятву – проклинают.
Себе я цену знаю. Но другим
Цена в базарный день – медяк. Полушка.
– Послушаешь тебя – ты без греха…
– Кто ж без греха? Я вспыльчив и горяч.
Немного я – как есть – угодник дамский.
Пожалуй, вот и всё, как на духу.
– А мне зачем, зачем всё это знать?
Я ведь – забыл? – ребёнок. Иль желаешь
Ты ревностью моею насладиться?
– Не знаю я. Не уходи, прошу.
– Пора. Давно пора мне, если честно.
– Куда? Ведь у тебя в запасе вечность,
А у меня – с десяток снов инфарктных
И – и целебных вместе. Не спеши.
– Нет вечности, мой милый Маринеско.
Есть миг, подобный вечности. И тот
Ты отнял у меня и у Мадлен
Моей любимой. Тёплой. Милосердной.
– Ну ладно. Будь по-твоему. И всё же
Озвучу я последнее желанье:
Мне сон последний вещий подари!
Упиться дай мне роскошью общенья
С тобою, без которой жизнь бледнеет,
А также и с собой: свести мне счёты
Под занавес – долг чести офицера.
Что ж ты молчишь, Ундина? Без улыбки…
– Борюсь с собой. С желаньями своими.
До завтра, до полуночи. Пока.
Я поспешу к своей Мадлен. Роднее
На этом свете нету никого.
Да и на том. Подруг я не ищу.
И вновь рассвет не другом был – врагом:
Он похищал бесценные мгновенья
У жизни, чьи последние минуты
Всё более напоминали сон,
Мой сон, который – верю! – стоил жизни.
3
Зачем явилась ты ко мне, Герою,
Моя Ундина, в облике из праха!
Нарушила покой, смутила душу.
Тебе ведь всё равно там, где нас нет,
А мне бы – жить да жить.
Но не судьба.
Как объяснить мне вам, гражданским людям,
Что есть война и что есть честь солдата?
Неужто формула войны – проста,
Ужасна и – совсем негероична?
Что, уж не Марс могучий, и не рыцарь
На белом и лихом коне из мифов
Есть символы войны неотвратимой,
А воин в безупречном том мундире,
Изящно скроенном да ладно сшитом,
Тот воин, чья рука по локоть с лишком
В крови Ундины убиенной утопает,
Голубоглазой и прелестной пери?
Чумы коричневой, Я, победитель,
Отныне не герой – убийца жалкий?
Так? Так??
Но нет! Такого быть не может!
Абсурд и клевета! Ведь мы тогда
Лишимся всех – до одного! – героев!
Что Маринеско! Ведь сам Грозный-царь
Сомнительный герой тогда, не правда ль?
Опричник и злодей – его портретик.
А Пётр Великий – он герой? Тиран?
Попробуйте его отмыть вы руки
От крови тех, кто прорубал окно в Европу
Согласно императора приказу, –
В Европу ту, которая топила
В крови мою любезную Отчизну?
А сам Победы Маршал грозный Жуков,
Тот воевода, что заставил захлебнуться
Кровинушкою русскою так верно
Нацистов-нелюдей, сынов Европы славной?
Отнюдь не меньше положил фашистов
Он на полях сражений – много больше.
Не полководец он? Лишь только кровопийца,
Усерднейший служака? И всего-то?
И – страшно вымолвить! – отец народов,
Генералиссимус Иосиф Сталин,
Суровый гений чей укрыл державу
От верной гибели, – он тоже лишь мерзавец,
О ком стенают миллионы жертв?
Им памятник – кощунственный проект?
И тухлая затея? Мне ответьте!
А Минин-гражданин? А князь Пожарский?
По-вашему, все, все, все, все герои –
Лишь свора недобитых штрафников?
Головорезов, гопников и гадов?
Неужто все герои – вполовину,
А остальное в них – преступники и жертвы?
И Маринеско – в том ряду? О, боги!
А кто ж тогда вас защитит от смерти?
От гибели позорной, малодушной?
Ценою гибели и смерти – на войне ведь
Как на войне. Иного не дано.
И бросите вы камень свой в меня –
А попадёте им в историю людей,
Кровавую, но славную. Бросайте!
Ну! Без стесненья! Но при этом знайте:
Кто первый камень бросит в нас, тому
Людей не жалко. И тот жизни враг.
А значит, и мой личный враг. Навеки.
Нам не договориться, чистоплюи.
И что же получается: Ундина –
Всего лишь щепка, а война есть рубка
Претёмного мифического леса?
Ответ такой: идите все вы к чёрту,
Вы, упыри!
Ундину я убил.
Но если б дрогнула моя рука,
И толику подлейшего сомненья
Я в сердце заронил хоть на секунду,
Тогда бы превратился я в убийцу
Банального. А я герой. Банальный.
При этом всё ж Герой. И честь имею
В строю быть с теми, кто за вас сражался.
И званье это никому на свете
Я не отдам. Ни в жизни, ни во сне.
С собой его в могилу унесу я.
Все точечки расставлены над i?
Не знаю. Не уверен. Я люблю,
Люблю свою холодную Ундину.
Улыбочки кривые? Мне плевать.
Моя любовь вся состоит из боли.
А вы – идите к дьяволу, шакалы.
Теперь я всё сказал. Готов к сраженью.
– А, вот оно! – вскричали упыри. –
Герой раскаявшийся – не герой,
А так себе – слабак. Отсюда сопли,
Истерика, приятель. Неприятно
Услышать возражения по делу,
Убийственные, слаженные? А?
– Краплёными я не играл ни разу
И не играю, если вы про это.
Ответ мой чёток, твёрд и однозначен:
Ступайте к чёрту, стаи упырей!
4
И вечер был. И был гудок. Игрушечный.
– Ты слышал, Маринеско, ту сирену
Тот стон прощальный «Густлоффа Вильгельма»,
Идущего на дно? А? Маринеско? –
Моя Ундина так меня встречала
В последний вечер, уходящий в ночь. –
Тот вой девятипалубной громады
Не смог своим густым гнусавым басом,
Срывающимся в страхе на фальцет,
Отчаянные вопли заглушить
Детей. Невинных, маленьких детей.
Как небеса могли простить сей вопль
Пронзительный всем людям? Не тебе,
Назначенному крайним, – не тебе,
А роду человеческому вкупе?
– Под ту сирену, что в дуэте с воплем,
Я засыпаю мёртвым сном под утро.
И просыпаюсь нехотя. Хотя
Не сплю ни капли.
– Ой ли, Александр?
– Ты мне не веришь? Слово офицера!
– Спокойной ночи – то не про тебя?
– Нет, нет, увы, не про меня. Но цель
Была законна! Лайнер лживых фрицев
Был боевым. Военным кораблем.
И точка. Здесь вопрос закрыт судами.
– Да, боевым. С детьми. Со стариками…
– Ты хочешь все грехи войны списать,
Моя Ундина, на меня? Не торопись.
Уже ты опоздала. Сам себе я
Свой высший суд. И – слышишь? – сам себя я
Хоть оправдал, но не простил. Довольно?
Спасибо, кстати, радость, что пришла.
Тут тихий ангел пролетел. Ундина
Молчала. Наконец, потупив очи,
Она спросила шёпотом:
– Скажи мне,
Что было там написано по-русски,
На тех торпедах? Мелом? Зло? Не помнишь?
– «За Сталина!», «За Родину!». Обычай
Перед решающим сраженьем. Эти крики
Немые дух нам поднимали верно
И заглушали страх. Мы все ведь люди…
– Зачем вы не писали «За Любовь»?
– Так разве пишут – «За Любовь»? А мы не знали.
– Когда так пишут, то торпеда сразу
Теряет смертоносный свой запал.
Она становится куском железа,
Да, бесполезным. Ну, а бедный «Густлофф»
Куском железа бесполезным не был.
Он домом был всем нам, а стал могилой…
– Но «За Любовь» ведь лозунг не войны;
Любовь – послевоенный лозунг. Чтобы
Врага разбить, мы, смертники, должны
Озлиться в корень и возненавидеть.
Иначе миру не бывать. Закон:
Сначала – победить; потом – любить.
– Мне лишь тринадцать. Пусть и навсегда.
Я лишь любить училась робко, нежно,
И до науки ненависти лютой
Мне было далеко. Да и зачем?
Ты шёл к любви через войну, а я
С рожденья эту истину постигла:
Любовь сильней войны. Так это просто.
Я – девочка. Была. До той «атаки века».
До апокалипсиса. Слушай, Маринеско,
Ты дьявол, не иначе. Посуди:
Детей погибло много тысяч. Город!
Ведь целый город, Александр Иваныч,
Страна большая. Что там – целый мир!
Под корешок ты рубанул отменно,
Мой Маринеско. Бог тебе судья.
– Ундина, как же ты на Леонору,
На милую смешную Леонору
Похожа. Когда злишься.
– Кто такая?
Очередная верная любовь?
– Нет-нет, любовь навеки. Это дочь.
Но есть ещё и Танечка, Танюша…
– И тоже шведка? Что за совпаденье!
– Моя Ундина, полно. Да, Танюша –
Моя душа. Моя дочурка. Чудо!
– И значит, ты легко себе представишь
Все наши чувства с мамой.
– Да, легко.
Не представляешь, как легко, Ундина.
– Ещё кого любил?
– Была Валюша.
Нет, целых две Валюши. И ещё…
И много я кого любил, Ундина.
Я за любовь сражался – вот в чём штука.
– Неправедными средствами сражался.
– Ты говоришь, как политрук, Ундина!
Но ты же девочка смышлёная. Про средства…
Они были законны, ты же знаешь.
Не я писал законы – бог войны.
И Родина. Ну, и Судьба в придачу.
– Скажу я так: ты слишком, слишком многих
Любил, герой. Хотя мне дела нет.
Да и самой меня не существует.
– Не говори так, умоляю. Боже!
Ты для меня реальней всех живых.
– Ну, слушай, что я скажу тебе, живая.
Не обижаться только, чур. А впрочем,
Тебе решать. Готов меня ты слушать?
«За Родину!» И что ж твоя страна?
Что Родина? Она ведь и сгубила
Тебя своей «атакой века». Верно?
И поделом! Про «аз воздам» ты слышал?
– Не Родина меня сгубила! Нет!
– Но ты ведь не «Герой», мой капитан!
– Не Родина!
– А не «Герой» – так кто же?
Ты – самозванец жалкий. И ворюга!
Так Родина в бумажке начертала.
– Не Родина! Мне Родина – простит,
Как я простил ей всё. И даже больше.
Но есть хмыри и упыри – вот их-то
Я не прощу до смерти. Ни за что.
А «именем народа»… Понимаешь,
Они умеют это исполнять.
Вот их бы всех на «Густлоффа» – рука бы,
Не дрогнула, клянусь. Фашистов хуже
Рои завистников, так плавающих мелко.
– Ты это смог бы. Ты – морской убийца.
Ты гениально одаренный дьявол.
– Ты ошибаешься. Хотел я в море
Ходить, быть моряком. Но не военным.
Торговым, например.
– Торговым. Мирным.
Сомнение терзает тут меня.
Ты прирожденный хищник, ты из тех,
Позволено кому не сильно думать,
Так мирно нажимая на гашетку.
Позволено, приказы выполняя,
Тем совесть, как в химчистке, очищать.
Позволено вам быть не человеком,
Но воином, убийцей хладнокровным.
Вы хладнокровные и есть, герои! Гады!
Я ненавижу подленькую доблесть.
Довольно! Сколько нас, убитых вами,
Придёт к своим убийцам! Но вы тоже
Убиты все, убийцы. Мертвецы вы.
Вот правда в чём – и на земле, и выше.
Во глубине. И далее, везде.
И это правда не убийц. Убитых.
– Довольно! Стоп! Я, командир подлодки,
Малютки К-13. Мой приказ:
Отставить вредоносные все мысли
Ведущие не в рай, но в ад.
– В пучину,
Сказать хотел, маэстро Маринеско?
А кстати, что по смыслу Маринеско,
Как не пучина моря? Как не бездна
Морская? Как не впадина на теле
Гигантской бездны? Так ли, Маринеско?
– Ундина, стоп! Ты не беси меня!
Ведь скор я на расправу, и до трёх
Считаю залповым единым махом.
– Так говорят стальной машине – «Стоп!»
Машине, Александр мой, дражайший.
А нам, ундинам, все команды ваши
Влетели в ухо – и не задержались,
Нелепые и жалкие словечки,
Бодрящие матросов и старшин.
«Стоп, стоп…» – командуйте своим старлеям,
А также адмиралам и капралам.
– Гм, извиняюсь. Я горяч. Бывает.
– Себя вы извиняете, как вижу.
– Нет-нет, прошу у вас прощенья, фройляйн.
– Прощения просите у Мадлен –
Голубоглазой, помните, блондинки? –
Да, и у дочери её.
– Так я ж прошу!
У вас и у неё. Иль вы не дочь?
– Ундина я, я – дочь всех матерей,
Погибших со своими дочерями,
Я – та… А впрочем, не дано понять
Вам, третьего аж ранга капитан.
– Не говори, что не живая ты, Ундина!
– Опомнитесь, безумец Маринеско,
Герой и дьявол, Александр Иваныч.
– Да, да, конечно. Я в порядке, полном,
Порядке окончательном, надеюсь.
– Тебе психиатрическая помощь
Нужна, а не сочувствие Ундины.
– Нет, чур меня! Спаси и сохрани
От этих санитаров! Я их знаю!
Уж лучше сразу – в петлю. Так спокойней.
– Уж лучше в море с рубки. Я шучу.
Ох, что-то я шучу немало нынче.
Ох, что-то весела я чересчур.
Да ладно. Ведь могу себе позволить
Хоть изредка, хоть что-нибудь такое
Невинно женское, пусть женщину во мне
Убили. Александр Маринеско,
Не убивайтесь так. К чему? Бывает,
Как вы изволили сказать. С кем не бывает?
Теперь моё последнее желанье:
Давай продлим, продлим очарованье –
Давай продолжим наши сны и встречи?
Что скажешь, Александр?
– Откуда имя
Моё ты знаешь?
– Кто ж его не знает?
Герой страны ты, и увековечен.
Спроси любого – и тебе ответят:
«Как вы сказали, фройляйн? Маринеско?
Да, Александр Иваныч – наш Герой!».
Не то, что я, безвестная, и в лету
Безвестно канувшая камнем – в море
Балтийское, хотела я сказать.
В залив прелестный Данцигский. В пучину.
Так что же, капитан, мне приходить?
Вы прикажите – завтра я как штык.
– Прошу я! Умоляю! Буду ждать я.
Вот только боль акулою мне впилась
Под левый бок. Торпедою-занозой
Пронзен. Стоять нет мочи. Принужден я
Прилечь. Тельняшка жмёт.
Прощай.
До завтра.
Если доживу...
5
Я, Александр Иваныч Маринеско,
При трезвой памяти, уме неповреждённом,
Пишу своё предсмертное посланье
Химическим карандашом – Ундине,
Моей Ундине милой. Ей лишь в руки
Клочок бумаги должен сей попасть.
Секретно совершенно. Даже рыбам
Я не доверил бы своих каракуль,
Бесстрастных только с виду, вопль немой.
Знать не должна душа живая ни одна
В подлунном и бездонном нашем мире,
О чём мы с нею говорили откровенно.
Признанье совершить хочу и тем
Облегчить душу, раненную залпом.
Я умер в пятьдесят. Советский офицер.
Отец мой был румын. Из рода Маринеску.
Мне на роду написана связь с морем,
С глубинами и тайнами его.
Подводником родился я на свет.
И потому на острие атаки века
Был профиль мой. Я вопреки приказу
Сменил свой курс. И вот на горизонте –
Громада «Густлоффа». О, фон Вильгельм!
Какая, брат, удача! Цель какая!
Убит ты будешь дважды. И к судьбе
Претензии, а не ко мне, приятель.
Все три торпеды аккурат легли
По ватерлинии. Все три торпеды – враз! –
Попали в цель.
И целью той был я.
Я, Маринеско Саша, был рождён
В Одессе, славном городе при море.
В году двенадцатом. Полвека. Год за десять.
Но разве это возраст для героя?
Хотя мне кажется, что пал я жертвой
Атаки века (тут скажу крамолу)
Задолго, за семь лет до похорон –
Ещё тогда, в блестящем сорок пятом.
Комдив Орёл, мой адмирал, к Звезде
Меня представил. Только адмиралы
Другие попадались. И они
Втихую как-то так повычитали
Из подвига вину – мою вину
Не перед ВМФ, как им казалось,
А перед… Да, вину перед тобой,
Моя Ундина. Это справедливо.
Я не ропщу. Я вот он – не Герой
Советского Союза. И атаку,
Подлейшую, увы, атаку века
Теперь уж обратили на меня
По правилам военного искусства.
И я, подобно «Густлоффу», иду
Ко дну, примерив свой бушлат из досок.
Герои долго не живут. Мораль?
Не знаю. Это жизнь. И так бывает.
«Эска»-13 – это не малютка!
Тринадцать было экипажей «эсок»,
Тринадцать субмарин. Всего одна лишь
Сумела уцелеть. Под номером тринадцать.
Как это всё понять? Судьба иль счастье?
Непруха или фарт? Того не знаю.
Но знаю твёрдо: адмирал мне верил.
И шведка верила, моя блондинка.
«Её любил ты?» – голос слышу твой,
Ундина. Я не знаю. Слово чести.
Я, офицер, женат я был на долге,
С приказом обручённым. Это правда.
Не совесть очищал, когда приказы
Я выполнял всегда ценою жизни,
А брал ответственность. Вот роковой нюанс.
Всё это, собственно, моя Ундина,
Тебя не воскресит. Я это знаю.
И мы… Мы оба это знаем. И…
Да что там говорить. Слова бессильны.
Прости, что не дождался я. Прости,
Что не сказал всего, что мог ещё
И должен был сказать.
Прости. Прости.
И – честь имею!
PS. SOS, SOS, SOS…
6
PPS. И вечер пал. И выл гудок. Игрушечный.
Пришла Ундина в сон пустой и горький
Привычною тропой. А Маринеско…
Его уж не было. Уплыл он, своевольно
Сменив свой курс, а также своенравно
Покой бессмертья променял на вечность.
Прощенье, что она несла с собой,
Уж было лишним. И безадресным. Увы.
И ждал её сюрприз: она хотела,
Сама того не ведая, прощенья
Затребовать в ночи у капитана.
Она пришла, чтоб он простил её!
Капризное и странное желанье,
Запретное, быть может, даже в чём-то
И бессердечное! Но честное. Признаем.
А он бы оценил. Он бы всё понял.
И из пустых глазниц куда-то в воду
Закапали горячие слезинки,
Закапали слезинки, добавляя
И горечи, и соли в тёмно море,
Не облегчая горя, но напомнив
О нём всем тем, кто вопреки всему
Избрал стезю героя.
«Маринеско!
Зачем ушёл из снов ты навсегда?
Письмо я получила; только знаешь,
Ведь ты не попрощался, как желал,
Не отпустил, а – привязал меня сильнее.
Зачем ты так со мной? Хотя я знала,
Что убивая мамочку, Мадлен,
А с ней меня, голубоглазую Ундину,
Ты убивал себя, спасая остальных,
Чьё имя – все.
Ты поступал по совести
И следуя приказу. Мир спасал ты,
Спасителю своё плечо подставив
В погонах, с золотой своей Звездой.
И чувство долга было, несомненно,
Тобой довольно, и сполна. По горло.
Гордилась я б таким отцом! Ты слышишь?
Да, правда есть, хоть правда непроста:
И горькая, и сладкая, и с солью.
Но правду правд ведь знаю только я,
Мой капитан, мой идеал, моя надежда.
Шепну тебе, другие пусть услышат:
Войны быть не должно ни на Земле,
Ни выше, ни в морских пучинах также.
И тут я соглашусь с тобой: слова бессильны.
Я умолкаю.
Ты меня прости.
Прощай.
Твоя Ундина».
22-24 марта 2017, 21 сентября 2026