Василий ДВОРЦОВ. О ХУДСОВЕТАХ СЕРЬЁЗНО. Видение будущего

 

Василий ДВОРЦОВ

О ХУДСОВЕТАХ СЕРЬЁЗНО

Видение будущего

 

Сегодня вопрос срочного возрождения худсоветов – вопрос выживания Отечества. Без шуток – это вопрос из пакета подготовки общества к мобилизации. Подготовки к неизбежности. Ведь после того, как ночные дроны уже постоянно взрываются от Ленинградской области до Оренбургской и дальше, совсем не смешно, когда европейские лидеры хором декларируют обречённость НАТО на открытую войну с Россией в 2030-м, войну армиями, которая станет завершающей стадией ведущейся уже лет семьдесят войны гибридной. Мы, конечно, знаем-помним о первом этапе этого гибридного противоборства под названием «холодная война», который закончился разрушением СССР, порабощением и разграблением практически всех его обломков собранной американцами Западной Европой, и что? – разве война тогда закончилась?

Гибридные войны не имеют конца потому, что это не столкновения за сытую суверенность неких государств, тем более не конфликты амбиций национальных вождей, они проявление принципиального противостояния мировоззрений. Перманентность гибридных войн в когнитивной непримиримости соприкасающихся в пространстве и времени цивилизаций – несовместимости образовавших их смыслов, так как торговать можно научиться через тех же денежных менял, а вот культурные, и тем более сакральные смыслы национального бытия на иные языки даже непереводимы.
 

К теме. Художественные советы советского периода явились наследниками политической и религиозной цензуры периода имперского. Которая, в свою очередь, продолжила поиск и изъятие «отреченных книг» царских времён, где «отреченные» – значили «ложные», «еретические». То есть изначально, от Стоглавого собора Иоанна Грозного до реформ Петра Великого, смысловая значимость книги оценивалась только с религиозной точки зрения. Пётр потеснил полновластность церковного суда интересами государственными – научные, исторические и художественные публикации не подлежали рассмотрению синодальной комиссией. Реагируя на различные европейские революции, свои правки в госконтроль – в основном над иностранной ввозимой литературой – по своевременной необходимости вводили Елизавета Петровна, Екатерина II, Павел I, Александр I, Николай I.

Резкое ужесточение контроля Николаем Павловичем явилось ответной реакцией на масонский, с корнями в Великой ложе Востока Франции, заговор против монархической формы управления Россией, до сих пор в учебниках романтически называемый «декабристским восстанием». Для нас же интересно то, что тогда государь взял на себя обязательство быть личным цензором Пушкина. Вообще знаменательно, как в Российской Империи, казалось бы, чисто формальный, регламентно-административный редакторский фильтр с репрессивными, запретительными функциями компенсировался кадровыми назначениями, позволявшими не только своевременно определять культурную ценность новорождённого литературного произведения, но и предвидеть перспективы последствий: «как наше слово отзовётся». Алексей Толстой, Тютчев, Ершов, Полонский, Гончаров, Аксаков, Майков, Леонтьев – поэты и прозаики принимали решения о запрете или сокращении текстов своих коллег.

С лёгких же перьев Пушкина, Греча, Аксакова и иных сложился устойчивый миф об обязательных дикости и слабоумии чиновников Цензорного комитета, но, правды ради, надо вспомнить, что если в Золотой век русской литературы цензура находилась в ведении министра просвещения с участием министров внешних и внутренних дел и Академии наук, то далее она подчинялась только Министерству народного просвещения со специальными комитетами при Московском, Вилленском, Казанском и Харьковском университетах. Конечно же, и Синод выносил своё мнение о пользе и вреде душам читателей от содержания рукописей перед дозволением к публикации.
 

Укрепление в России Советской власти с целью построения на её территориях идеального, совершенного гармонично-справедливого общества проходило очень непросто, политическая турбулентность сотрясала страну более десяти лет. Кровавая вооружённая борьба множества партий и фракций являла столкновение принципиально разных представлений о том, как это совершенство достигается. И политическая разность до мелочей отражалась в искусстве такими же непримиримыми столкновениями либералов и консерваторов, анархистов и адептов диктатуры, западников и почвенников, космополитов и националистов. Ну, кто сегодня навскидку перечислит все тогдашние литературные объединения, успевшие опубликовать манифесты о своей монополии на конечную эстетическую или же антиэстетическую истину? Конечно, забавно вспоминать о есенинском членстве в боевой дружине левых эсеров, однако какие светлые головы сгинули в том кипении взаимной ненависти плехановцев-ленинцев-троцкистов-зиновьевцев-каменевцев-бухаринцев. Реалисты и модернисты, лефовцы и акмеисты, декаденты, символисты, футуристы, имажинисты и рапповцы…

Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» 1932 года объявило о начале объединения всех группировок в единый Союз писателей СССР, что и совершилось на первом Всероссийском съезде, прошедшем с 17 августа по 1 сентября 1934 года. За две недели почти 600 делегатов со всей страны по пунктам обсудили и приняли устав государственно-общественной организации. Именно тогда в своём историческом выступлении первый председатель Союза Максим Горький объявил социалистический реализм единственным методом советской художественной литературы и литературной критики. Союз писателей и созданный при нём Литературный фонд должны были обеспечивать выполнение партийно-государственной задачи монополизации написания, издания и распространения литературных произведений, выражающих марксистскую идеологию с формированием для этого законодательного базиса и аппарата исполнительского контроля. И, конечно же, по стимуляции принявших условия новой власти писателей. Однако профессиональный авторитет и международное признание Максима Горького не позволяют даже подозревать возможность некоей торговой «сделки» между писателем и большевистским правительством, налицо идейная симфония виденья будущего страны и народа, схожесть в целеполагании и сослужении общим идеалам Горького и Сталина.

Мечта Сталина перевоспитать-переделать рабочих и крестьян в интеллигенцию посредством всестороннего, с обязательным всеобщим окультуриванием, образования легко находила сторонников среди творческих людей, и не только России. Идеология коммунизма, как путь к абсолютной справедливости, век назад принималась как новая религия. Однако нужно сказать, что идеология может – могла – подменить религию, эту естественную потребность человека, собственно, отличающую его от животного, только если идеология заявляла своими целями нечто выше материального, нечто идеальное, метафизическое. Вот и справедливость на земле для всех и во всём, и справедливость достижимая, научно обоснованная и рукотворная – вот та квазирелигия, которой коммунисты сумели потеснить христианство в массовом сознании. Понятно, это не было некоей мгновенной когнитивной революцией, ещё задолго до октябрьского переворота, снёсшего переворот февральский, лучшими умами отмечалось массовое отступление от поиска сути православия во всех слоях всех классов и сословий, в том числе, увы, и церковных – вспомним с чего начались беседы Серафима Саровского с Мотовиловым. Что уж там самоназначенные гении «Серебряного века», когда Сталин и Дзержинский могли бы стать священниками. Именно эту многими десятилетиями образующуюся духовную пустоту в сознании и душах (!) отходящих от Бога людей и заполнял марксизм в интерпретации и адаптации к местным представлениям о абсолютной справедливости русских учеников Маркса.

Можно долго говорить о коммунистических апостолах, коммунистических святых, коммунистических мучениках – «пламенных революционеров». Тот же литературный герой Павка Корчагин как образ абсолютного, трансцендентного самопожертвования стал мировым кумиром коммунистов и в Китае, и на Кубе. Но, не расползаясь «мысью по древу» далее, мы только отметим: первая половина ХХ века в науке и культуре СССР – это не продажность «говна нации» (одно из определений интеллигенции Лениным), а искренняя увлечённость творческих людей, отдававших свои таланты и все свои силы материализации идеалов, провозглашённых коммунистическими апостолами и святыми.
 

Монополия, точнее – заявленная на первом съезде писателей диктатура соцреализма требовала жёсткого контроля над всем литературным творчеством с отсевом всего чуждого. Чуждого идейно, то есть, не только в содержании, но и по внешним формам неприемлемого для этико-эстетического революционного направления, зарождающегося в спайке критического реализма и классицизма. Остро встала проблема сочетания цензуры с запретами на антипартийные по содержанию и малохудожественные или непрофессиональные произведения, со встречными поощрениями авторов, не просто работающих в русле идеологической парадигмы, но работающих талантливо, творчески ярко и, главное, – перспективно, с динамикой на будущее.

И тогда было сделано просто гениальное административно-управленческое открытие: вместо чисто партийной цензуры периода военного коммунизма по всей стране началось формирование многоуровневой системы художественных советов, именно советов, в которых «советовались», т.е. прямо сотрудничали партийные и номенклатурные кураторы с непосредственно деятелями искусства. А ещё в худсоветы обязательно приглашались авторитетные общественные лидеры, олицетворяющие народоволие и народовластие.
 

Система художественных советов в литературе 30-50-х годов прошлого века охватывала контролем писательское дело на нескольких уровнях. Во-первых, это приём в члены Союза писателей СССР с получением профессионального статуса, позволявшим зарабатывать на жизнь своим творчеством. Во-вторых, отбор и рецензирование редакторскими коллегиями журналов и издательств рукописей для допуска к печати и книготорговли. В-третьих, это отдельные худсоветы министерства культуры и министерства кинематографии для драматургов и сценаристов. Ну и, конечно же, выдвижением и утверждением авторов на государственные поощрения – премии, почётные звания, ордена и медали, тоже занимались специальные комиссии.

Худсоветы имели иерархию параллельную государственному устройству – всероссийские, республиканские и региональные, в министерствах, отделах, редакциях общенациональных и местных издательств, в киностудиях и театрах. Эта иерархия отражала уровень ответственности за совещательно принимаемые решения, отражавшийся в признании пропущенных через обсуждение произведений. Ответственности за признание в этих произведениях некой эталонности, с обязательной для подражания менее талантливыми или очень провинциальными авторами, а также за тиражирование этих произведений – силы воздействия на всесоюзное или областное общество.
 

Советским писателям повезло более других деятелей искусств: Иосиф Виссарионович, сам писавший стихи в семинарской юности, всю жизнь до последних дней оставался очень активным читателем. Завидное ныне отношение руководителя страны к литературе ярко описал в своих мемуарах Константин Симонов, два года присутствовавший на заседаниях комиссии по вручению литературных Сталинских премий. Правление Союза писателей выдвигало семь-восемь имён с конкретными произведениями – романами, повестями, поэмами, пьесами, и председательствовавший на худсовете Сталин не просто заранее прочитывал выдвигаемые романы, повести и поэмы, но достаточно неплохо знал всё творчество каждого кандидата. Более того, к списку названых коллегами по перу он добавлял пару имён от себя – с критическим разбором и обоснованным мнением, сочетавшим как, естественно, политические, так и эстетические оценки. То есть Сталин внимательно, с погружением прочитывал за год не менее десяти крупных прозаических произведений (в то время жёсткого следования жанровому определению писались повести и в двадцать с лишним авторских листов), а также ещё некоторое количество мелких и средних по объёму произведений – при его-то загрузке руководителя реализующего самую масштабную в мире экономическую перестройку государства!

Но только так опекаемая, точнее находившаяся в такой идейной симфонии с советской властью, русская литература 30-40-х годов ХХ века полностью отработала возложенную на неё руководством компартии педагогическую задачу в деле созидания совершенно нового, до того небывалого цивилизационного типа личности – «советский человек», с закреплением его специфического набора идеологических, психологических и поведенческих черт. То есть активнейше поучаствовала в сотворении культурных матриц, способных воспроизводить тип «советского человека» в следующих поколениях. Что проявилось в действительно общенародной мобилизации, позволившей СССР необъяснимым для противника образом модернизировать экономику, отбить нападение, а затем и разгромить фашистскую Европу и милитаристскую Японию. А создание Академией наук предвоенного «золотого стандарта» классики с миллионными тиражами Пушкина, Гоголя и Толстого, кроме прочих задач, унифицировало художественный русский язык как язык межнационального общения не только в СССР, но и за рубежами. И ещё: тогда же на творческой базе Союза писателей возникла уникальная школа советских переводов для создания и развития литератур малых народов с выведением их произведений на мировой уровень признания.

Масштабность творческих наработок, сменивших раздутость промасонского «Серебряного века», действительных гениев соцреализма – прозаиков Алексея Толстого, Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Леонида Соболева, поэтов Александра Твардовского, Константина Симонова, Ольги Бергольц и Юлии Друниной, а также их многочисленных талантливых современников и продолжателей, позволяет говорить о явлении «Стального (сталинского) века» русской литературы в ХХ столетии.
 

Вторая половина 50-х годов: смерть Сталина, приход к власти Хрущёва и его «оттепель». Десять лет после Победы – непразднуемой Победы, которая, в самом деле, явилась апофеозом коммунистической идеологии, её триумфом и оправданием тех «летящих щепок», когда люди по надуманным обвинениям сидели в тюрьмах и лагерях десять, а то и двадцать лет и выходили без обид на государство, которое строило земное счастье для человечества.

Нет, официально строительство коммунизма продолжалось, Хрущёв даже заявил, что уже его поколение будет жить в коммунистическом – уже не будущем, а в настоящем. Только представление о «земном рае» стало вдруг как-то приземлено, сугубо материально – отдельная «хрущёвка» с холодильником и стиральной машинкой вместо абсолютной справедливости. И вместо мировой классовой непримиримости, мировой идейной борьбы – борьбы идеалов, вдруг признание своей советской бытовой второсортности с лозунгом «догнать и перегнать». Конечно, с отсылкой на потери в Великой Отечественной, но всё же отсталости от процветающих американцев. Даже атом и космос покорялись нами в дискурсе соревновательности с ними.

Такое понижение идейного целеполагания сразу же обнажило главную ущербность бытия «советского человека» – лишённость его религиозной жизни, запрещённость необходимых полноценному человеку религиозных практик. И если отрицаемую метафизику ранее заменяла высочайшая пафосная идейность, нацеленность на не подлежащие ревизии, по-настоящему сакральные идеалы, то теперь духовная пустота коммунистической идеологии становилась очевидна. И Хрущёв точно прочуял опасность для своей власти этой разгримированности пустоты марксизма-ленинизма, развернув против чуть, было, глотнувшей воздуха военно-патриотической востребованности Русской Церкви новые страшные гонения: никто не должен был прочитать загоревшиеся на стене валтазаровского дворца знаки большевистского небытия.
 

Отступничество КПСС или «мирное сосуществование» сущностно несводимых политических систем требовало хоть небольшой, но обязательной открытости советского общества для буржуазного: к прежним дипломатическим и экономическим контактам теперь обязательно добавлялись контакты в области науки и культуры. Взаимоисключающие мировоззрения теперь соприкасались уже в дискурсе не войны, а соревновательности: международные гастроли, выставки, молодёжные фестивали, о да! – спортивные соревнования и научные конференции.

Интересно сравнивать жёстко трезвые воспоминания о поездках в Америку Есенина, Маяковского, тех же Ильфа-Петрова, пытавшихся, прежде всего иного, прочувствовать, уловить теплоту или прохладу её духовной жизни, с опьянением материальными достижениями США у Евтушенко и Вознесенского: любое импортное несомненно клёвее любого отечественного: костюмы, машины, возможность путешествий… Тем более, каких размышлений о какой духовности ждать от эмигрировавших за сытостью (виноват – за свободой, равенством и братством) Бродского и Аксёнова.
 

Отказ руководства первой в мире страны Советов от идеалов отцов тут же отозвался возвращением в центр советской литературы «маленького человека» – писатели 60-х массово «вышли из «Шинели» Гоголя», буквально соревнуясь в психологических мелочах рефлексии гениального молодого учёного или последней старушки из последней избушки. Абрамов, Белов, Распутин, Шукшин, Казаков, Долматов, Аксёнов, Гладилин, Бондарев – это те, кто на слуху, а за каждым десятки и сотни последователей и подражателей…

«Поэты – голоса народа», а «глас народа – глас Божий». Почему тогда никто из критиков – при том, что русская литературная критика всегда играла роль социальной философии, – не осознал масштаб смены смыслового запроса народа к толкователям своей жизни? Жизни, которая теряла советскую монолитность мышления и чувств, и наше общество начинало расщепляться появившейся свободой оценивать то, что ещё недавно казалось незыблемым, заявлялось непогрешимым, и этим общество начинало индивидуализироваться – первым этапом дальнейшего атомизирования, дробления в пыль. Если критики не знали, то должны были прочувствовать вслед Леонтьеву-Шпенглеру: индивидуализация, атомизация и гомогенность – это признаки гибели цивилизации. Советской цивилизации.

Никто из критиков вовремя не осмыслил, не попытался объяснить причины и предположить последствия смены фарватера литературного процесса с эпики на акакие-акакиевщину. Да, продолжались писаться и издаваться длинные романы и сотнестрочные поэмы, но эти знакомые читателю формы только прикрывали уже иное наполнение. Если собрать в одном произведении полсотни капитанов-копейкиных и башмачниковых, то это уже не просто «Коллеги» или «Прощай, Гульсары», а набираются тяжеленные эпопеи «Тени исчезают в полдень» и «Вечный зов». Которые, однако, уже никак не «Тихий Дон» или «Хождение по мукам».

Именно тогда объявилась резонная обида идеалистов на репрессии: если враг не ценностный антагонист, а лишь стратегический конкурент, то стоило ли так страдать? Ради «хрущёвок»-то с холодильником и стиральной машинкой
 

Худсоветы, как исполнители политики изменения идейной ориентации коммунистической партии и советского правительства, на высшем уровне теперь обязательно включали имена «свободномыслящих», знаковые для Америки и Европы, и стали более либеральны в эстетических оценках – «формализм» перестал быть жупелом, и хотя он даже близко не допускался к сердцевине соцреализма, но постепенно занимал и обживал периферию советского искусства. Вспомним такой проевропейский «прибалтийский стиль» в живописи, музыке. Однако при эстетическом размягчении, обновляемые худсоветные фильтры оставались столь же категоричны в исполнении постановления партии о развенчании «культа личности».

Теперь Западу представляли литературу «социализма с человеческим лицом» через журнальные публикации произведений Дудинцева и Солженицына, с параллельным оттеснением от стратегии в регуляции литературного процесса «сталинистов», что обозначилось открытым разделением писательского сообщества на официозное и протестное течения. Эта открытость получила признание за рубежом теми же нобелевскими премиями Бориса Пастернака в 1958 году и Михаила Шолохова в 1965. Так «свободное общество» закрепляло в сознании руководства и народа СССР тот факт, что диссидентство отныне стало постоянным явлением советской жизни, с которой политическая власть должна отныне считаться с оглядкой на Запад.

Тут важно отметить, что засветившееся в СССР диссидентство, то есть оппозиция идеологической диктатуре компартии, изначально было биполярно: оппозиционерство принципиально делилось на прозападное «космополитство» и прорусское «почвенничество». Если про прозападное написаны тома исследований и воспоминаний, как у нас, так и за рубежом, то прорусское в литературоведении принято упорно «путать» с официозом, в лучшем случае представлять всего лишь его, официоза, ответвлением. Мол, была такая «русская партия» в ЦК КПСС. Однако, надо помнить, что тогда все диалоги и споры на худсоветах обязательно велись языком партийным, с одинаково обязательным цитированием Маркса и Ленина в отставании своих, даже несовместимых с другими точек зрения.

И чем же в тех спорах сами «космополиты» отличались от официоза? Почему же их не путали и не путают с функционерами партии и комсомола, с научными сотрудниками института марксизма-ленинизма? Напрашивается предположение: вашингтонские и лондонские идеологи антикоммунизма поддерживали и поддерживают всеми возможными способами диссидентство только своё, прозападное, адептами которого странным образом в большинстве оказались писатели, мягко сказать, нерусские. И дело тут не в этнической принадлежности, а в отношении к русским цивилизационным ценностям, сформированным Православием. Именно русское Православие бесило, бесит и будет бесить Запад, и потому всё, что связано с русским Православием даже ассоциативно, объявляется несущественным, неважным. Ненужным. А как раз «почвенники» в своей оппозиции коммунистической доктрине в 60-70-х пытались опереться на исторические ценности русской цивилизации. Да, родоначальники «деревенской прозы», чуть позже вступившей в союз с прозой «лейтенантской», не были людьми церковными – то есть системно-религиозно мыслящими, но исповедуемые ими базовые ценности тысячелетней русской цивилизации, продолжением которой для них был их советский период, воспринимаемые ими как наследно исторические, были именно православными. И потому неприемлемыми для Запада так же, как и коммунистическая идеология. Отсюда и путаница.
 

Ещё несколько слов о молодёжной политике компартии времён Хрущёва. Ставя задачей подавить «сталинистов» во всех слоях общества и, прежде иного, в партийно-административной иерархии, «оттепелевцы» прошили общество, уже сорок лет переживающее искусственно возбуждаемое классовое разделение, разделением возрастным. Конечно, это была не китайская «культурная революция», и у нас юные хунвейбины не ломали пальцы пианистам с мировым признанием, но показательно поощрение властью «культурно-революционных» формалистских изысков всё тех же Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадуллиной.
 

Конфликт с КНР, карибский кризис – мир сосуществовал не мирно, но вполне прогнозируемо. Даже со смещением в 1964 году Никиты Хрущёва и возведением в генеральные секретари КПСС Леонида Брежнева ещё пятнадцать лет отношения с Западом продолжали называться «разрядкой». СССР и с новым руководителем всё также декларировал отказ от идеи обязательности всеземного коммунизма, так что в 1973 году, во время своего визита в США, Леонид Ильич объявил об окончании «холодной войны». А в 1976 подтвердил возможность мирного сосуществования стран лагеря социализма с капиталистическими, подписав в Хельсинки соглашение о «правах человека», требующее, в числе прочего, не преследовать гомосексуалистов. Однако почему-то Ангола и Сирия, вслед за Северной Кореей, Вьетнамом и Кубой, при Брежневе стали красными, а экономика Запада сползала в очередной системный кризис. Так что, когда в результате провокационной операции ЦРУ «Циклон» в 1979-м СССР ввёл войска в Афганистан, президент Джимми Картер тут же санкционировал финансирование антикоммунистических сил региона – и на свет появился Талибан. А Рональд Рейган объявил прокси-войну объединённого американцами Запада с «империей зла».
 

Вновь защищающейся Советской власти опять потребовалась мобилизация общества. Но мотивацией к таковой мобилизации служит великая, а, главное, всежеланная, всенародно признаваемая, принимаемая цель – запредельно высокая, идеальная, то есть метафизическая. А такой цели у компартии заходящего ХХ века уже не было. Да, над площадями и проспектами светились красным неоном заклинания «Наша цель – коммунизм» и «Ленинизм – наше знамя», но это был уже ритуальный декор. Поэтому всё, что могли поскрёбыши идеологии безбожно рукотворного рая, это попробовать «подморозить» ситуацию с укоренившимся и разросшимся за «оттепель» и «разрядку» (конечно, с участием западных спецслужб) диссидентством. Так что поздний советский консерватизм Суслова вполне можно рассматривать парафразом позднего имперского консерватизма Победоносцева, с весьма схожими финалами.

Это «подмораживание» зримо рисуется деятельностью худсоветов: загодя проходные темы – Великая Отечественная война, комсомольские стройки, передовики производства и сельского хозяйства, при исполнении определённых политических ритуальных правил могли выводить на тиражи очень даже антисоветскую начинку, легко читаемую ИТээРовцами (инженерно-техническими работниками) «фигу в кармане». То есть в самой системе художественных советов пропал именно совет, сотрудничество, и худсоветы окончательно переродились в партийную формалистскую цензуру, природно конфликтующую с творчеством. Отсюда феномен «полочных» фильмов и «закрытых просмотров», частные выставки сюрреализма в мастерских академиков живописи, барды и, конечно же, самиздат и тамиздат.

А ещё конец 70-х и начало 80-х годов дали выплеск странно слаженных – от Прибалтики и Кавказа до Средней Азии и Дальнего Востока – националистических идей писателей из советских республик, автономных областей и районов. Причём писателей русскоязычных или переводимых за государственный счёт. То, что центробежные тенденции явно подталкивались из-за границы в глобалистских проектах «пан-тюркизма», «пан-германизма», «финно-угорского единства», а также под видом возрождения религиозных языческих «корней», почему-то компетентными органами умалчивалось.
 

Судорожная пародия на террор 30-х годов в мимолётную агонию генсекретарства Юрия Андропова распахнула двери обществу в «гласность» с «перестройкой». Культивируемый кураторами «перестройки» плюрализм мнений вёл к утрате худсоветами функции обязательного к исполнению государственного контроля, так оформился откат от судебно-разрешительного к безоценочно регистрационному принципу. И тогда весьма прогнозируемо произошёл парадигматический переворот – антисоветское диссидентство взошло в сан официальной идеологии, а институт марксизма-ленинизма загнали в подполье. Параллельно со свержением идеологических канонов пошло разрушение нравственных основ. Окна дискурса (окна Овертона) двигали общественное сознание от дискуссий на ранее запретные темы русофобии до героизации предателей Родины («Зубр» Даниила Гранина) и оправдания пороков («Интердевочка» Владимира Кунина).
 

«Освобождённое» от коммунистической барщины государство радостно отстранилось от управления искусством, а занявшиеся, как это «принято во всём цивилизованном мире», меценатством «новые русские» спонсировали всё подряд по личным знакомствам, в том числе в литературе. Издавались и заполняли рынки книги и книжицы адептов славянского неоязычества, старообрядческого национализма, толкователей сионизма и иудаизма, тиражировались воровские уклады-расклады, вскрывались шпионские тайны, фашистская оккультика, пара-история. Однако в то же самое время издавались и продавались православные философы, имперские историки, славянофилы, почвенники. Плюс публикации текстов, ранее запрещаемых не по идейным соображениям, а признаваемых малохудожественными и дилетантскими поделками, через кооперативные и частные издательства теперь также пробивалась в частные же торговые сети. И созданный за несколько поколений советским образованием действительно массовый, но в большинстве своём невзыскательный читатель опьянел от свободы выбора на развалах. А параллельно организованные «прорабами перестройки» дискуссии в прессе и на профессиональных площадках о вредности и архаичности института худсоветов ускоренно подводили к самороспуску худсоветов или реформированию их в профсоюзные собрания без участия представителей власти. С упованием на рыночное саморегулирование, ну, и надеждой на авторское право.
 

Беловежский сговор, деиндустриализация, расстрел Верховного совета, конституция с запретом идеологии, олигархат, «братки», «горячие точки», заросшие поля….
 

Запад готовил Украину к войне с Россией более тридцати лет. На случай попытки уклонения от определённой ей роли в глобалистском раскладе, на случай попытки побега из-под «партнёрского» конвоя. Проводилась многослойная аналитика абсолютно всех наших внутриполитических событий: от кадровых перемещений правительства до антикоррупционных судебных процессов, от образовательных программ до адресных налоговых послаблений. На основании этого мониторинга спецслужбами Лондона и Вашингтона к 2014 году было обосновано мнение, что такой момент наступает, и пора нам «отключать свет». Ответно мы успели «вежливо» вернуть Крым, но тут же реализованные заготовки кровопролития на Донбассе и в Новороссии стали для России трагической ловушкой, которая оставляла только один ход – в большую войну. Войну за своё бытие, за самобытие – за Русский мир.
 

Большая война – это не только современная слаженная армия и развитая независимая экономика, это – всенародное единение. Соборность. Мне посчастливилось встретить объявление о вхождении исторических территорий в состав России на Красной площади. И могу свидетельствовать – такое единение мы чувствовали, переживали. Счастье со слезой – за ветеранов, не доживших до начала нашей русской реконкисты.

Сегодня, когда по прошествии четырёх лет страшных боёв с миллионными потерями, СВО наконец-то названа своим настоящим именем «война», вопрос о мобилизации общества стоит на секундной стрелке. Выращенная за тридцать пять лет из антисоветского прозападного диссидентства на соросовских, USAID (агентство США по международному развитию) и, в большой степени! российских государственных ресурсах, пятая колонна, как схваченная ящерица, отбросив в 2022-м хвост из отработанных иноагентов, не ждёт, испуганно затаившись, обмена ядерными ударами, она активна – диверсии против нравственности, саботаж морали в педагогике, культуре, госслужбе мы видим всё также и повсюду. Почему Ельцин-центр через Минцифры, как ранее через Роспечать, продолжает контролировать литературную жизнь в России? Даже «Бесогонъ» не получает ответа. Ну, а кто «попросил» за Новикова так, что Следственный Комитет приостановил расследование пропаганды ЛГБТ (запрещено в России) через детскую литературу?
 

Стремительная эскалация войны из местных горячих точек в общемировую не оставляет времени для благодушного терпения. Пушки, как куранты, уже отбили час возвращения русской литературы к её цивилизационным смыслам – связывать поколения во времени и объединять в пространстве все наши культуры и субкультуры в единую сверхкультуру имперскости. На чём объединять? Чем? Это отдельная статья с не просто перечислением, но с доказательством исторической состоятельности духовно-нравственных скреп, на которых только и возможна симфония власти и народа. Ярчайший пример: в нашей имперской архетипичности незыблемо понятие социальной справедливости. Вор в русском сознании и через пятьдесят лет остаётся вором, если вдруг не покается и не раздаст всё своё неправедное богатство нищим. Абсолютно всё – меценатством он не отделается.
 

Общее место: «русская цивилизация литературоцентрична». Но каждый произносящий эту фразу вкладывает в неё своё понимание. Я тоже вижу здесь своё: русская литература постоянно, от зарождения до сего дня (!) исходит из православного учения о человеке, без православной – не общехристианской, а именно православной антропологии русская литература не прочитывается. Отсюда и государство, если оно строится как государство-цивилизация, не найдёт общего языка с народом, если это не язык Православия. Позволю самоцитату: «…литература созидает общество. Именно литература определяет и утверждает, делая для всех в обществе равно признанными те нравственные императивы, на которых строятся и политические, и экономические, и социальные институты. Литературный процесс – это процесс национального самосознания. Через и в ходе литературного процесса нация себя видит, себя чувствует, осознаёт и – запоминает». Нравственные императивы у нас со днепровского крещения от мономаховых «поучений».

И ещё. Литература – не кинематограф, с помощью которого можно непосредственно управлять уже идущими социальными процессами (специфика воздействия на заполненный зал). Художественная литература, возбуждающая личностное (!) воображение – ведь писатель и читатель всегда один на один, не управляет, а порождает эти процессы, запускает их. С явленным результатом своих действий через десять или двадцать лет. Посему и проваливаются сиюминутные попытки торопыжливых социальных менеджеров подменить писательство блогерством. Не учили их: проект не сделка.
 

Война. Восстановление худсоветов во всех видах искусства и культуры – прямое непосредственное сотрудничество представителей власти и творческих деятелей необходимо для нашего выживания, то есть нашей победы. Несомненно, требуется это восстановление срочно и масштабно, по всей стране, на всех уровнях, чтобы не формально, по методичкам, спущенным из безликих аналитически-прогнозных центров, незамедлительно начать общими усилиями расчищать слежавшиеся наносы прошедших десятилетий, наносов глупости, подлости, безнравственности.

Но встаёт вопрос: кроме сиюминутности естественного единения власти и народа для обороны, объединения чисто консервативного, «подмораживающего», помогут ли современные худсоветы решению долгих задач построения будущего нашего Отечества? Без общепонятного, общепринятого, согласующего все силы, гармонизирующего всю сложность культур и субкультур плана-проекта будущего нашей великой, неоглядной и столь ненаглядной России? Какова наша идея – не идеология, а надмирная цель?

Каково виденье будущего – не идеология, а вера, высочайшая, надмирная целеустремлённость России, шире – в чём мессианство Русского мира в понимании современных властьимущих? Многие ли из них, чиновных и богатых, сегодня слышат Патриарха и Президента? Ведь слышать – это не только слушать, а слушаться…