Олег БУЛГАКОВ. КОНСОМЕ ИЗ БЕЛОЙ КУРОПАТКИ. Рассказ

 

Олег БУЛГАКОВ

КОНСОМЕ ИЗ БЕЛОЙ КУРОПАТКИ

Рассказ

 

Серёга Пронин слыл среди коллег человеком решительным: если что задумал, то не отступится. Поэтому, когда Анжела намекнула ему на ужин при свечах, он взвился чуть ли не до потолка и, неуклюже чмокнув её в щёку, умчался в общагу и стал собираться в тундру.

– Идёшь со мной? – мотнул головой в сторону двери Серёга, обращаясь к соседу по комнате Андрею, который, лёжа на застеленной кровати в штанах, свитере и шерстяных носках, задумчиво перебирал стопку прошлогодних журналов «Огонёк», выискивая нетронутые кроссворды и вполглаза наблюдая, как Серёга запихивает в рюкзак консервы, хлеб, спички и бутылку «лимонной».

– Не-а! Поспать хочу в выходной.

– После смены отсыпаешься? – хмыкнул Серёга. – Царствие небесное проспишь!

Андрей опустил стопку журналов на пол и потянулся, зевая.

– Пойдём! – стал уговаривать его Серёга. – Что валяться тут, в четырёх стенах? Куропаточку добудем!

Сосед поднялся, включил стоящую на низком, сколоченном из большого тарного ящика столике электрическую плитку, заляпанную чем-то жирным и горелым, и поставил на неё такой же заляпанный чайник.

– Воздухом подышим! – продолжал Серёга. – Ноги разомнём…

– Дубака дадим! – подхватил Андрей, отмахиваясь, словно от невидимой мухи.

– Погреемся! – не сдавался Серёга, извлекая из рюкзака «лимонную».

– Тогда уж на море лучше – в торосах сфотографируемся.

– В тундре куропаточку добудем, – гнул своё Серёга. – Или двух!

– Далась тебе эта куропаточка!

Андрей задумался, что-то прикидывая в уме:

– Может, сейчас «лимонную»?

– А завтра? – обрадовался перемене настроения соседа Серёга.

– У меня спирт есть.

– Ура!

Серёга стиснул кулаки и победно вскинул руки вверх, как будто его любимая команда забила гол. Андрей зачерпнул ковшом из ведра воды и вылил её в чайник.

– А что тебе вдруг приспичило куропатку?

– Анжелка консоме из куропатки пообещала сделать, – осветился Серёга загадочным сиянием.

– Что-что? – напрягся Андрей.

– Ну, это… консоме!

– А что это?

– Еда, ясен пень! Ну, типа гуляша, что ли.

Серёга сглотнул слюну.

– Уверен? – с вызовом метнул на него насмешливый взгляд Андрей.

– А то! – приосанился Серёга. – Анжелка, между прочим, уже мне это самое консоме готовила.

– А где куропатку взяла? – напирал Андрей.

– А, не из куропатки, – извернулся Серёга. – Что, кроме куропатки, больше не из чего?

– Из оленины?

– Ну да – из оленины, – не моргнул взглядом Серёга.

– Врёшь! – уверенно заключил Андрей. – Признавайся, а то не пойду с тобой ни в какую тундру.

– Признаюсь, – сдался Серёга. – Не готовила. Или готовила не мне.

Анжела работала экономистом в морском порту по распределению после института и жила в посёлке первый год. Внешностью её природа не обидела, поэтому от ухажёров отбоя не было, но ко всем им она относилась с небрежной снисходительностью, граничащей с высокомерием, словно звезда эстрады к участникам концерта художественной самодеятельности в гарнизонном доме офицеров. Ни брутальные полярники, ни молодцеватые офицеры, ни бородачи-геологи, «снимающие» под гитару Высоцкого и Визбора, ни поселковые пижоны с заправленными «клешами» в отвороты резиновых сапог или валенок, по сезону, не трогали её сердце. Один за другим, схлопотав от ворот поворот, женихи удручённо отчаливали восвояси, как незадачливые принцы, не сумевшие рассмешить царевну Несмеяну и получить полцарства в придачу к её руке и сердцу.  

Однако, интерес к её персоне угас так же быстро, как и вспыхнул, и Анжела встречала Новый год в одиночестве, крутя ручку настройки радиоприёмника, чтобы поймать какой-нибудь дискотечный хит по Би-би-си или «Голосу Америки», чьи сигналы с неимоверным трудом пробивались к телескопической антенне через ионосферные вихри и помехи от аэродромных локаторов. Тут-то и подвернулся Серёга: весёлый, но не пошлый, обходительный, но не суетливый, способный поддержать разговор на любую тему, но не болтун. Заскучавшая было Анжела воспрянула духом, и Серёге было дозволено занять место королевского пажа с неопределённой перспективой на повышение статуса.

В общении с Анжелой Серёгу огорчало два обстоятельства: во-первых, если она надевала туфли или сапоги с высоким каблуком, то становилась выше своего ухажёра, а во-вторых, она всё время твердила, что уедет из этой ледяной норы, как она называла посёлок, при первой возможности. Если на первое обстоятельство Серёга повлиять не мог, то по второму вопросу пару раз попытался вступить в дискуссию. Сам он жил на Севере уже третий год, работал в управлении метеослужбы инженером-программистом, души не чаял в своём «Минске-22», занимавшим помещение размером с волейбольную площадку, а главное, был неприхотлив в быту и легко мирился с отсутствием телевидения, водопровода и канализации и шокирующими многих приезжих видами помоек и свалок.

До знакомства с Анжелой почти всё свободное время Серёга проводил за чтением и обычно раз в две недели брал в поселковой библиотеке четыре-пять книг почти без разбора и проглатывал их на дежурстве или лёжа на койке в общаге. По хорошей погоде Серёга с упоением играл в футбол на деревянном настиле, который усилиями таких же, как он, энтузиастов чинился и год от года понемногу расширялся, пока не упёрся краями в дома и «бетонку», а на охоте и рыбалке бывал считанные разы и от этих мужских увлечений, особенно от охоты, никакого удовольствия не получал, кроме как возможности потравить анекдоты и байки у костра летом и у печки в охотничьей избушке зимой. Но с Анжелой Серёга держал себя, если не бывалым полярником, то матёрым тундровиком и без умолку рассказывал во время их коротких прогулок от клуба, куда он приглашал её в кино или на танцы, до подъезда двухэтажного дома, где была её комната в квартире с общей кухней, всякие истории, случавшиеся на охоте и рыбалке, выставляя себя их главным действующим лицом.

– Раз пальнул я в куропаток, – затравил как-то Серёга очередную байку. – Ну, подхожу – одна лежит. Взял я её, кинул в рюкзак, а подхожу к дому – чувствую, как по спине кто-то елозит. Скидываю рюкзак, а это куропатка очухалась и бьётся, выбраться хочет. Видать, я её не убил, а контузил, или это она от страха, типа того, сознание потеряла.

– Кажется, я уже слышала что-то такое, – заметила Анжела, втягивая голову в отвёрнутый воротник каракулевого пальто и прикрывая нижнюю часть лица варежкой, чтобы согреть нос дыханием.

– Да неужто! – сконфуженно было развёл руками Серёга, выпуская изо рта облачко пара, как тонущий пароход, скрывающийся под водой, но тут же нашёлся: – Вот народ какой! – делано огорчился он. – Услышат, что с кем произошло, а рассказывают, будто это с ними было!

И тут же, не давая собеседнице отреагировать, продолжил:

– А знаешь, что дальше было?

– Что? – поёжилась от холода Анжела, с надеждой поглядывая на приближающийся подъезд дома и слегка ускоряя шаг.

– Принёс я куропатку домой, и она у меня жила две недели. Спать ночами не давала, шумная такая. Я для неё из метеообсерватории коробку принёс от оболочек – ну, на которых радиозонды запускают, так думаешь, она в ней сидела? Куда там! Сосед мой по комнате, Андрюха Губанов, чуть меня с этой куропаткой из общаги не выселил, даже коменданту нажаловался.

– А потом? – заинтересовалась Анжела, неожиданно для Серёги остановившись, как вкопанная.     

– А потом… – замялся Серёга. – Ну, что потом? Съели куропатку.

– Как же ты её… – Анжела пристально посмотрела на Серёгу, – …убил? Не жалко было?

– Конечно, жалко! – вздохнул Серёга. – Я её коменданту, Валентине Ивановне, отдал – ну, чтобы Андрюхину кляузу замять. Валентина Ивановна, наверное, что-то из неё приготовила.

Сглотнув слюну, Серёга понял, что проголодался.

– Я бы нам консоме приготовила, – запросто предложила Анжела. – Принесёшь завтра куропатку?

Целый рой мыслей вихрем пронёсся в Серёгином сознании. Во-первых, возликовал, среагировав на слово «нам»: это что – приглашение на ужин? Во-вторых, резануло слух непонятное «консоме». В-третьих, она что думает – куропатки в тундре на каждом шагу валяются? Но, как ни крути, это был первый и пока единственный его шанс, и глупо было бы этим шансом не воспользоваться.

– У тебя шестая квартира? – деловито поинтересовался Серёга. – Куда с куропаткой-то подходить?

– Шестая, – удивилась Анжела. – Ты как догадался?

– А, провожу тебя и смотрю, в каком окне свет загорится, – улыбнулся Серёга.

Он, наконец, осмелился и, пытаясь обнять Анжелу за талию, потянулся губами к её губам, но нога предательски скользнула на утрамбованной тропинке, и он неловко ткнулся носом в тёплую щёку, едва успев вытянуть губы в трубочку. Анжела не отстранилась, но повторять попытку было как-то несолидно, поэтому Серёга шагнул назад и чужим от волнения и конфуза голосом произнёс:

– Ну, жди. Завтра в семь, самое позднее, буду. А то, может, и к пяти управлюсь.

– Спокойной ночи! – улыбнулась ему Анжела.

Войдя в общежитие, Серёга поинтересовался у дежурившей вахтёрши:

– Тёть Тань! Что такое консоме, знаешь?

– Еда какая-то, – буркнула вахтёрша.

– Ясно, что еда, а какая?

– Что я тебе – книга кулинарная? – подняла голову от вязания женщина. – Мясо, вроде, кусочками, тушёное, с подливкой.

– Ага! – благодарно кивнул Серёга.

– Что «ага»? – досадливо поджала губы вахтёрша. – Забыла из-за тебя, сколько петель сделала!

Тётя Таня слыла эрудитом, потому что раньше работала библиотекарем и много читала. В отсутствии телевидения чтение было любимым занятием в свободное время доброй половины посёлка, поэтому с необремененной семьёй библиотекарем искали общения и начитанные бородатые романтики, и томящиеся без работы офицерские жёны. Её приглашали в компании, и она понемногу пристрастилась к выпивке. Денег от получки до получки перестало хватать, и из библиотеки стали пропадать дефицитные книги. Заведующая библиотекой предложила написать «по собственному», и Татьяна без раздумий согласилась, но все друзья и подруги на просьбы помочь с трудоустройством лишь разводили руками да брезгливо отворачивались, учуяв от неё невыветривающийся запах спиртного. Потом она прибилась к общежитию метеослужбы, сначала, как ей думалось, ненадолго, но шли месяцы, годы, и теперь только считанные старожилы общаги помнили времена без тёти Тани.

 

Из посёлка они с Андреем вышли затемно, двустволки одолжили у соседей с вечера.

– На ягодник надо идти, – уверенно заявил Серёга. – Куропатки там должны быть – ягодами питаться.

– Ну, показывай дорогу! – насмешливо покосился на него товарищ. – С лета запомнил, где ягодники? Или под снегом ягоды видишь?

Серёга заткнулся и какое-то время шёл следом молча, потом не выдержал:

– Андрюх! Ты Леонтьева слушал?

– Певца?

– А кого же ещё?

– Так, – неопределённо пожал плечами Андрей, – пару раз у девчонок, одну песню. Там в сентябре какой-то лист кружился, или что-то наподобие.

– И как тебе?

– Ничего, сойдёт. Но гундосость присутствует.

– А мне кажется, у него большое будущее! – вступился за артиста Серёга.

– Может, и большое. С кем ему у нас конкурировать – с твоим любимым Михаилом Боярским? Так он тоже гундосит.

– А кто не гундосит – твой «Дип пёпл», что ли?

– Если «Дип пёпл» гундосит, тогда твоя «Машина времени» носом поёт!

Они шли, беззлобно поругиваясь и подшучивая друг над другом, коротая таким образом время, как это могут делать два мужика, живущие два года в одной комнате в общежитии, знающие друг о друге всё, понимающие друг друга с полуслова, но так и не продвинувшиеся к дружбе дальше хороших приятельских отношений.

Впереди небо сначала просветлело, затем у горизонта, расширяясь с каждой минутой, зарозовела полоса с неровной каёмкой редких облаков. Их края, как складки на смятом ярком шёлке, то отливали тёмно-багровым, то отсвечивали сияющим алым, а то и вовсе начинали переливаться оттенками раскалённой в кузнечном горне стали: от чёрных хлопьев окалины до тающей в языках пламени слепящей белизны. Вскоре из-за искрящейся кромки снегов показалось солнце, снег заискрился, и Серёга с Андреем, как по команде, надели тёмные очки.

– Может, ближе к морю подойти? – предложил Серёга.

Андрей обернулся к нему и остановился:

– Где ты у моря ягодники видел?

Серёга пожал плечами. Они немного постояли, переводя дыхание, и тронулись дальше по укатанному ветрами и спрессованному морозами гладкому волнистому насту.

– Как они умудряются из-под снега корм добывать? – то и дело удивлялся Серёга.

– Надо найти низину, где снег рыхлый, – заключил Андрей, – но не слишком глубокую.

Часа через два пути им стали попадаться ложбинки, склоны которых то тут, то там были изрыты канавками в форме вытянутых капель.

– Ну, вот тебе и куропатки, – повеселел Андрей.

Они достали из рюкзаков долгополые белые халаты с капюшонами и надели их поверх своих телогреек.

– Пойдём аккуратно, – предупредил Андрей. – И слушай внимательно.

Поначалу им слышался только хруст наста и скрип мелкой снежной сечки под ногами, но потом Серёге показалось, что кто-то невидимый впереди неумело отталкивается лыжными палками: то часто, коротко и слабо, то размашисто и редко. Он остановился и замер, Андрей кивнул и снял с плеча ружьё. Они пригнулись и стали красться на звук вверх по пологому склону сопки. Шкрябанье по снегу впереди становилось всё отчетливее, и время от времени к нему подмешивались другие звуки, похожие то на глухое курлыканье, то но бормотание. Подъём закончился, и Серёга, уже стоя на четвереньках, с вершины сопки увидел на открывшемся перед ним склоне больше десятка птиц размером с цесарку или чуть крупнее, с белым с тёмными вкраплениями оперением.

Андрей ткнул его кулаком в бок и показал рукой вниз: мол, ложись. Серёга опустился на живот и хотел ползти, но его товарищ замотал головой и показал на своё ружьё. Серёга кивнул и хотел прицелиться, но в это время от стаи куропаток послышалось какое-то фырканье, птицы замерли, прислушались, а затем, как по команде, снялись с места, разлетаясь веером над снежной пустыней.

Андрей пальнул из обоих стволов. Серёга чуть замешкался и выстрелил через пару секунд дуплетом. Одна из птиц, словно наткнувшись на препятствие, кувыркнулась в воздухе и рухнула вниз.

– Ура! – возликовал Серёга. – Есть!

– Нормальная куропатка! – оценил он, разглядывая подстреленную птицу. – Пошли ещё добудем? А то как её делить.

Андрей скептически покачал головой:

– Это нам надо будет ещё километра три отмахать. Да и солнце скоро садиться будет. Бери уж куропатку себе, и айда назад.

– Губанов, я тебя люблю! – обрадовался Серёга и запихнул куропатку в рюкзак.

Назад они старались идти быстрее, потому что ветер дул в лицо и понемногу усиливался. Андрей шёл впереди, стараясь держаться глянцевитых волнообразных гребней, как альпинист, идущий по хребту во время траверса вершин. Серёга, погружённый в радужные мысли о вечере, почти не замечал ничего вокруг, гонимый вперёд стремлением как можно быстрее оказаться в посёлке. Иногда его вдруг охватывала тревога, грозящая перерасти в панику, например, когда он вспоминал, что сосед по этажу Мишка Проценко одолжил у него импортный одеколон, да так и не отдал, а сам улетел в командировку, или что не успел постирать рубашки, и тогда он начинал сосредоточенно искать выход из ситуации, но все попытки что-нибудь сообразить растворялись в общей волнительно-радостной атмосфере ожидания, и, в очередной раз отчаявшись придумать хоть что-то мало-мальски вразумительное, Серёга окликал идущего впереди товарища:

– Андрюха! А можно я твоим «Консулом» поодеколонюсь?

– Он же тебе не нравится! – бросал Андрей, не оборачиваясь.

– Не нравится. Но, может, Анжелке понравится. А?

– Ладно…

Потом, через пару минут:

– Андрюх! А водолазку свою одолжишь? На вечер?

– Она же тебе велика!

– Может, и нет. Это на тебе она сильно в обтяжку.

– А под какой костюм ты её одевать собрался? У тебя же нет.

– Под джемпер, который ромбиками, венгерский.

– Ну, и будет оно всё на тебе, как седло на собаке!

– Ну, будет, не будет… Но в принципе-то ты не против?

– В принципе, ты её постираешь?

– И поглажу! К следующему вечеру будет лучше новой!

– Тогда, в принципе, одевай.

– Спасибо!

– Сухое спасибо глотку дерёт.

– О, блин! – хлопнул рукавицей по козырьку шапки Серёга. – Что же мы, и ни в одном глазу!

Они встали, выпили по полкружки загодя разведённого спирта, пожевали мёрзлого сала с хлебом.

– Что-то жрать захотелось, – задумчиво вздохнул Андрей. – Есть что-нибудь?

– Тушёнка есть.

– Давай! А я пока налью.

Серёга суетливо, едва не порезав ладонь, открыл ножом консервы и вопросительно кивнул на кружку в руке товарища.

– Сначала поедим тушёнки, – пояснил Андрей, – а то жир к нёбу прилипнет, будем до самого дома перхать.

Серёга подцепил ножом изрядный кусок мяса, Андрей взял его пальцами, отряхнул замёрзший жир и засунул кусок в рот целиком, Серёга последовал его примеру. Потом они допили спирт, закусили салом, доели хлеб.

– Это ж меняет дело! – повеселел Андрей.

– На душе потеплело, – подтвердил Серёга.

Вскоре впереди показались дымные столбы поселковых котельных.

– Поднажмём! – предложил Серёга. – А то ветер поднимается.

– Сейчас в ту вон ложбинку спустимся, – показал Андрей, – там ветра нет. А как поднимемся на бугор, то и до посёлка рукой подать.

Солнце, меж тем, описывая короткую дугу, начинало понемногу клониться к горизонту и теперь снова светило им прямо в глаза, но уже не так ярко, как утром. Наст слегка проминался под подошвами валенок, поскрипывая, и Серёга, слушая это скрипение, пытался подладиться под шаг Андрея, но, как только получалось идти в ногу, отставал, потому что у Андрея шаг был шире.

В ложбине между двумя протяжёнными плоскими холмами и вправду оказалось чуть теплее, ветер совсем не ощущался. Они уже стали подниматься вверх, когда Серёга сходу уткнулся в спину товарища.

– Ты что? – встрепенулся он, очнувшись от фантазий о сегодняшнем ужине и его продолжении.

– Стой! – почти шёпотом произнёс Андрей. – Гляди вперёд, только не обделайся.

Серёга повернул голову и метрах в ста перед собой увидел белого медведя. Тот стоял к ним боком и, повернув голову на длинной массивной шее, смотрел на них чёрными бусинками глаз.

Серёга потянулся к ружью и снял его с плеча.

– Не вздумай в него палить, – понизив голос, прогудел Андрей, – а то разозлится, и нам хана.

– А так, думаешь, не хана?

– Может, постоит, да и уйдёт, – неуверенно, сглатывая нарастающий в горле комок, предположил Андрюха.

Медведь стоял неподвижно, как неживой, не проявляя, казалось, никакого интереса к охотникам, но ни на секунду не сводя с них глаз.

– Может, это тот, прошлогодний? – придвинулся вплотную к товарищу Серёга.

Медведь, зашедший в посёлок в прошлом году, что называется, навёл шороха, перепугав многих жителей. Самым громким происшествием стало нападение на солдата, сменившегося с дежурства и возвращавшегося в казарму. Увидев медведя в трёх десятках метрах от себя, солдат бросился бежать, благо, что до казармы было уже рукой подать, но зверь, поддавшись охотничьему инстинкту, настиг бедолагу в несколько прыжков, и совсем бы парню несдобровать, да спасло его то, что на Крайнем Севере все входные двери, заметаемые пургой, открываются вовнутрь. Солдат с разбегу влетел в дверь, открывая её своим телом, и ввалился в казарму. Медведь хватанул его лапой, сбив с головы шапку, и располосовав шинель от лопаток до копчика, но тела не зацепил ни на миллиметр и, отпрянув, когда из открытой двери ему шибанул в нос враждебный запах человеческого жилья, потоптался немного у казармы и побрёл восвояси. Солдат с перепугу сутки был без сознания, но потом оклемался. После этого случая работникам разных поселковых организаций, особенно работающих в ночную смену, выдали фальшфейеры, а начальство вооружилось ракетницами.

– Надо из этой ложбины выходить, – сказал Андрей, – Иначе нас из посёлка не заметят, даже если мы стрелять начнём.

– Хорошая идея, – поддержал Серёга. – Только медведь впереди – ты не заметил?

– Вбок надо идти, обходить! – огрызнулся Андрей.

Они двинулись влево, не спуская глаз с хищника, но как только сделали десятка два шагов, медведь стронулся с места и встал точно напротив них.

– Видал? – просипел Андрей.

– Давай ещё пройдём, – предложил Серёга, не узнавая своего голоса.  

Они двинулись в том же направлении, не выпуская медведя из поля зрения, то чуть ускоряя шаг, то едва ли не останавливаясь. Зверь неспешно переходил с места на место, следуя почти параллельным курсом, и всякий раз вставал точно между охотниками и посёлком.

Так они поднялись на ровное место, и посёлок показался им совсем близким. Солнце на горизонте быстро погружалось в белое безмолвие тундры, раздуваясь на глазах и наливаясь багровым цветом, словно остывающий металл, залитый в форму. Пронзённые закатным солнечным диском низкие перистые облака пламенели на ещё светлом небе, как щепки, нечаянно выбитые на снег из костра ногой неумело затаптывающего костёр охотника. Под ногами закружились, едва различимые, языки зарождающейся позёмки.

– Что-то я уже замёрз, – раздражённо пробормотал Андрей.

– Ничего, для медведя и холодный сгодишься, – среагировал Серёга.

Андрей занервничал:

– Посёлок-то – вот уже.

– Локоток тоже близко, а не укусишь.

– Что-то весел ты некстати! – начал злиться Андрей.

– А ты что-то загрустил, – парировал Серёга.

– Сдаётся мне: зайдёт солнце, и нам кранты.

– Ты же сказал «хана», а теперь – «кранты»…

Серёга невольно бросил взгляд на горизонт: багровеющий диск скрылся уже на треть. В посёлке начали понемногу загораться окна домов и фонари на улицах.

– Давай стрелять! – нервно облизнул замёрзшие губы Серёга.

– На счёт «три», вместе, чтобы громче было, из обеих стволов, – предупредил Андрей. – Раз, два…

От грохота заложило уши, Серёга инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, медведь смотрел на них, как ни в чём не бывало, разве что во взгляде появилась настороженность.

Они, не сговариваясь, пошли дальше, обходя посёлок с юга на запад, и медведь шёл параллельным курсом, не приближаясь и не удаляясь.

– Давай назад! – скомандовал Андрей.

– Зачем? – запаниковал Серёга.

– А вдруг отстанет?

Медведь не отстал.

Пытаясь пробиться к жилью, они приближались к медведю, иногда даже метров до тридцати, надеясь, что зверь будет держаться от людей с ружьями на постоянной дистанции, но тот, словно защищая какой-то незримый и непреодолимый для него самого рубеж, перемещался как собака, привязанная короткой цепью к протянутой через двор стальной проволоке.

Серёга чувствовал, как холод сковывает тело: мышцы сначала дрожали в ознобе, а потом начинали деревенеть. Пальцы рук уже не слушались, и, чтобы не выронить ружьё, он прижимал его руками к туловищу. Ступней и пальцев ног Серёга не ощущал совсем, лицо превратилось в неподвижную маску. Андрей выглядел ненамного лучше, но подбадривал товарища, то и дело повторяя:

– Давай ещё метров двести, нас тогда из метеообсерватории заметят.

«Это уж вряд ли», – каждый раз думал Серёга, отчаявшись и злясь на себя за то, что попёрся в тундру сам и потащил с собой Андрея, как выходит, на погибель, только за тем, чтобы порисоваться перед девушкой.

Они остановились и с отрешённостью обречённых стали стрелять, пока не кончились патроны, заряжая патроны и взводя и спуская курки бесчувственными негнущимися пальцами. Медведь бесстрастно и терпеливо ждал, но на страх перед ним сил уже не оставалось. С последним выстрелом Серёга подумал: «Глупо погибаем». Ему стало жаль себя и мать, а больше никто на ум не пришёл, и Серёга понял, что близких людей в его жизни нет – мать одна, и от этой мысли ему стало ещё грустнее.

– Прости, брат, – выговорил Серёга, еле шевеля деревенеющими губами.

– Да, ладно, – вздохнул Андрей. – Может, ещё прорвёмся.

Минут через десять, когда земля уже погрузилась в сумерки, а время и пространство слились воедино в обволакивающую и пронзающую тело ледяными иглами черноту, они услышали рёв мотора и лязг гусениц, а ещё через несколько мгновений их ослепили фары вездехода. Серёга подумал, что медведь услышал вездеход намного раньше, поэтому и не напал.

Водитель вездехода стал кружить вокруг прижавшихся спиной к спине Серёги и Андрея, пытаясь поставить машину между ними и медведем, но хитрый зверь каждый раз, уходя в сторону, приближался к охотникам, не давая себя оттеснить, и словно играл с людьми, испытывая их хладнокровие. Из кабины вездехода несколько раз высовывалась рука с карабином, раздавались выстрелы, громкими сухими щелчками пробиваясь сквозь рокот мотора и клацанье траков, но дело с места в прямом и переносном смысле не двигалось.

Серёга и Андрей бестолково крутили по сторонам головами, бессознательными взглядами провожая то проносящийся мимо вездеход, то приблизившегося на опасное расстояние медведя.

Наконец, из кабины пальнули сигнальной ракетой, и та, не успев толком разгореться, угодила медведю в голову. Зверь замотал головой, попятился назад, а затем и вовсе кинулся наутёк.

У Серёга уже подкашивались ноги, и он валился на снег, когда его подхватили чьи-то сильные руки. Серёгу потащили в кузов вездехода, говоря возбуждённо что-то непонятное, и он почувствовал тепло и вкус спирта во рту. Спирт обжёг горло, Серёга закашлялся, глубоко вздохнул и с трудом выговорил:

– Анд…юха?

– Цел Андрюха, цел! – откликнулся голос, показавшийся Серёге знакомым.

Он напрягся, вспоминая, кто это, но мысль никак не всплывала, зарождаясь и растворяясь в глубинах сознания, и он перестал пытаться думать, и откинувшись на спинку скамьи, так замер с полуприкрытыми глазами.

Вездеход качало, как катер в неспокойном океане, и Серёга, не в силах удержаться, несколько раз съезжал со скамьи, его снова усаживали, тормошили, пытались поить спиртом и горячим чаем. Лицо понемногу оттаяло и даже согрелось, и теперь лоб, подбородок и особенно щёки пылали огнём, как ошпаренные. Серёга скрипел зубами и крепился.

– Вышел зонд запускать, чую: бабахают, палит кто-то! – услышал он сбоку радостно-возбуждённый голос, не тот, который был раньше. – Я дывлюсь, а то из тундры наших двое, и медведь с ними третий. Я к телефону: «Миколаич, беда!». Ну, шефа нашего мёдом не корми, дай кого-нибудь выручить. Ось, через пьять хвылын мы вже по тундре шпарили да тильки зубами клац-клац!

Вокруг засмеялись, и Серёга понемногу стал узнавать голоса говорящих: Витёк – водитель «уазика», Сергей – механик, Женя – техник, все они были из гаража, дежурная смена. Один лишь Митя, или Дмитро, как он сам себя называл, пересыпая речь украинскими словечками, был из другой службы, похоже, из аэрологии. Его Серёга знал плохо, но именно ему они с Андреем больше всех были обязаны своим спасением.

Вездеход остановился, водитель заглушил двигатель, и Серёга услышал, как хлопнула дверца. Потом полог кузова приоткрылся, и в щель просунулась голова начальника управления, или, как его называли в посёлке, начальника «Полярки», потому что все службы управления и его общежития были компактно расположены на улице Полярной. 

– Больница! – объявил начальник. – Живые, на выход!

Серёга неуклюже перевалился через борт, ноги его не слушались. Андрей, похоже, чувствовал себя получше, потому что вылез из вездехода с обоими их ружьями.

– Вот приключение! – начальник ободряюще хлопнул Серёгу по плечу, и тот чуть не свалился, не в силах удержать равновесие. – Надолго запомните! – продолжал начальник, снимая и протирая враз заиндевевшие очки. – Ничего, отлежитесь пару дней – и на работу.

Потом добавил с напускной суровостью:

– Мне больные сотрудники не нужны!

– А который час? – спохватился Серёга.

– Полшестого! – подсказал кто-то из коллег.

– Мне нельзя в больницу! – взмолился Серёга. – У меня судьбоносное мероприятие.

– Какое-какое? – напрягся начальник управления.

– Девушка ему свидание назначила, – пояснил Андрей, пока Серёга думал, что ответить.

– «Сегодня Нинка соглашается, сегодня жизнь моя решается!» – прокомментировал начальник.

«Спасатели» грохнули дружным хохотом. У Серёги уже не осталось сил сострить «в обратную».

Дежурный врач, вняв Серёгиным мольбам, измерил у него температуру, давление, прослушал дыхание и сердцебиение стетоскопом и сделал два каких-то укола.

– Завтра придёшь, тебя терапевт ещё раз посмотрит, – строго приказал врач, записывая что-то в журнал, пока Серёга надевал штаны.

– Само собой! – заверил Серёга.

Андрей решил остаться в больнице.

– В общагу, на второй этаж, наверное, не поднимусь, – развёл он руками, словно извиняясь.

 До общежития Серёга дошёл на автопилоте, как пьяный. Вахтёрша окинула его взглядом с головы до ног и поджала губы.

– Здрассте! – стараясь быть предельно галантным, раскланялся Серёга.

Вахтёрша молча уткнулась в зачитанную, с потрёпанными страницами, книгу.

Поднявшись к себе, Серёга первым делом разделся до майки и пошёл на кухню умываться. Ему казалось, что в общежитии, как никогда, жарко, дышалось тяжело, но тело колотило от озноба. Руки не чувствовали воды, её влаги и прохлады, и Серёга в какой-то момент с ужасом подумал, что он спит и видит всё во сне. Он зачерпнул полведра из бочки и наполнил умывальник до краёв. Мыло то и дело выскальзывало из рук, Серёга чувствовал, как шуршит щетина на щеках, но не ощущал её колкости. Потом руки стало ломить в суставах и покалывать тысячами мелких острых иголок так, что Серёга стиснул зубы, чтобы не закричать, а когда покалывание стихло, у него возникло ощущение, что кровь закипает, и руки вот-вот раздуются так, что кожа лопнет, и кровь с ошмётками плоти разлетится по всей кухне. Через какое-то время то же самое началось с ногами, а когда отпустило, Серёга обнаружил себя лежащим на кровати, а будильник на тумбочке показывал без двадцати минут семь.

Серёга вскочил, натянул на себя одежду, какая попалась под руку, схватил рюкзак с куропаткой и опрометью кинулся на улицу, захлопнув дверь. На лестничной площадке между первым и вторым этажом он сообразил, что забыл кошелёк, и метнулся назад. Ключ в негнущихся, не отошедших от обморожения пальцах никак не хотел втыкаться в замочную скважину, и Серёга, отчаявшись, хотел уже было выбить дверь, но одумался и постучался к соседям.

– Гриня! Гринечка! – взмолился он, уткнувшись на пороге в обтянутую тельняшкой грудь двухметрового бородача. – Дай «пятёрку» до завтра! Пожалуйста!

Бородач открыл рот, чтобы задать пару резонных вопросов, но разглядев в Серёгиных глазах невиданную ранее мольбу и отчаяние, молча достал из кармана висевшей на гвозде куртки пять рублей и протянул их просителю. Серёга, бормоча на ходу все известные ему извинения и благодарности, ринулся к лестнице, кубарем скатился вниз и выскочил на улицу.

Морозный воздух обжигал лёгкие, но Серёга мчал вниз по улице с одной мыслью: «Успеть!».

Когда он ввалился в магазин и захрипел, переводя дыхание, продавщица, снимающая кассу в «штучном» отделе, повернула в его сторону голову и внутренне напряглась. Серёга зашагал к ней с «пятёркой» в вытянутой руке:

– Бутылочку «токайского», за три девяносто, будьте любезны!

– Время! – выразительно показала продавщица на висящие у неё над головой часы. – Отдел закрыт.

– Я вас умоляю! – выдохнул Серёга, в изнеможении закатывая глаза.

– Отдел работает с одиннадцати ноль-ноль до девятнадцати ноль-ноль! – отрезала продавщица. – И нечего тут кривляться, не цирк, поди!

– Сдачи не надо, – доверительно понизил голос Серёга.

Продавщица, принюхавшись, брезгливо покосилась на него:

– Приходите завтра!

– Ну, пожалуйста! Мне очень надо: судьба решается, личная жизнь идёт под откос, – залепетал Серёга, то и дело хватая воздух ртом, потому что никак не мог отдышаться.

– Нет! Заберите ваши деньги…

– Я с «Полярки» бегом бежал…

– Нет, сказала я вам, и не просите. Порядок нарушать не будем.

– Ладно!

Серёга сгрёб с прилавка пятирублёвку и поплёлся к выходу.

– Говорят, кого-то ваших медведь в тундре чуть не задрал! – окликнула его вторая продавщица.

Серёга обернулся.

– Не знаете, как дело было?

– Знаю, – вздохнул Серёга. – Я там с дружком своим попал под раздачу, чуть концы не отдали.

– Да будет врать-то! – усмехнулась продавщица из «штучного».

За пять минут Серёга расписал историю в таких красках, что женщины стали смотреть на него, как матери на сыновей, вернувшихся из вражеского плена.

– Давай деньги! – скомандовала первая продавщица.

Серёга протянул купюру.

Продавщица, не спуская глаз с входной двери, сунула ему «Токай» и рубль сдачи.

…Из-за двери комнаты Анжелы доносилась музыка. Серёга постучал, потом ещё раз, сильнее.

– Привет! – улыбнулась ему Анжела. – Что-то ты припозднился. Тебе соседка открыла?

Серёга кивнул.

– Проходи, раздевайся.

Серёга снял телогрейку и валенки.

– Ну и несёт от тебя! – скривилась Анжела.

– В смысле? – растерялся Серёга.

– Как от самогонного аппарата. Ты что, пил?

– Было дело, – вздохнул Серёга. – Но, так это для здоровья…

– Не мог потерпеть! – перебила его девушка. – Что за мужики у вас – пьянь на пьяни. Ты же на свидание идёшь, как-никак! Одеколон же не вовнутрь надо принимать.

– Так, мы не одеколон, – зачастил Серёга. – Мы с Андрюхой в тундре грелись маленько – выпили. Спирт разведённый брали с собой. А потом в вездеходе нас поили, а то мы замёрзли, чуть не до смерти. Знаешь, какой с нами случай приключился?

– И знать не хочу! – отрезала Анжела. – Свинья всегда грязи найдёт. Ты вот говоришь, а от тебя перегаром прёт, как от биндюжника.

Про биндюжников Серёга слышал песню. «Шаланды полные кефали…» – так она начиналась. И раз в песне биндюжники сидели в пивной, в которую входил Костя-моряк, значит, к трезвенникам они не относились. Тем не менее, слово это показалось Серёге обидным, и он замолчал, надувшись и соображая, как ему продолжать себя вести в такой скользкой ситуации. Крутилась пластинка, проигрыватель источал какую-то не знакомую Серёге бодрую танцевальную мелодию в исполнении оркестра. Анжела с отсутствующим видом разглядывала маникюр, Серёга вполглаза косился на неё, понемногу проглатывая обиду, тем более что спирта он, положа руку на сердце, в этот день и вправду откушал немало, какие бы обстоятельства этому ни способствовали. Другое дело, что алкоголь не действовал на него, как надо, и только сушь в горле и лёгкое жжение где-то под низом грудины напоминали о выпитом.

– Что это у тебя за рюкзак? – поинтересовалась Анжела.

– А! – спохватился Серёга. – Это у меня вот…

Обрадованный, он вытащил бутылку вина и водрузил её на стол:

– Импортное, венгерское. Ну, и куропатка, как обещал.

– Серьёзно? – всплеснула руками Анжела.

– Серьёзнее не бывает!

Серёга с торжествующим видом достал птицу из рюкзака.

– И что я должна с этим делать?

Анжела уставилась на куропатку брезгливо и обескураженно.

– Ну, это… – растерялся Серёга. – Консоме. Ты же говорила…

– То есть, я должна её ощипать?

– Ну, ощипать я тебе её помогу. То есть, сейчас проще с неё шкуру снять, вместе с перьями, а то ощипывать её замучаешься…

– И потрошить?

– Ну, и потрошить я тоже… Правда, раньше никогда не пробовал…

Анжела закатилась смехом. Серёга молча терпел.

– А чем это… у тебя так вкусно пахнет? – принюхался Серёга.

– Курица. В кулинарии купила. Консоме – не консоме, но что-то наподобие сварганила.

 – Ты ещё кого-то ждёшь? – спросил Серёга, заметив, что Анжела вертится, как на иголках.

– Думаешь, на тебе одном свет клином сошёлся? – вдруг психанула Анжела.

– Не думаю.

Серёга весь внутренне подобрался, пережидая неловкую паузу, и вдруг какая-то сила, как пружина подняла его со стула и устремила к выходу, где рядом с дверью оттягивала вешалку его телогрейка. Изо всех сил стараясь не оглядываться, он чувствовал спиной сверлящий взгляд Анжелы и боялся увидеть в её глазах недоброе: обиду, презрение, раздражение, и оттого не сдержаться и наговорить ей что-нибудь непоправимое.

«Если остановит меня, – загадал Серёга, – значит, всё будет хорошо, всё у нас получится».

Песня на пластинке кончилась, и из утробы проигрывателя доносилось лишь шипение скользящей по разделительной дорожке иглы.

Серёга натянул на себя телогрейку, кое-как застегнул пуговицы потерявшими чувствительность пальцами, сунул ноги в валенки, нахлобучил шапку и, увидев на вешалке едва не забытый шарф, сунул его в карман.

«Листья жёлтые над городом кружатся», – пел дуэт на пластинке.

Серёга уже прикрыл было за собой дверь, но спохватился и, опустив взгляд в пол, вернулся в комнату, схватил куропатку и ушёл.

– Вино своё забери! – крикнула ему вслед Анжела.

Когда Серёга вышел на улицу, из открытой форточки вылетела бутылка и в двух шагах от него воткнулась в сугроб. Серёга с гордо поднятой головой прошагал мимо, но потом остановился и, немного поколебавшись, вернулся, вытащил из сугроба бутылку и сунул её за пазуху.

В больничном коридоре тускло светила одинокая лампочка.

– Не поздно ль, милок, ты к нам пожаловал? – насмешливо поинтересовалась у Серёги дежурная санитарка.

– Да уж, как получилось, – буркнул тот. – Губанов в какой у вас палате?

– Это который сегодня поступил? В одиннадцатой – в конце коридора направо. Спит, должно. Это вас с ним сегодня медведь в посёлок не пускал?

Серёга глубоко вздохнул, словно извиняясь:

– Нас.

– Испужались, небось?

– Было маленько.

Серёга явственно представил себе зверя в паре десятков метров перед собой, вспомнил пронизывающий до суставов холод и поёжился.

– Ну, я пойду, баб Вер?

– Иди! – махнула рукой, словно благословляя, санитарка. – Сосед его на ночь домой на побывку отпросился, а дружок твой, кажись, спит.

Андрей действительно спал, один в трёхместной палате, наверное, после укола снотворным или просто так, от пережитого. Он дышал во сне спокойно и ровно, не реагируя ни на Серёгино деликатное покряхтывание, ни на включенный свет.

Серёга потоптался немного, пошарил по тумбочкам в поисках чего-нибудь, что помогло бы открыть бутылку, но не нашёл и, содрав с горлышка фольгу, стал выбивать пробку, резко ударяя нижней частью ладони в слегка вогнутое дно. Он отбил себе обе ладони, а пробка лишь едва подалась.

– Что за шум? – заглянула в палату санитарка.

Серёга успел спрятать бутылку за спину и загородить собой спящего.

– Да, вроде, нет никакого шума. Может, это с улицы?

Санитарка недоверчиво покачала головой и ушла. Через несколько ударов пробка вылезла ещё чуть-чуть, и Серёга не без труда вытащил её зубами. На тумбочке у изголовья кровати Андрея стоял гранёный графин с двумя стаканами. Серёга налил вина в стакан и с удовольствием выпил, потом на глаз оставил в бутылке половину содержимого и выпил ещё раз. Уходя, он было оставил бутылку на тумбочке, но от двери вернулся и перелил вино в графин, а пустую бутылку положил в широкий карман куртки и туда же для прикрытия сунул руку.

– Мне вообще-то Ободзинский нравится! – заявил он, стоя над спящим товарищем. –  И Магомаев. А из певиц – Пугачёва.

Веки Андрея дёрнулись, и дыхание чуть замедлилось. Серёга притих и, убедившись, что приятель не просыпается, заговорил снова, теперь уже вполголоса:

– Главное, чтобы ружья не заиграли. Я своего тёзку, механика, попросил, чтобы он моё ружьё отнёс Юрке Процюку, ну, я у него брал. А твоё ружьё Дмитро забрал. Обещал, конечно…

– Да кому они нужны, эти ружья, – пробормотал Андрей и перевернулся на другой бок.

Серёга замер, постоял с минуту неподвижно, выключил свет и, стараясь не скрипнуть дверью, на цыпочках вышел в коридор.

– Пошёл? – окликнула его санитарка, когда он проходил мимо процедурной, где она прилегла на топчан.

– Пошёл, баб Вер! – ответил Серёга, не глядя в её сторону. – Спасибо, что пустила.

– Ступай с Богом! – вздохнула баба Вера, сдерживая зевок.

– На-ка тебе куропатку!

Серёга достал из рюкзака убитую птицу и положил рядом с настольной лампой.

– Ишь, ты! – обрадовалась санитарка. – Добыча.

– Приготовь себе что-нибудь, – помахал рукой Серёга. – Только, это… У неё мясо может маленько горчить, весна потому что.

– Так, я её вымочу! Ни то я не знаю, как!

Баба Вера была не из местных, но считалась в посёлке старожилом. Жила она одна, как сама говорила, «при больнице» – в крохотной комнатёнке в больничном флигеле с отдельным входом с улицы, пристроенном когда-то в качестве дровяного склада, а про её семью и детей никто никогда не слышал. Считалось, что у бабы Веры много денег на сберкнижке, потому что она много работала сверхурочно, неделями не заходя домой, питалась тем, что перепадёт с больничной кухни, а на материк, к своей дальней родне, летала не чаще, чем раз в три года. Время от времени к ней сватался какой-нибудь поселковый бич в надежде прибрать к рукам её трудовые накопления, но баба Вера всех тактично, стараясь не обидеть, отшивала.

Ночной ветер сразу же пробрал Серёгу до костей, он съёжился, словно прижимая куртку руками к телу, и засеменил вверх по улице. На полпути то ли оттого, что всё выпитое за целый день наконец ударило в голову, то ли от усталости его ноги стали заплетаться, сперва слегка, а потом всё сильнее, пока он не упал вовсе и не смог подняться. Правый голеностоп пронзила такая боль, что Серёга не сдержался и вскрикнул. Он пробовал перевернуться на живот и встать на четвереньки, но перед глазами всё поплыло, и, казалось, жизненные силы разом покинули его. В памяти всплыл прошлогодний случай, когда парень, такой же молодой специалист, в одиночку пошёл погулять по морю, пофотографировать торосы, наступил на трещину во льду, сломал ногу и полз больше двух часов, сначала до берега, потом до ближнего жилья. Серёга снова закричал, теперь уже зовя на помощь, но издал лишь какое-то подобие надрывного стона, не слишком громкого. Совсем рядом был жилой дом, наподобие Анжелиного, но в это время все обычно спали, по крайней мере, окна не светились, за исключением одного на втором этаже.

Неуклюже ворочаясь в снегу, отчаянно и тщетно пытаясь доползти до подъезда, Серёга почувствовал, как что-то давит ему в бок, и вытащил из кармана пустую бутылку из-под «Токая». Отдышавшись, он лёг на бок и, собрав последние силы, кинул бутылку в сторону ближайшего окна. Звон разбивающегося стекла показался Серёге райской музыкой, а ругань незнакомого мужика – песней. Проваливаясь в тёмную холодную пучину, он почувствовал, как его куда-то волокут по снегу, и голоса вокруг становились всё тише, пока не смолкли совсем. Последней мыслью была досада на себя за то, что он, скорее всего, не отдаст соседу занятую «пятёрку» завтра, как обещал.

Через две недели Серёгу выписали из больницы на костылях, с гипсом на ноге. Перелом оказался несложным, но, простуженный, он три дня провалялся с температурой за сорок и выздоравливал тяжело и медленно, словно по капле изгоняя из своего тела пронзительный холод тундры. Больного навещали сослуживцы, Андрей после выписки приходил раза три, через день, а Серёга всё ждал, что вот-вот в палату с небрежно накинутым халатом на плечах войдёт Анжела, но так и не дождался.

До лета история с медведем, Серёгой и Андреем была главной поселковой байкой. В августе в море перевернулась моторка с шестью рыбаками, все погибли, а рано утром первого сентября при заходе на посадку на взлётную полосу рухнул Ан-24 с пассажирами, и о мартовском приключении уже не вспоминали.