Илья ПРЯХИН. ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЕГР. Повесть

 

Илья ПРЯХИН

ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЕГР

Повесть

 

1.
 

 – Павел Викторович? Здравствуйте, – оторвав взгляд от монитора, секретарша расплылась в приветливой улыбке. – Проходите, пожалуйста, Геннадий Петрович вас ожидает.

 Где они только таких подбирают – глаза, как у куклы Барби, насыщенного голубого цвета, светлые волосы не по-офисному распущены и рассыпались по плечам, задорно вздернутый носик, нежный, словно что-то обещающий голосок – может, в модельных агентствах по спецзаказу выращивают? Да, в положении топ-менеджера крупнейшего в стране издательства явно есть свои плюсы.

 – Ну наконец-то! – изображая радостный энтузиазм от встречи со старым приятелем, Гена попытался резво подняться из широкого кресла, но огромный живот в последний момент уперся в край стола, отчего хозяин кабинета замер в полусогнутой позе с вытянутой для пожатия рукой. – Привет-привет, сколько же мы не виделись? Год, больше?

 – Больше, – равнодушно пожал я плечами. – Но ты же понимаешь – причина не во мне. У Любани вот днюха была в прошлом месяце, кого-то, помнится, приглашали…

 – Не дави на мозоль, Паша. Все знаю, что сказать хочешь. Кругом виноват.

 Гена страдальчески закатил глаза, что не помешало ему привычным движением извлечь из небольшого шкафчика-сейфа бутылку виски.

 – Не поверишь, домашние загрызли совсем, приходящим папой называют. Работа им моя, понимаешь, не нравится, дома, понимаешь, редко бываю. Зарплата вот нравится, а работа – нет. С закуской я чего-то не сообразил, можно отправить Светика в бар, бутеров хоть принесет.

 – Не напрягай девушку, а то переутомится. Ты же знаешь, русский прозаик не закусывает, как это бывало в нижнем буфете ЦДЛ, забыл уж небось?

 – Забудешь такое… Эх, времена были! А помнишь, вышли с вечера этого, как его… неважно, на улице мороз, буфет закрыт, на ресторан денег тогда сроду не бывало, тем более на цедеэловский, с собой бутылка водки и одно яблоко? Ты еще хотел тогда в бразильское посольство вломиться, поднять тост за Пауло Куэльо, еле удержали тебя. Ну, давай… – Гена осторожно протянул до краев наполненную рюмку. – За былые времена!

 Он, смакуя напиток, сделал маленький глоток, я же – не большой любитель заокеанского пойла – предпочел махнуть залпом.

 – Помнишь, Пашка, какими мы были? – мечтательно затянул Гена, и я понял, что мужика с первого же глотка занесло в любимую колею: «раньше были времена, а теперь мгновения, раньше поднимался он, а теперь – давление». – Нищеброды же полные, зато сколько энергии! Помнишь, как твой первый роман пробивали, издательства частные тогда плодиться начали, мы чуть не штурмом их брали. Как книгами в Олимпийском торговали, помнишь? Все-таки, счастливое было время.

 Я вспомнил безденежье, тяжелый и скандальный развод с первой женой, которую увез на бордовой «Девятке» бывший одноклассник – новоявленный кооператор, застреленный в подъезде двумя годами позже, вспомнил, как получил в озверевшей очереди перелом руки, пытаясь отоварить талоны на водку для собственного дня рождения.

 – В тех временах, Гена, мне приятно вспоминать только о тиражах и гонорарах. Да и то, все это началось позже, а в наших мыканьях начала девяностых я особой романтики не вижу. Кстати, о тиражах, – небрежно сменил я тему, – я надеюсь, столь занятый руководитель пригласил к себе в высокий кабинет малоизвестного прозаика не для того, чтобы накачать его вискарем и поностальгировать о былых подвигах?

 – Ну вот, начал, – Гена недовольно поморщился, наполнил мою рюмку, «обновил» себе. – И не надоест же тебе меня тыкать. Да, понимаю, общаться почти перестали, семьями не встречались уж не знаю, сколько лет. Понимаю, политика издательства нашего тебе не по душе, но так не я же её изобрел…

 – Да кто тебя тыкает? – перебил я, чтобы увести разговор от скользкой темы «политики издательства», споры о которой на самом деле и привели к серьезному охлаждению наших отношений, а не чрезмерная занятость Гены, как мы оба объясняли это по обоюдному молчаливому согласию. – Я, наоборот, обрадовался, когда ты позвонил, – ну, думаю, раз к себе приглашает, да еще в рабочее время, не иначе, хочет сам сообщить товарищу приятною новость, а может, и договор авторский лично подписать. Я так понимаю, «Звягинцева» ты прочитал?

 – Прочитал, Пашка, я твоего «Звягинцева». Как получил от тебя, так в первый же день, вернее, ночь и проглотил, оторваться не мог.

 Мне показалось, что в восторженных причитаниях Гены сквозит едва уловимая фальшь, но я подавил нерадостные предчувствия, чтобы сполна насладиться самым сладким для любого литератора процессом – выслушиванием хвалебных отзывов о своей книге.

 – Силен ты, брат, силен. Это, пожалуй, твоя лучшая вещь. Героев ты создал – один ярче другого, все живые, реальные, всем веришь. А какие диалоги, какой язык?! Знаешь, меня всегда восхищало в тебе это умение вплетать остроумный юмор даже в самые драматические сцены. И вроде тяжело все, и финалы у тебя, как на подбор, без всяких хэппи эндов, но язык такой, что читается легко, у тебя даже в трагедии нет безысходности. Давай-ка, брат, выпьем, за талант твой выпьем.

 Он так разволновался, что, разливая по рюмкам, чуть не оросил дорогим напитком еще более дорогой стол.

 – А герой твой – это знаешь кто? – Гена выдержал торжественную паузу, словно собираясь осчастливить меня внезапным откровением. – Мелехов! Гришка Мелехов наших дней, ведь как его жизнь пошвыряла, через что пройти пришлось? А характер, внутренний мир прописаны…

 Плохо. Раз дело дошло до Михаила Александровича – не будет издавать. Пилюлю подслащивает. Клоун. Я вдруг ощутил сильнейшее раздражение – этот пузатый, вальяжный мужик в дорогом костюме, мужик, который когда-то был шебутным и непоседливым пацаном, всегда готовым к любым авантюрам, показался вдруг бесконечно далеким и бесконечно чужим.

 – Ну так что… – прервал я восторженный спич приятеля, изображая лицом полное умиротворение от прозвучавших дифирамбов. – Договор прямо сейчас подпишем? Первый тираж, наверно, по вашей жмотской привычке, тысячи две? А может, сразу на пять решишься? А, Гена, ради старого приятеля, давай сразу пять?

 Расхваливая мой роман, Гена так возбудился, что вылез из-за стола и ораторствовал, нарезая круги по кабинету; теперь он неторопливо вернулся к рабочему месту, грузно опустился в кресло, и, не глядя в мою сторону, стал перебирать бумаги на столе, механически перекладывая их из одной стопки в другую.

 – Договор? Договор, Паша, я действительно готов с тобой подписать прямо сейчас. Вот он, кстати, смотри – с нашей стороны все печати-подписи уже в наличии. Правда, это не тот договор, которого ты ждешь, но, надеюсь, подписывать его тебе будет не менее приятно, чем авторский. По крайней мере, выгодней. Это – хорошая новость, я приберег её для тебя напоследок, чтобы, так сказать, завершить встречу на позитиве. А что касается твоего романа…

 Он замолк, по-прежнему не поднимая на меня взгляд, потом повернулся вместе с креслом и протянул руку к стоящей за спиной книжной полке, на которой красовались последние новинки и хиты издательства.

 – На вот, посмотри.

 Он передал мне довольно толстую книгу в твердой матовой обложке, выполненной в зловещих черно-красных тонах. С обложки на меня смотрело перекошенное от ярости лицо, причем, я так и не смог определить, кому оно принадлежит – мужчине или женщине. Имя автора и название были выполнены кривым шрифтом с хаотично наползающими друг на друга буквами: Ольга Птахина, «Войди в чулан».

 – Ну как же, наслышан, – усмехнулся я, небрежно швырнув книгу на стол. – Восходящая звезда, надежда русской литературы и, как там у вас в релизе, «новые высоты психологического триллера»? Все хотел поинтересоваться, почитать, да, честно говоря, так и не собрался.

 – А ты соберись, Паша, соберись, – проникновенно убеждал Гена. – Она, Оленька, то есть, очень хорошо понимает, что сейчас нужно читателю.

 – Читателю или вашему издательству?

 Я почувствовал, как быстро возвращается отступившее было раздражение.

 – А читатель, Паша, – это и есть наше издательство. Я хочу сказать, читатель потребляет то, что мы издаем, потому что мы лучше него знаем, что ему нужно. И лучшим подтверждением этому служат цифры, цифры, Паша, – они не врут. Ты же видел наши объемы продаж – количество наименований, суммарные тиражи. И, самое главное, рейтинги – что и как сейчас продается. Людям нужна Птахина – мы даем им Птахину. Ты только послушай: главный герой – молодой парень, страдает от полученной в детстве психологической травмы. Мама была сумасшедшая, наряжала его в платья, в детский сад попыталась оформить, как девочку. В общем, в тридцать лет он так и не решил, кто он – мальчик или девочка.

 – Серьезная проблема, – усмехнулся я. – А главное – актуальная.

 – Представь себе, актуальная. По крайней мере, тиражи говорят сами за себя. Слушай дальше. Парень – известный писатель, только писать он ничего не может и не умеет. Пишет за него его подруга – девушка красивая, талантливая, но тоже, как ты догадываешься, не без проблем.

 – Погоди-ка, дай угадаю. Девочка, наверно, имеет некий орган, девочке не полагающийся, так?

 – Ну, в некотором роде. Девочка имеет огромный горб. Можешь представить, во что превратилась её жизнь, с таким-то уродством, какая это драма, какой здесь простор у автора для глубокого психологизма?

 Несмотря на закипающую во мне злость, я не мог сдержать смеха.

 – Да уж, горб – это свежо, неизбито. Молодец Птахина, обскакала своих коллег-писателек, а то, что это, в самом деле, какой «бестселлер» ни возьми – одни сплошные полудевочки-полумальчики, шизофреники, травмированные, протестуны и прочие фрики? Только вот не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь? Впрочем, определенная польза в твоем рассказе есть, – с творчеством Птахиной я, можно сказать, теперь знаком, не придется тратить время на удовлетворение любопытства.

 – Не понимаешь, значит, да? А вот она, – Гена постучал пальцем по обложке лежащей на столе книги, – все прекрасно понимает, потому и проблем у нее не в пример меньше, чем у тебя. Третий доптираж запустили, суммарные продажи больше ста тысяч экземпляров. Мы ей и аванс за продолжение выдали, и на Большую книгу номинировали. Она уже курсы писательского мастерства организовала, на её платные вебинары сотнями записываются. А писателька-то она, между нами, вообще никакая, по крайней мере, до тебя ей, как до Луны раком. Зато с деньгами у неё, можешь мне поверить, все в полном порядке. Пойми же, талантливый ты дурень, твой «Звягинцев» никому не нужен, я могу им восхищаться сколько угодно, но правда в том, что напиши ты хоть новый «Тихий Дон», хоть «Братьев Карамазовых», покупать и читать все равно будут Птахину.

 – И ты тоже будешь это читать?

 – Я буду это издавать. Потому что сейчас мода на травму, на противостояние обществу. Востребованный сегодня персонаж – это изгой, вызывающий отторжение окружающей его серой массы. Причина этого отторжения не так важна – это может быть сексуальная ориентация, психическое расстройство, политические взгляды, физическое уродство, наконец. Важно, чтобы герой, страдая от травли и непонимания, противопоставлял себя закостенелым общественным установкам.

 – Да понял, понял я все, можешь не продолжать. Слушай, я хотел спросить: а в твои обязанности входит прочтение всех этих шедевров, которые вы издаете, ну, про ущербных протестунов, или такой труд не по твоей зарплате?

 Немного растерявшись от столь бесцеремонного прерывания своей воспитательной речи, Гена, похоже, решил обидеться.

 – Не по моей зарплате растолковывать таким упертым хранителям традиций, что представляет из себя современная литература. Но я продолжаю, уже не помню, сколько лет, объяснять это тебе, потому что, несмотря ни на что, по-прежнему считаю тебя своим другом, и мне больно видеть, как по-настоящему талантливый писатель находится, извини за резкость, но это ведь правда, на содержании у жены, без которой давно протянул бы ноги с голодухи, в то время как вообще не умеющие писать графоманы издаются огромными тиражами и получают все возможные премии. У меня, Паша, так же как и у тебя, есть семья, только я, в отличие от тебя, вижу свою задачу в том, чтобы обеспечить им нормальное, достойное существование.

 Гена замолчал, очевидно решив, что был слишком резок со старым приятелем и наговорил лишнего. Несколько секунд он сидел, нервно крутя в руках пустую рюмку, потом шумно выдохнули ровным голосом сообщил мне то, о чем я уже и так догадался:

 – В общем, Паша, роман твой я издавать не буду. Не скрою, я мог бы это сделать своим волевым решением, но эта книга настолько не вписывается в редакционную политику холдинга, что может вызвать вопросы, на которые мне бы не хотелось отвечать. Да и не только в политике дело, – при всех несомненных – я говорю это искренне – литературных достоинствах романа его коммерческий потенциал выглядит откровенно слабым. Мне тяжело тебе это говорить, мне самому категорически не нравится такая ситуация, но я, Паша, слишком долго шел к этой должности.

 Ну да, все по-старому, аргумент древний, как мир, и ведь не поспоришь: содержание семьи – священная обязанность каждого мужчины, а что приходится печатать мусор и продвигать графоманов, плотно оседлавших правильную повестку, – так не я завел такие порядки, я действую в рамках своих должностных обязанностей. Любимое оправдание нацистов в 45-м: «Я – военный человек, я – просто солдат, я только выполнял приказы.

 Интересно, чем было вызвано воодушевление, с которым ты направлялся сегодня в этот кабинет, где вряд ли бывали даже те, чьими книгами завалены сейчас все магазинные полки? Неужели и на шестом десятке ты не избавился от веры в пресловутое «А вдруг», неужели ждал другого ответа? Вот только не надо врать самому себе – ждал. Ждал и надеялся. Несмотря на то, что – тут Гена прав – никаких заметных денег публикация «Звягинцева» тебе бы не принесла. Это птахиным выплачивают авансы за еще не написанные книги, а таким как ты никаких гонораров давно не положено, – в лучшем случае тиснут пару тысяч экземпляров и пообещают роялти с продаж. И выйдет тех роялти – сходить разок попить пивка. Тогда зачем все это? Зачем месяцами вынашивать в себе чужую, выдуманную жизнь, зачем мучиться, вживаясь в образы, сочиняя им характеры и мотивацию, придумывать поступки, диалоги сцены и пейзажи? Чтобы подержать в руках долгожданную книгу, напечатанную ради экономии на газетной бумаге, раздарить авторские экземпляры друзьям и услышать их хвалебные отзывы – искренние или не очень?

 Гена уже несколько лет наседает: напиши мол что-нибудь трендовое, противно тебе писать про геев – сделай хоть фэнтези, приключения «попаданцев», хоррор, триллер, хоть что-нибудь, что можно будет упаковать в пеструю обложку и выложить на приоритетные полки. Современная проза никому не интересна, не хотят люди читать про свою жизнь, им её и в реальности хватает. Так говорят издатели, и это ложь. Правда в том, что продается только то, что продают. Гена отбирает для издания книги по тем критериям, которые ему указали, а потом составляет рейтинги продаж и хвастается, как точно он всегда угадывает читательские предпочтения. Как писал Экзюпери: «Меня не возмущают те, кому больше по душе кабацкая музыка, они другой и не слышали. Но меня возмущает содержатель кабака, не выношу, когда уродуют людей». Гена – содержатель кабака, но скажи ему об этом, он будет искренне возмущен: «Я даю людям только то, что они хотят. У меня есть цифры, а цифры не умеют врать». Еще как умеют.

 Попробовать, конечно, можно, только не получится ведь ничего, как ни старайся, не умеешь ты писать то, что от тебя хотят, поэтому даже пачка сигарет у тебя в кармане, когда долго нет халтуры, бывает куплена на Любины деньги. Не получится еще и потому, что стыдно, – стыдно будет видеть свою фамилию на обложке и стыдно дарить такую книгу друзьям.

 Короче говоря, Павел Викторович, будешь ты по-прежнему брать заказы от тех, кто мечтает увидеть свою фамилию на обложке книги или стремится запечатлеть собственную, обычно сильно приукрашенную жизнь на бумаге, но понимают, что удачно складывать слова – не их призвание, поэтому и нанимают таких, как ты. В этой работе нет особого почета, но нет и стыда, поскольку книги, которые ты пишешь под заказ – это не твои книги.

 И свое ты тоже будешь писать, хоть это и не приносит почти никаких денег, потому что, подобно беременной женщине, пропустившей срок аборта, не остается ничего другого, как рожать писателю, выносившему в голове свою историю, видящему персонажей еще не существующей книги, будто знаком с ними всю жизнь, пережившему с ними все повороты судьбы, в какой-то момент приходится отложить на время все дела и найти время, чтобы сесть за стол. И как бы ты ни убеждал себя в том, что пишешь для себя, для друзей, пишешь просто потому, что не можешь не писать, ты все равно будешь мечтать хоть о мизерном, но реальном тираже бумажной книги.

 Потому-то я и ехал сегодня сюда, в это большое помпезное здание, с замирающим от сладких ожиданий сердцем, словно молодой автор перед встречей с редактором своей первой книги. Правда, на этот раз моя юношеская наивность имела вполне реальное оправдание: Гена, которому я неделю назад переслал рукопись, вчера позвонил сам, пригласил приехать к нему на работу и туманно пообещал какие-то приятные новости. Кстати, что он имел в виду, и что это за договор, который он упомянул в самом начале встречи?

 Будто прочитав мои мысли, Гена сам нарушил напряженное и явно затянувшееся молчание:

 – Ладно, Паша, давай закроем неприятную тему, я надеюсь, ты не станешь считать меня совсем уж бессовестным монстром – душителем русской литературы. Нашу редакционную политику мы с тобой обсуждаем не первый год и все равно никогда не придем к общему мнению. Я, собственно, пригласил тебя по другому, более приятному поводу.

 – Ну, валяй, рассказывай, – я откинулся на спинку кресла и забросил ногу на ногу, приняв равнодушно-независимый вид. – Любопытно будет послушать.

 – В общем, так, – начал Гена, придвинув к себе договор, который показал мне издалека несколько минут назад. – К нам обратился некий господин Гречинский. Знакомая фамилия?

 – Гречинский? Погоди, это не тот ли?..

 – Тот-тот… – торжествующе подтвердил Гена. – Владелец заводов, газет, пароходов, олигарх, «личный кошелек» сразу двух политических партий, мизантроп, оппозиционер и прочая, и прочая.

 – Неужели решил разродиться мемуарами? Что-то, кстати, давненько про него не слышно. Наверно, муки творчества одолели?

 – Угадал, но не совсем. Личной беседы я, конечно, не удостоился, с представителем его общался, так вот, пожелания у него такие: хочет книгу, страниц двести пятьдесят – триста, ну, считай, это листов десять, мемуары, но не совсем обычные. Как заявил представитель: «Мемуары, в том виде, в каком они обычно выходят – родился, женился, работал-работал и вот заработал, – Бориса Львовича не интересуют, такую книгу он бы и сам написал. Нужно правдиво отобразить характеры персонажей, донести до читателя драматизм некоторых сцен, объяснить мотивацию главного героя при принятии ключевых решений, показать внутренние переживания, в общем – работа для писателя».

 – Для меня, ты хочешь сказать?

 – Погоди, погоди, дай договорить, свое интеллигентское «фи» выскажешь потом, – отмахнулся Гена, явно уловив в моем голосе недобрые нотки.

 – Короче говоря, отправили мы ему наш типовой договор. Сумму там проставили с трехкратным запасом на случай, если станет торговаться. Так вот, торговаться не пришлось, через пару дней человечек от него прикатил, привез подписанные доки. Такой вот у нас нарисовался вип-заказчик.

 – Поздравляю. Это тебе не откровения блогера-инфоцыгана выпустить, тут масштаб другой. Деньги, наверно, подняли немаленькие.

 – Да, немаленькие, – скромно согласился Гена. – Отдел корпоративных заказчиков, квартальный план, считай, сделал. Только речь сейчас не о нас, речь, Паша, о тебе.

 – Понимаю. Теперь ты, значит, хочешь, чтобы я занялся красочным описанием полного драматизма жизненного пути простого русского миллиардера, непосильным трудом вносящего свой вклад в благосостояние Великобритании, Кипра и Каймановых островов?

 – Ну, примерно это я и ожидал услышать, – тяжело вздохнул Гена, словно учитель перед нерадивым учеником. – А я ведь еще не все сказал. После подписания договора с клиентом, мы – ты ведь знаешь всю нашу кухню – составили бизнес-план проекта, назначили курирующих редакторов, определились с бюджетом на райтера. Вот это – наш стандартный агентский договор с райтером. Тут прописан гонорар…

 Гена перелистнул пару страниц договора, отыскивая ту, где обозначены финансовые условия, как будто не помнил финальную цифру, выдержал короткую театральную паузу.

 – О, нашел. Тут написано: пять миллионов.

 Вот, значит, как. Поэтому и по телефону ничего не стал говорить, хотел насладиться эффектом, а заодно лично сыграть роль благодетеля. Пять миллионов за книгу в десять авторских листов – действительно благодетель. За такой гонорар любой раскрученный автор, шлепающий в год по три книжонки с инопланетянами, спецназовцами или небинарными личностями, роняя слюну, ползал бы у него в ногах с изъявлениями восторга, благодарности и вечной преданности, а он вот мне предложил. Настоящий друг, ага.

 – Надеюсь, ты не будешь ко мне в претензии, но я вместе с договором скинул ему и твою рукопись.

 – «Звягинцева» что ли? – я еще не совсем пришел в себя от озвученной суммы, поэтому не сразу понял, о чем речь. – Зачем?!

 – Ну, чтобы показать, какие мастера встречаются среди наших райтеров. Похвастаться, вроде, а заодно убедить, что он обратился по адресу. Так вот, он хочет, чтобы его книгу писал именно ты.

 – Насколько помню, я среди ваших райтеров пока не числюсь, – я почувствовал, что начинаю заводиться по-настоящему. – Слушай, а что ты ему скажешь, когда я откажусь?

 – Да придумаю чего-нибудь, – с напускным безразличием, даже с какой-то ленцой отреагировал Гена. – Скажу, например, что среди современных литераторов встречаются особо щепетильные, с придурью. Готовы последний хрен без соли доедать, но по-прежнему лелеять свои обожаемые принципы, девственность свою моральную оберегают, как гимназистки при царском режиме.

 Нет, конечно, заехать в морду третьему человеку крупнейшего в стране издательства прямо в его собственном кабинете было бы заманчиво, – таким фактом в биографии не сможет похвастаться ни один участник отечественного литпроцесса. Вопрос – за что? Возможно, Гена слегка переборщил со своей откровенностью, но ведь он высказал не только свое мнение, именно так думает большинство окружающих меня людей, включая жену Любаню, которая, хоть и продолжает старательно изображать понимание и поддержку (легенда такая: её муж – творческий человек, непризнанный гений, жертва оккупировавших литературу графоманов и русофобов), однако в её интонациях, а иногда и в словах все чаще проскакивает простая мысль: «В решении данного вопроса мнение нахлебников меня не интересует». Менеджер крупного маркетплейса тянет на своей шее двух иждивенцев – двенадцатилетнюю дочь и непутевого пятидесятилетнего муженька-писателя, и эта ситуация не лучшим образом влияет на твою, Павел Викторович, самооценку. Правда, время от времени попадаются довольно денежные заказы – встречаются люди, обуреваемые желаниями запечатлеть себя или свою гениальную идею в литературе, а заодно увидеть собственную фамилию на красочной, дорогой обложке. Но это, к сожалению, далеко не массовый типаж, в очередь они не выстраиваются, и вот уже полгода ни один такой фигуры на горизонте не появлялось.

 Так что, в ответ на Генину жесткость ты, конечно, можешь сейчас психануть, наговорить гадостей и удалиться, преисполненным оскорбленным достоинством, только этим ты ничего никому не докажешь. К тому же сейчас, как, впрочем, и всегда, Гена искренне желает тебя добра. Можно еще вспомнить и недавнюю пандемию, когда Люба свалилась с температурой под сорок, а замученные врачи, упакованные в свои скафандры так, что едва удавалось заглянуть им в глаза, почему-то отказались везти её в больницу, и тогда Гена, наплевав на все «специальные режимы перемещения по Москве», наплевав на опасность заразиться, примчался на своей машине и мы с ним вдвоем свели Любу вниз и сами отвезли в инфекционку, где Гена, со съехавшей с лица маской, орал в приемном покое на закутанные в белое фигуры, что он разнесет к чертям всю их шарашку, если они немедленно не примут больную. Скорее всего, именно тот напор Гены, напор, на который я сам не способен в силу интеллигентной мягкотелости, спас тогда Любе жизнь.

 Еще была история с той аварией… да и в 90-е случалось всякое. В общем, совместно пройденный путь, с его многочисленными испытаниями и переживаниями, позволяет нам поддерживать хорошие отношения, невзирая на то, что Гена, сделав головокружительную карьеру, никогда не напечатает ни одной моей книги.

 – Короче говоря, деньги, как видишь, хорошие, – тихо проговорил Гена миролюбивым тоном, словно извиняясь за свою неожиданную грубость. – Понимаю, что не ожидал, наверно, надо подумать, как говориться, переспать с этим ночь. Наверно. Хотя, честно говоря, не очень понимаю, о чем тут думать, но… поговори с Любой и вообще… А принципы твои, извини, конечно, мне кажутся несколько… искусственными, в конце концов, фамилию свою ты не засветишь. Только хочу сразу предупредить: долго думать не получится. Контракт подписан, я выторговал у Петрова три дня на поиск райтера, один, считай, прошел. Если через два дня я не подпишу агентский договор, меня просто не поймут, с таким гонораром, сам понимаешь, райтер – не проблема.

 Он не сомневается в том, что я соглашусь, он просто не может представить себе отказа. А ты можешь представить? Пять миллионов. Сразу закрываются все долги и кредиты, машину давно надо менять, отдохнуть летом не в автокемпинге, а в нормальных условиях. Но это все мелочи, главное – то ощущение, которое ты испытаешь, небрежно заявив Любане: «Я тут между делом заказик один прихватил. На пять лимонов. Договор сегодня подписал».

 Ну а потребуется от тебя для этого всего ничего: убедительно рассказать читателю о том, как хороший мужик Борис Львович, обливаясь трудовым потом, зарабатывал свои миллиарды, как хорошо стало от этого нам всем, побольше бы стране таких предприимчивых, но честных трудяг-бизнесменов. Залоговые аукционы? Да, было дело, но, участвуя в них, мы фактически спасали экономику страны от раздолбаев-коммунистов. А акции того комбината я купил на законных основаниях. За бесценок? Так он же и так на ладан дышал, а то, что директор погиб при невыясненных обстоятельствах – так это у него с местными бандитами разборки были, при чем тут я? Телеканал? Да, принадлежал мне, но что он там вещал, мне никогда не было интересно, я политикой не занимаюсь. Финансировал уличные протесты? А доказательства у вас есть? А то ведь так недолго и в суде за клевету ответить. Весь бизнес зарегистрирован в офшорах? Помилуйте, но кто же будет платить налоги, если их можно не платить? Все деньги в Англии? А где же им еще быть? Это здесь все могут легко отнять под надуманным предлогом, а там – закон! Деньги, они любят не только тишину, но и покой, а у нас в стране с покоем пока не очень. На мои деньги на Украине снимают фильмы с бандеровской идеологией? Здесь так же, как и с финансированием СМИ: дочерние предприятия моих компаний на Украине оказывают спонсорскую поддержку местному кинематографу, а по содержанию фильмов – это вопрос к их продюсерам.

 Именно так я представил себе будущую книгу – десять авторских листов, то есть, около четырехсот тысяч знаков примерно в таком ключе. Несложно. Недолго. И пять миллионов, которые на какое-то время принципиально изменят финансовое положение семьи и избавят меня от унизительного и изрядно надоевшего статуса нахлебника.

 Гена с непроницаемо-серьезным лицом украдкой наблюдал за мной, он слишком хорошо изучил своего друга, чтобы не понимать ход моих мыслей.

 – Давай-ка, пожалуй, разолью на посошок, – нарушил он затянувшееся молчание, пододвигая к себе обе рюмки. – Мне еще сегодня работать, а вот в пятницу вечером бери-то ты в охапку Любаню с Иринкой и дуйте к нам на дачу. Шашлычок организуем на природе, глинтвейн приготовим, посидим, потрещим за жизнь. И женщины довольны будут, – они тоже давно языками не сцеплялись.

 – Люба в эти выходные работает, – машинально ответил я.

 Гена – молодец, может чувствовать себя победителем. Раскрутил богатого клиента на крупные бабки (при таком гонораре райтера остается только догадываться, какую сумму поднимет на проекте само издательство) и, совмещая приятное с полезным, предложил обнищавшему другу заработок, о котором тот не мог и мечтать.

 – Знаешь что, Гена? – поставив на стол пустую рюмку, я встал, снял со спинки кресла куртку и стал неторопливо одеваться. – В моей работе ведь что главное? Главное – это общий язык с клиентом. И даже не столько язык, сколько образ мыслей – чтобы клиент остался доволен текстом, я должен вжиться в эту роль, посмотреть на описываемые события глазами самого их участника.

 Гена, сразу сообразив, куда я клоню, недовольно поморщился.

 – Во-во, ты сам все прекрасно понимаешь. Боюсь, что с этим клиентом мы вряд ли найдем общий язык. Так что, бывай. Насчет встречи – пиши-звони. Если найдешь время.

 – Паша! – окликнул он, когда я уже дошел до двери.

 Я обернулся, и Гена, выставив в поднятой руке два пальца, проговорил жестко, даже с каким-то намеком на угрозу:

 – Помни – два дня! В четверг вечером я в любом случае назначаю на проект райтера. Хотелось бы, чтобы им стал ты.

 

2.
 

 Когда пересекаешь МКАД, выезжая из Москвы практически по любому направлению, ощущение, что ты покинул мегаполис, возникает не скоро – еще несколько километров приходится пробираться по запруженным городским улицам в окружении многоэтажной застройки. Рублево-Успенское шоссе оказалось редким исключением; как только кольцевая осталась позади, дорога, сузившись до двух полос, причудливо запетляла среди подступающего с обеих сторон леса, и я подумал о том, что за тридцать лет езды за рулем впервые выезжаю из столицы по трассе, название которой давно стало нарицательным для любого жителя страны. Наверно, в этот момент во мне должно было шевельнуться чувство гордости – «Вот ты и сподобился получить своего клиента на Рублевке», – но шевельнулось лишь легкое чувство досады на свою уступчивость, которое, впрочем, сильно притупилось вчера вечером эсэмэской из банка, сообщающей, что на мой счет поступил миллион рублей – аванс по подписанному договору.

 Итак, я согласился на предложение Гены, причем мне даже не понадобились те два дня, которые он дал на принятие решения. В течении несколько часов после ухода от Гены я убеждал себя в своей правоте, находил множество доводов, подтвержденных цитатами великих и сюжетами из любимых книг, о том, что, однажды продавшись, человек, особенно человек творческий, уже никогда не очистится в глазах поклонников и, что еще хуже, в своих собственных глазах. Я любовался своим благородным поступком, хотя и не планировал кому-нибудь о нем рассказывать, поскольку не надеялся встретить понимание.

 В целом процесс аутотренинга проходил довольно успешно, правда, время от времени в голову навязчиво лезла мысль про полученные вчера по электронной почте квитанции на оплату коммуналки и о том, что баланс моей карты не позволит закрыть этот простой вопрос, а значит, придется опять обращаться к Любе.

 А потом пришла и сама Люба. Честно говоря, с некоторых пор я не очень люблю моменты возвращения супруги с работы, а конкретно, с тех самых пор, когда её довольно существенно подняли в должности с соответствующим повышением окладной и премиальной частей зарплаты. Как правило, любой рост семейных доходов, особенно, когда он связан с карьерными успехами одного из супругов, должен вызывать у всех членов семьи только положительные эмоции, но в моем случае, как говорится в одном очень неприличном анекдоте, есть нюанс. Вместе с новой должностью на Любу рухнуло такое количество дополнительных обязанностей, что она вообще перестала приходить с работы раньше девяти, а состояние, в котором она возвращалась, трудно было назвать адекватным.

 На этот раз первой под раздачу попала Иришка, схлопотавшая на свою беду трояк за контрольную по математике: «Я тебе всю неделю говорила – готовься! А ты чем занималась? Я отберу у тебя этот чертов телефон!». Затем прилетело мне за пару забытых в раковине немытых тарелок, и я подумал, что не так уж неправы те, кто утверждает, что деньги – зло. Правда, утверждают это обычно люди, сами не обремененные излишками средств, но, в любом случае, деньги, зарабатывание которых способно в довольно короткий срок превратить милую и довольно спокойную женщину в настоящую мегеру и домашнего тирана, вряд ли принесут много счастья.

 После того, как мне в очередной раз растолковали, как я «целыми днями сижу дома, ни черта не делаю, и мне лень даже помыть посуду», в то время, как она, Люба, «по двенадцать часов гробится на работе», я ждал положенного по сценарию обобщения, что «все сели ей на шею и свесили ножки», однако на этот раз драма получила новое развитие. Оказывается, именно сегодня большой начальник изволил высказать свое мнение о том, что Любе не хватает самоотдачи в работе, и что с такими результатами он еще подумает, подписывать ли ей запланированный на май отпуск.

 – Я не могу больше туда ездить, – в её голосе исчезла стервозная агрессия, теперь в нем звучала бессильная обида. – Он ведь, сволочь, знает, как важна мне эта работа, специально изгаляется, гад, знает, что никуда не денусь. Я сегодня не выдержала, разревелась, когда он заявил, что я люблю перекладывать свою работу на других, сваливаю с себя ответственность и, вообще, мне не хватает трудолюбия. Это мне-то, мне не хватает трудолюбия! Я реву, а он смотрит на меня и, по глазам вижу, наслаждается, доволен, что до слез довел. Он вообще женщин ненавидит, не знаю, может, импотент или гомик. Когда простым менеджером работала, у меня Танька начальница была – золотая девка, а я еще ею недовольна бывала. Теперь вот в управление департаментом перевели, а там этот гад пучеглазый сидит. Даже думать противно о том, что завтра опять туда идти, рожу эту видеть, на вопросы отвечать, отчитываться, оправдываться. Понимаешь, мне все время приходится оправдываться – за себя, за других, за то, что плохо и даже за то, что хорошо, типа, могло бы быть и лучше.

 – Слышь, Любань, а ты пошли его нахер, – вырвалось у меня неожиданно.

 – Ты чего говоришь-то? – слегка обалдев от такого предложения, Люба посмотрела на меня, как на сумасшедшего. – А как…

 – А вот так. Придешь завтра утром на работу и первым делом объявляешь: «А не пойти бы вам нахер, многоуважаемый Василий Петрович».

 Люба изучающе смотрела на меня, пытаясь угадать, с чего это я так раздухарился. Отступать было поздно. Можно сказать, что я не принимал этого решения, решение принялось как-то само.

 – В общем, так, – начал я ленивым тоном, словно сообщая какую-то малозначительную новость. – Я сегодня у Генки был в издательстве. На них вышел Гречинский Борис Львович, знаешь такого? – миллиардер, олигарх и так далее. Хочет книгу издать о своих подвигах в девяностых, развеять, так сказать, сплетни, опровергнуть голословные обвинения, и вообще, показать себя бескорыстным борцом на народное счастье. Негр ему нужен хороший. Короче, Любаня, я подписал договор на пять миллионов. Думаю, нам всем на первое время хватит, так что можешь валить со своей конторы, не торопясь найдешь себе что-нибудь более спокойное.

 На кухне повисло молчание; даже из комнаты, где Иришка рубилась с подругами в одну из сетевых игр, вдруг перестали доноситься азартные взвизги.

 – Господи, ну наконец-то.

 Люба перестала нервно мерить кухню шагами, чем занималась в течение всей своей слезной исповеди, села на табуретку, словно почувствовав слабость в ногах, бессильно сложила руки на коленях.

 – Я всегда знала, что в конце концов Генка чего-нибудь придумает. Он же единственный из твоих друзей смог чего-то достичь в жизни, неужели тебе не поможет? Да ведь и пытался, даже сюжеты тебе предлагал, которые смог бы раскрутить, только у нас же гордость, мы же не такие, мы не продаемся.

 Все-таки привыкнуть ко всем вывертам женской логики невозможно, – получив радостное известие, Люба быстро начала съезжать на обвинения в моем неразумном поведении в прошлом. Я-то хотел ввернуть пару слов о том, как непросто мне далось такое решение, как стыдно мне может быть потом за написанный текст, чтобы, так сказать, усилить впечатление и подчеркнуть свою заботу о семье, но в последний момент решил воздержаться. К счастью, разбор моих прошлых грехов продлился недолго, и разговор быстро свернул на более приятные темы – планы по давно назревшим преобразованиям на старенькой, доставшихся от Любиных родителей даче, возможности, наконец, нормально отдохнуть на хорошем курорте (мнение начальника-женоненавистника теперь никого не интересовало) и даже мысли о том, что машину-то нам тоже неплохо бы поменять. Она явно увлеклась, и я не стал её останавливать напоминанием о том, что для пяти миллионов она что-то сильно размахнулась.

 Люба последовала моему совету, правда, сделала это в более мягкой форме и не сразу, а подождав, когда я все-таки подпишу договор. Как и следовало ожидать, начальник, доводивший её до слез прозрачными намеками на недостаточную работоспособность, увидев на своем столе заявление об уходе, растерялся, стал бубнить что-то о старых обидах, сказанных сгоряча словах, которые надо забыть, и настоятельно советовал еще раз все обдумать. Внезапный демарш обычно смирной и безответной сотрудницы явно застал его врасплох, быстро найти замену он был не в состоянии и мгновенно включил режим покладистого и доброжелательного руководителя…

 

 Судя по навигатору, через пять километров мне предстояло свернуть с основной трассы и по безымянной дороге, обозначенной на карте тоненькой ниточкой, подъехать к довольно большому зданию, рядом с которым были схематически обозначены несколько фонтанов и пара обширных прямоугольных лужаек. Навигатор недвусмысленно предупреждал, что маршрут ведет на закрытую территорию, не указывая при этом никакого адреса.

 В дни, прошедшие после разговора с Геной, я не терял времени даром и изучил всю информацию о Гречинском, какую только смог нарыть в интернете. Родился в Житомире, в большой (трое братьев и две сестры) еврейской семье, папа – крупный партийный функционер, в конце восьмидесятых вместе с семьей перебравшийся в Киев после назначения в ЦК Компартии УССР, мама – искусствовед, заслуженный деятель искусств УССР.

 В течение первого же года после развала Союза Борис Львович становится владельцем сразу нескольких бывших госпредприятий – разных по масштабам и по сфере деятельности. Почти все они довольно быстро вошли в предбанкротное пике, лишившись активов и погрязнув в долгах, что, впрочем, абсолютно не смутило новоявленного предпринимателя, и уже в 93-м Гречинский перебирается в Москву. «Украина – моя родина, – заявлял он позднее в многочисленных интервью, – и всегда ей останется, но я – бизнесмен, и для моей деятельности требуется масштаб. А по-настоящему крупный бизнес можно вести сейчас только в России».

 Первые пару лет после прибытия Гречинского в Москву о нем практически ничего не было слышно, зато с середины 90-х его фамилия, неожиданно для многих, вдруг ворвалась во все многочисленные рейтинги и списки богатейших людей страны. Сфера его бизнес-интересов оказалась на удивление обширной и охватывала множество отраслей от нефтянки и металлургии, до торговли и логистики. Информация о методах, которыми в столь короткий период была создана целая бизнес-империя, просачивалась в прессу довольно скупо и состояла, в основном, из смутных слухов и зловещих предположений, которые Борис Львович не уставал регулярно опровергать. «В нашем обществе укоренилось мнение, что состоятельный, успешный человек – это непременно вор, мошенник или, прости Господи, вообще убийца и грабитель, – вещал он со снисходительной улыбкой уверенного в себе человека. – Не буду отрицать, в отдельных случаях бывает и так, однако, если мы говорим про 90-е годы, не надо забывать, что российское законодательство тех лет давало зеленый свет любому предприимчивому человеку. Госсобственность переходила в частные руки, но, заметьте, на абсолютно законных основаниях. Кто-то успел воспользоваться этой мимолетной возможностью, а кто-то – нет. И все обвинения в адрес так называемых олигархов звучат сегодня из уст тех неудачников, кто в свое время прозевал удачный момент, и истинной причиной этих обвинений является обыкновенная человеческая зависть. Много раз говорил и повторю вновь: можно долго возмущаться несправедливыми итогами приватизации, но нельзя отрицать факта, что люди просто воспользовались возможностью, предоставленной им государством, с помощью чего, кстати сказать, и вытащили из пропасти загубленную коммунистами экономику».

 Я чуть было не проскочил нужный мне поворот, поскольку он не был обозначен никаким указателем. Дорога, на которую я свернул, оказалась очищена не хуже самого шоссе – свежие сугробы вдоль обочины явно свидетельствовали о том, что здесь регулярно проходят снегоочистители, да и само полотно оказалось в идеальном состоянии.

 В общем, биография Гречинского мало чем отличалась от биографий тех, кто «в свое время не упустил момент», но в его современной семейной жизни после изучения массы публикаций за последние несколько лет я наткнулся на некоторую особенность, обычно не свойственную семьям сильных мира сего. Гречинский имел единственного двадцатидевятилетнего сына от первого брака, отношения с которым, судя по многочисленным скандальным публикациям в светской хронике были далеки от идеальных. Я пока не знал, собирается ли мой клиент отражать свои отцовские проблемы в будущем жизнеописании, но, в любом случае, мне было очень любопытно узнать, как и почему вполне сформировавшийся мажор, перед которым были заранее открыты все двери и успех которого определялся самим фактом рождения, внезапно взбрыкнул, объявив себя чуть ли не личным врагом собственного всемогущего папаши.

 Приглушенно бубнящая магнитола, как всегда, была настроена на новостную станцию и, услышав, о чем пошла речь в эфире, я прибавил громкости.

 «Телекомпания CNN сообщает, что в её распоряжении находятся спутниковые снимки, полученные от источника в Пентагоне, на которых фиксируется беспрецедентная концентрация российских войск в непосредственно близости от границы с Украиной. В офисе президента Украины заверили, что готовы к любому развитию событий, однако не ожидают в ближайшее время возникновения вооруженного конфликта и расценивают происходящее как фактор психологического давления.

 Тем временем, по сообщениям из Донецкой и Луганской народных республик, ВСУ резко нарастили интенсивность артиллерийских обстрелов. Глава мониторинговой миссии ОБСЕ признал, что за прошлые сутки на территории, неподконтрольной киевским властям, было зафиксировано более полутора тысяч прилетов. Растет число погибших мирных жителей, продолжается массовая эвакуация населения, люди выезжают в Россию, где им предоставляются места в центрах временного пребывания. В связи с резким обострением ситуации в непризнанных республиках, на сегодня в Кремле запланировано срочное заседание Совбеза».

 Черт, неужели скоро начнется то, о чем еще несколько лет назад невозможно было помыслить? Вспомнился выезд на шашлыки большой компанией 2 мая 2014 года. На даче у Казанцевых было – большой стол на открытой веранде дома ломился от еды и выпивки. Присутствовало несколько семей, многие увиделись впервые за долгий период, было много разговоров, совместных воспоминаний, жизнеутверждающих тостов. И старый кинескопный телевизор в углу на небольшой тумбочке – включенный с почти выкрученным звуком и транслирующий никому не интересные новости. А потом кто-то вдруг резко добавил громкости и все невольно посмотрели на экран. А на экране – видеокадры из одесского Дома профсоюзов. Уже после… с черными, закопченными стенами и с черными же останками людей. И радостная толпа на улице, и глумливые комментарии оператора, и восторженные крики: «В Мариуполе шашлык отбили, а в Одессе зажарили». И кто-то, кажется, это был Витя Казанцев, отчетливо произнес в наступившей тишине: «С этой страной нам придется воевать». И возражения, прозвучавшие, впрочем, не очень уверенным тоном: «Война России и Украины? Ну, это ты, брат, хватанул! Не удержатся долго упыри эти, украинцы, в основной своей массе, вменяемые люди, вынесут эту нечисть вон».

 Шашлык в тот вечер так и не был доеден.

 

 Дорогу перегораживал красно-белый шлагбаум. Из небольшой будки вышел охранник, вооруженный, вместо привычных атрибутов секьюрити, лишь небольшим планшетом. Я остановился, опустил стекло.

 – Добрый день. Вам назначено?

 – Да, у меня встреча с Борисом Львовичем в четырнадцать ноль-ноль.

 – Можно взглянуть на ваши права?

 Бросив быстрый взгляд на документ, охранник удовлетворенно кивнул – все мои данные, а также номер машины и предполагаемой время прибытия были переданы службе безопасности заранее.

 – Бывали у нас раньше?

 – Нет, первый раз.

 – Сейчас справа увидите белый забор. Метров через сто – металлические ворота. Вам откроют, там будет гостевая парковка, ставите машину на любое свободное место. Вас встретят и отведут в дом.

 Въехав в ворота, я действительно увидел довольно обширную, почти пустующую парковку, однако других признаков цивилизации в окружающем лесу с первого взгляда заметно не было. Казалось, что кто-то, по мимолетной прихоти или просто от скуки, решил зачем-то воздвигнуть забор, пересекающий не очень густой подмосковный лес, создавая лишние проблемы грибникам и любителям загородного отдыха. Я вышел из машины, достал с заднего сиденья сумку с ноутбуком, нажал кнопку на брелке сигнализации и неторопливо огляделся. Ко мне, смешно семеня ногами, торопилась по сначала незамеченной мною хорошо расчищенной дорожке молодая женщина в короткой шубе, высоких черных сапогах и красной вязаной шапочке, сидящей на ней слегка криво и, очевидно, надетой второпях.

 – Павел Викторович? Добрый день! – запыхавшись от быстрой ходьбы поздоровалась женщина. – Извините, если заставила вас ждать. Меня зовут Катя, я личный помощник Бориса Львовича. Добро пожаловать. Пойдемте, я проведу вас в дом.

 Дорога заняла не менее пяти минут, в течение которых я получил возможность убедиться, что высокий каменный забор с многочисленными камерами наблюдения не просто рассекал дикий лес, а огораживал огромную и благоустроенную территорию. Среди деревьев периодически просматривались всевозможные постройки, их назначение было трудно определить, но одну из них я идентифицировал как большую, не менее ста метров в длину, конюшню; справа открылся неширокий, скованный льдом пруд в центре которого располагался деревянный домик – очевидно, для лебедей; прошли мимо огромной летней веранды с засыпанной снегом крышей, но тщательно расчищенным полом, мимо детской площадки и массивного бревенчатого сруба с двускатной кровлей и печной трубой – скорее всего, бани.

 Катя явно считала своим долгом развлекать гостя в пути, поэтому тараторила, не умолкая.

 – Думаю, Борис Львович примет вас сразу, у него с утра было много хлопот, но на данный момент он все дела закончил, готов с ваши пообщаться. Жанна Анатольевна только сегодня ночью прилетела из Нью-Йорка, сейчас отдыхает после дороги, но я слышала, как она сказала, что тоже хочет поучаствовать в процессе создания книги. Думаю, она вам сильно поможет, некоторые события, – Катя позволила себе мимолетную улыбку, – она помнит даже лучше самого Бориса Львовича. Вы знаете, а я первый раз вижу настоящего писателя, для меня это всегда выглядело каким-то волшебством – умение так складывать слова, чтобы людям было интересно читать, вот рассказать что-то увлекательное, по-моему, намного проще, а написать…

 Под этот бодрый, но малосодержательный монолог мы, наконец, подошли к белому особняку, крыша которого оказалась увенчана многочисленными башенками в готическом стиле, а в центре возвышалось хитрое сооружение с большими круглыми часами. Сбоку от особняка, рядом с обоими его торцами, из засыпанных снегом бассейнов возвышались скульптурные композиции – это были обозначенные на всех электронных картах фонтаны.

 Мы подошли к дому с тыльной стороны, поэтому я не увидел рисуемые воображением гигантские белоснежные колонны и широкую лестницу, которые по архитектурной логике должны были обозначать центральный вход.

 – Сюда, пожалуйста, – пригласила Катя, не без труда распахивая тяжелую дубовую дверь с массивными медными кольцами вместо ручек.

 Мы оказались в довольно тесной прихожей, обстановка которой ограничивалась лишь деревянным шкафом и двумя длинными скамейками.

 – Здесь вы можете повесить верхнюю одежду и подобрать себе тапочки по размеру, – сообщила моя проводница, распахнув дверцы шкафа.

 Стиль готического замка, заметный во внешней архитектуре здания, хозяин явно пытался сохранить и в оформление интерьера, но, то ли дизайнеру отказало чувство меры, то ли я оказался не сильным специалистом в этой области, только, проходя по широким залам с каминами, балконами, угрожающе нависающими гигантскими люстрами, сделанной под старину, а может быть, действительно старинной мебелью и стенами, увешанными картинами со средневековыми сюжетами (вряд ли такой человек, как Гречинский будет держать у себя копии), я не мог отделаться от ощущения какой-то вычурности и аляповатой роскоши. Казалось, вся обстановка служила не для удобства хозяев, а для того, чтобы вызывать восхищение у гостей.

 – Сюда присядьте, пожалуйста, – показала Катя на широкий диван, перед которым размещался низкий журнальный столик. – Я сейчас сообщу Борису Львовичу о вашем прибытии. Распорядиться о чае, кофе?

 – Нет, спасибо, – отказался я, устраиваясь на диване и, предполагая долгое ожидание, достал телефон, чтобы впервые за сегодня пробежаться по ленте новостей.

 Я даже не заметил в каком направлении удалилась моя провожатая, поскольку, едва на экране высветилась страница новостного сайта, в глаза бросились крупные заголовки: «Россия признала независимость Донецкой и Луганской народных республик», «Американские СМИ сообщают о неизбежности российского вторжения на Украину», «Россия берет под защиту население Донбасса», «Донбасс: Россия признала независимость, обстрелы продолжаются. Что дальше?».

 – Борис Львович вас ждет.

 Катя отсутствовала всего пару минут, в течение которых я успел узнать про готовящийся договор о взаимопомощи с признанными республиками, который юридически обяжет Россию вмешаться, правда, не успел полностью осмыслить последствия.

 Так, теперь нужно сосредоточиться на предстоящей встрече, забыв про все – про семейные дела, про почти неизбежную войну, про недавно родившуюся идею новой книги и судьбу уже написанных. Первый разговор с клиентом всегда самый важный. Именно в этот момент нужно добиться главного – понять, чего хочет клиент, увидеть будущую книгу его глазами и оценить сложность предстоящей работы. Любой литературный негр со стажем знает, насколько капризны и переменчивы бывают заказчики, как любят некоторые из них, прочитав первые главы, внезапно поменять всю концепцию, потребовать переписать уже готовый текст и, вообще, изменить сюжет и замысел. Опытному райтеру со временем неизбежно приходится осваивать профессию психолога, у меня были случаи, когда я отказывался от, казалось бы, весьма заманчивого предложения. На первый взгляд все было идеально – интересная идея, явно платежеспособный клиент, однако, в последний момент чутье подсказывало, что с этим клиентом обязательно возникнут проблемы, и лучше взять заказ менее денежный, но более надежный.

 Кабинет Гречинского оказался гораздо меньше и скромнее, чем я ожидал, насмотревшись на гигантоманию других помещений его замка. Сам хозяин полностью соответствовал своим изображениям на многочисленных фотографиях, обнаруженных мною в сети: обширная лысина, обрамленная по бокам коротким ежиком седеющих волос, большой нос с горбинкой, кажущиеся бесцветными глаза с постоянным хитроватым прищуром. Ростом чуть повыше меня, довольно худощавый, порывистые движения выдают в нем человека, ведущего активный образ жизни (наверняка, где-то в доме есть хорошо оборудованный спортзал), крепкое и энергичное рукопожатие.

 – День добрый, Павел Викторович. Проходите, располагайтесь. Думаю, вот тут нам с вами будет удобно.

 Он не занял хозяйское кресло за большим, дубовым столом, девственно чистым, если не считать широченного монитора и беспроводной клавиатуры, и не предложил мне разместиться в одном из кресел для посетителей; вместо этого мы уселись у небольшого столика в углу, в центре которого был установлен маленький, подсвеченный глобус. Рядом с глобусом, словно послание из прошлого века, стоял роскошный письменный набор, выполненный из какого-то розоватого камня и расписанный картинками с античным сюжетом. Из подставки торчали жала хорошо заточенных разноцветных карандашей – атрибут, свойственный скорее советскому начальнику, чем современному олигарху.

 – Итак, Павел Викторович, – заговорил Гречинский таким тоном, словно открывал большое совещание. Сразу стало заметно, что этот человек привык в основном солировать в любой беседе, направляя разговор в нужное ему русло. – Как вы уже поняли, я задумал написать книгу, в которой будут отражены основные этапы моей профессиональной деятельности, а также – я сознательно иду на этот шаг – описаны эпизоды, связанные с личной жизнью. В известном вам издательстве мне порекомендовали вас, как талантливого автора, умеющего убедительно описывать драматические эпизоды, принятие непростых решений, и вообще, пишущего серьезную, а не развлекательную литературу. Ознакомившись с некоторыми вашими произведениями, я согласился с редакторами и решил, что мою книгу должны писать именно вы.

 Он ознакомился, он согласился, он решил… Большой босс изволил выбрать из кучи соискателей одного счастливчика, который теперь должен, млея от благоговейного восторга, ловить каждое слово начальника и проворно записывать указания. Честно говоря, я не привык к такому тону со стороны клиента и вновь ощутил все сомнения, терзания и комплексы, связанные с работой на Гречинского и подавленные на время размерами гонорара.

 На мне были надеты потертые джинсы и старый, уже прилично вылинявший джемпер, я сидел, закинув ногу на ногу – творческая личность, свободный художник, вольный принимать неожиданные решения и чуждый меркантильным, коммерческим интересам. Когда клиент начал расписывать, какой самоотдачи он ожидает от меня при работе над его книгой, я поймал момент и, вклинившись в короткую паузу, заговорил спокойным, самоуверенным тоном.

 – Извините, что перебиваю, Борис Львович, просто это наша с вами первая встреча, а на первых встречах с заказчиком как правило определяется степень заинтересованности в совместной работе обеих сторон. Для меня очень важно сразу понять, насколько я смогу в принципе быть вам полезным. В связи с этим хотел бы прояснить несколько вопросов, которые я всегда задаю заказчику перед началом работы.

 Конечно, это была наглость, которой Гречинский от меня явно не ожидал. Он договорился с крупнейшим издательством, подписал контракт, выплатил по нему аванс, издательство наняло исполнителя – работящего и небесталанного литературного негра, который должен быстро и качественно написать ту книгу, про которую ему расскажут. Полученный мною миллион уже был расписан до рубля, отказаться от денег я не мог, но не мог и отказать себе в удовольствии продемонстрировать мнимую независимость перед человеком из списка Форбс.

 Если Гречинский и был обескуражен моим демаршем и намеком на то, что я еще не принял решение о работе, то никак это не проявил. Несколько секунд он смотрел на меня пристальным, изучающим взглядом, потом чуть заметно склонил голову – я даже уловил в этом жесте нечто похожее на одобрение – и произнес с широкой улыбкой:

 – Да, конечно, Павел Викторович, я готов выслушать ваши вопросы и по возможности на них ответить.

 Дальше беседа вошла в привычное русло, я задавал те же вопросы, какие обычно задаю при первом общении с потенциальным клиентом: готов ли план книги и если да, то существует он в текстовом или аудиоформате, или пока только в голове заказчика, все ли персонажи реальные или есть выдуманные, насколько точно описываемые события должны соответствовать реальностям, есть ли место вымыслу и т.д. В заключении я задал уже чисто технический вопрос: как будет строиться сотрудничество – путем личных встреч, видеосозвонов, переписки, и какая предполагается частота контактов? Гречинский, уверенно отвечавший на все предыдущие вопросы, услышав этот, на мой взгляд, самый простой, неожиданно замялся. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, потом, видимо, что-то про себя решив, поднялся из-за стола и отошел к окну. Он стоял ко мне спиной, молча разглядывая засыпанные снегом ветви растущей у дома ели. Я так же молча ждал, уже предчувствуя, что услышу не совсем обычное предложение.

 – Понимаете, Павел Викторович, – начал Гречинский, отойдя от окна и вернувшись за свой стол. – Эта книга очень важна для меня. Почему я вообще решил её написать, я вам сейчас рассказывать не буду, уверен, вы сами все поймете в процессе работы. Там будут встречаться герои, которых нужно очень точно прописать, прописать, я бы сказал, с хирургической достоверностью. Будут эпизоды… В общем, мне кажется, что если вы станете работать дома, и мне придется корректировать каждый написанный вами эпизод, мы потратим много лишнего времени и сил. А время для меня сейчас очень важно, книга нужна срочно. Короче говоря, я предлагаю вам на время работы над книгой поселиться у меня. Я специально организовал все дела так, что в течение ближайших трех-четырех месяцев мне не придется никуда отлучаться. Предлагаю установить ежедневный график работы, например, после завтрака – с десяти до двух, потом после обеда – с трех до семи. Над текстом будем работать вместе – это самый быстрый и эффективный способ. Понятно, что в свободное время вам будут предоставлены все доступные виды отдыха – бассейн, сауна, солярий, тренажерный зал. Территория большая, по ней даже лыжня проложена, места для прогулок достаточно. По выходным сможете возвращаться домой, к семье.

 Да, это оказалось действительно неожиданно. Я заметил, что если, начиная свою речь, Гречинский говорил тоном человека, делающего предложение, которое еще может быть не принято, то закончил он её абсолютно уверенно, словно сообщая собеседнику о принятом решении.

 На самом деле, озвученное предложение выглядело довольно заманчиво: забыв про домашние хлопоты, пожить жизнью настоящего олигарха, не только не заплатив за удовольствия, но и неплохо заработав самому. Любаня, конечно, поворчит: «Опять все дела на меня сваливаешь», но, думаю, недолго – слишком давно её муж не выступал в семье в качестве основного добытчика.

 Но что-то помешало мне тут же дать положительный ответ, какое-то смутное не то опасение, не то сомнение… Я старательно изображал на лице глубокое раздумье, вызванное неожиданным предложением, когда понял, что меня на самом деле смущает. Дело в том, что я не поверил ни одному слову в объяснениях своего собеседника, почему он хочет поселить меня в своем доме. Скорость работы, оперативность правок и изменений, более точное донесение фактуры каждой сцены – все эти аргументы звучали вполне логично, но вряд ли были определяющими. Гречинский хотел, чтобы я всегда находился под рукой, и понять, зачем ему это надо, можно было только согласившись на его предложение.

 – Честно говоря, не ожидал такого варианта, – выговорил я с легкой улыбкой, – но, если вы считаете, что это необходимо, я, пожалуй, соглашусь.

 – Вот и прекрасно, – деловито, как человек, не сомневавшийся в ответе, отреагировал Борис Львович. – Вам, очевидно, нужно съездить домой, чтобы собрать вещи. Давайте договоримся так: в семь вечера встречаемся за ужином, там же вы познакомитесь с обитателями дома, затем мы с вами предварительно обсудим план работы, а завтра с утра и начнем. Сейчас Катя проведет для вас небольшую экскурсию по правому крылу дома, где расположены гостевые апартаменты, выберете себе любую комнату. Вечером, после ужина…

 Дверь кабинета распахнулась, на пороге стояла женщина лет сорока в длинном домашнем халате, в одной руке она держала между пальцев тонкую дымящуюся сигарету, в другой – большую, расписанную золотыми узорами, кофейную чашку.

 – Доброе утро, Жанна, – сдержанно поприветствовал жену Гречинский. – С приездом. Я сейчас немного занят, если ты хочешь сообщить что-то важное, давай пообщаемся за завтраком.

 – Ничем ты не занят.

 Жанна вошла в кабинет, по-хозяйски уселась в одно из кресел, закинув ногу на ногу, отчего нижние полы халата разошлись, обнажив крепкие, загорелые бедра. Она слегка пододвинула с себе роскошный письменный набор, очевидно, намереваясь использовать его в качестве пепельницы. Гречинский при виде этого движения заметно напрягся лицом, но ничего не сказал.

 Изучая биографию заказчика, я, конечно, видел множество фотографий его второй жены, но все они были сделаны в официальной обстановке – на приемах, банкетах и презентациях, поэтому не сразу смог узнать в этой женщине, вальяжно сидящей в домашнем халате и тапочках, с помятым после недавнего сна лицом без следов какого-либо макияжа и со всколоченными волосами, прожженную светскую львицу.

 – Мне только что звонил Девид. Он очень обеспокоен.

 Она небрежно стряхнула пепел с сигареты в письменный набор и, поскольку, не спускала при этом глаз с мужа, изрядная доля досталась лакированной поверхности стола.

 – Ты пришла, чтобы сообщить мне это? – тихо, хотя и с заметным напряжением в голосе произнес Гречинский. – Все его беспокойства я, кажется, довольно хорошо оплачиваю. Беспокоится – его работа.

 – Не прикидывайся идиотом, ты прекрасно знаешь, о чем я.

 – Возможно, знаю, но… Жанна, давай обсудим все за завтраком.

 Гречинского явно тяготило мое присутствие, однако, для его жены меня, похоже, здесь вообще не существовало. Для нее я был чем-то вроде статуи, которую муж ради сиюминутной прихоти зачем-то разместил у себя в кабинете.

 – Тебе больше не удастся бесконечно откладывать этот разговор. У тебя не осталось времени, чтобы и дальше валять дурака. Девид сказал, что, как только начнется война, он снимет с себя ответственность за все наши активы, и не только в Англии. Слышишь меня, не только в Англии! Он сказал, что по таким как мы ударят даже раньше, чем по всяким газпромам, и это коснется всей Европы.

 – Так уж и всей, – фальшиво улыбнулся Гречинский. – Жанна, ты устала от перелета, мало поспала, теперь вот Девид тебя завел с утра. Я думаю, ты сильно преувеличиваешь, и вообще, с чего вы взяли, что непременно…

 Попытка Бориса Львовича перевести беседу в спокойно-рассудительное русло встретила со стороны его жены самые резкие возражения.

 – Хватит! – крикнула, почти завизжала, Жанна. – Ты должен немедленно, слышишь, немедленно сделать официальное заявление о недопустимости нападения на Украину. Лучше, если это будет коллективное письмо, пусть подпишут Грозовский, Федман, Мазурин…

 – Ну, Грозовский вряд ли…

 – Плевать на Грозовского! Ты должен четко обозначить свою позицию и именно сейчас, пока все не началось, потом будет поздно. Девид считает, что только это даст хоть какой-то шанс, по крайней мере, может возникнуть отсрочка, время, чтобы что-то сделать. Ты вообще помнишь, о каких деньгах идет речь?! Девид ничего не придумывает, к нему уже обращались там серьезные люди, настоятельно советуют разорвать с тобой все связи, поскольку прилететь может и по его лондонской штаб-квартире. Резко дистанцироваться от всего – единственный шанс уберечь все, что у нас там. Это то, чем ты должен заниматься прямо сейчас вместо того, чтобы думать о каких-то бредовых книжонках.

 – Послушай, Жанна, – было заметно, что Гречинский не на шутку завелся, но по-прежнему пытается сохранить спокойный тон. – Мне надоели твои постоянные ссылки на Девида. Девид боится потерять жирный кусок – управление моими активами, а он хоть знает, сколько у меня крутится здесь? Интересно, как он посоветует мне сохранить российский бизнес, если я попру буром против власти?

 – Здесь надо от всего избавляться, все продавать, – с готовностью, как о чем-то давно решенном, заявила Жанна. – Я тебе это давно твержу, нормально жить, не опасаясь за свою собственность можно только там. Но для этого надо быть чистым, надо быть ни при чем.

 – Избавляться? Продавать? – усмехнулся Гречинский, расслабленно откинувшись на спинку кресла. – Да на то, чтобы от этого избавиться, нужно года два минимум.

 – Если ты не забыл, я говорю тебе об этом последние лет пять, – зло парировала Жанна.

 – Ладно-ладно, говоришь, – отмахнулся Борис Львович. – Слушай Жанна, я действительно считаю, что Павлу Викторовичу совсем необязательно вникать в наши споры. Я подумаю, что можно сделать, подумаю сегодня, обещаю.

 – Судя по тому, что я знаю о цели присутствия здесь Павла Викторовича, – холодно произнесла Жанна, по-прежнему не удостаивая меня даже мимолетным взглядом, – ему как раз будет очень полезно послушать, как герой его будущего эпоса бездарно просирает дорогие и ликвидные активы.

 Я невозмутимо пялился в экран ноутбука, не реагируя на внешние раздражители и старательно изображая свое отсутствие.

 – В общем, так… – уже спокойно, без истерических ноток в голосе, сказала Жанна, вставая с кресла. – Хочу тебя предупредить: если сегодня до вечера ты никак не отреагируешь на сообщение от Девида, я начну действовать сама. Не забывай, что это не только твои деньги.

 – А, ну-ну, – как-то обреченно буркнул Гречинский.

 На мгновение оторвавшись от монитора, я случайно перехватил взгляд, который он бросил в этот момент на жену. И в этом взгляде я с огромным удивлением уловил то, чего никак не ожидал от человека, прошедшего горнило девяностых, сколотившего тогда миллиардное состояние, и не просто выжившего, а и сохранившего все, что удалось получить. В этом взгляде была какая-то пришибленность и безысходность, как у собаки, ожидающей наказания хозяина, понимающей, что наказания не избежать, но надеющейся, что оно не окажется слишком суровым.

 – Желаю удачи, – произнес он, разглядывая глобус на столе так, будто впервые его увидел.

 – Извините за это вторжение, – начал Гречинский сразу, как только за женой закрылась дверь, и в его голосе действительно звучали извиняющиеся нотки. – Жанна – хорошая женщина, просто иногда бывает немного импульсивна и…

 Он вдруг запнулся, посмотрел на меня, оторвавшись от глобуса, и вдруг продолжил тем же деловым тоном, каким общался до прихода жены:

 – Да, так на чем мы остановились? Катя покажет вам гостевое крыло, вы выберете себе комнату, а в семь часов – добро пожаловать на ужин.

 

3.
 

 «В связи с этим в соответствии со статьёй 51 части 7 Устава ООН, с санкции Совета Федерации России и во исполнение ратифицированных Федеральным Собранием 22 февраля сего года договоров о дружбе и взаимопомощи с Донецкой народной республикой и Луганской народной республикой мною принято решение о проведении специальной военной операции».

 Я лежал на двуспальной кровати и смотрел на огромную, во всю стену плазменную панель. Рядом стояла тележка с завтраком, которую пять минут назад вкатил вышколенный молодой человек в черных брюках и белоснежной рубашке. Приступить к завтраку я так и не успел, а между тем, через тридцать минут мне нужно было быть в кабинете Гречинского, чтобы продолжить начатую вчера работу.

 Ужасно хотелось закурить, но для этого пришлось бы одеваться и выходить в лоджию, поскольку привилегией курить в доме обладала исключительно Жанна Анатольевна. Выступление президента продолжалось, но я выключил телевизор, поскольку уже узнал главное. И это «главное» породило в голове такое количество мыслей и вызвало столько противоречивых эмоций, что я слабо представлял, как через полчаса вернусь к эпическому жизнеописанию господина Гречинского.

 Первые эмоции оказались сродни тем, что я испытал в августе 2008, услышав об авиаударах российских самолетов по наступающим грузинским войскам, или в 2014, когда на экране телевизора появились «вежливые люди» в Крыму. Россия делает то, что и должна делать, показывая всему миру – никому не дано прийти и забрать то, что ей принадлежит, и, самое главное, нельзя безнаказанно убивать людей – русских по национальности или по духу, которые чувствуют себя частью её народа. Сразу же вспомнились жуткие кадры из Одессы 2 мая 2014, скачущее на Майдане стадо, вопли про «москаляку и гиляку», факельные шествия, нацистские знамена и татуировки. Осознание свершающейся справедливости, причем свершающейся сейчас, а не через десятилетия, вызывало чувство удовлетворения, и все же…

 Все же, это было начало войны между русскими и украинцами, и то, что значительная часть этих самых украинцев с готовностью позволила перепрошить себе мозги, превратившись в безумных зомби, готовых с яростью истреблять все русское, не делало сам факт менее чудовищным. Конечно, я был уверен, что война окажется скоротечной и продлится не более пары недель, наш Генеральный штаб, безусловно, все хорошо просчитал и спланировал, но сколько русской крови прольется за эти пару недель?

 Однако, пора было вставать, чтобы успеть наскоро проглотить остывающий завтрак, умыться и вовремя предстать пред светлыми очами заказчика, который – я только сейчас об этом вспомнил – был уроженцем Украины и вряд ли обойдет молчанием сегодняшние события.

 

 – Доброе утро, Борис Львович.

 – Доброе, говорите? – с сомнением произнес Гречинский, откладывая планшет, на котором наверняка просматривал новостные ленты. – Проходите, устраивайтесь. Ну и как вам сегодняшняя новость?

 – То, что все к этому идет, стало понятно еще в начале февраля, когда хохлы, в смысле ВСУ, начали обстрелы Донбасса. Их армия сожрала бы ЛНР и ДНР за несколько дней. Если у нас и был другой выход, я, по крайней мере, его не вижу. Кстати, один из моих приятелей предсказал эту войну еще в четырнадцатом.

 – Да… в четырнадцатом…

 Гречинский отошел к окну, как делал всегда, впадая в задумчивость.

 – Идиоты! – зло выдохнул он, наблюдая зимний пейзаж за окном.

 Я не стал уточнять, о ком он, вместо этого задал вопрос, на который, как мне казалось, имел право, раз уж меня наняли в качестве биографа:

 – Как вы думаете, опасения Жанны Анатольевны и этого вашего Девида теперь могут оправдаться? Я еще не успел прочитать про реакцию Запада, но кажется, она вполне предсказуема.

 Гречинский вернулся за свой стол, выключил и отложил в сторону планшет.

 – Посмотрим, – сказал он таким тоном, что стало ясно – тема пока не обсуждается. – Итак, на чем мы вчера остановились?

 

 …Пошла вторая неделя моего пребывания в доме Гречинского. За столь короткий срок я успел вполне освоиться с положением персоны, приближенной к одному из самых одиозных олигархов страны. Приход по утрам слуги, вкатывающего тележку с завтраком, больше не смущал и не внушал желания немедленно принять хотя бы сидячее положение. Подобострастные улыбки персонала и ненавязчивые расспросы о том, всем ли я доволен и нет ли каких-то новых пожеланий, простор любого помещения – от собственной комнаты до парилки в бане, и вообще, окружающая меня роскошь – яркая и кричащая, – все это удивительно быстро стало восприниматься как норма.

 Я был единственным гостем в доме, и вся эта орава прислуги (по моим прикидкам, не менее тридцати человек) старательно и качественно обслуживала нас троих, при этом умудряясь оставаться почти незамеченной. Из всех постоянных обитателей дома, не считая меня и хозяев, к числу прислуги не относились две девушки примерно одного возраста – Катя, помощница Бориса Львовича – словоохотливая и жизнерадостная болтушка, и Надя, выполняющая аналогичные функции при Жанне Анатольевне, которая, хоть и проявляла образцовую вежливость в любом разговоре, но, словно в противовес своей коллеге, отличалась замкнутостью, и со всеми, кроме собственной начальницы, общалась как бы по необходимости, ограничиваясь короткими фразами и односложными ответами на вопросы. Катя и Надя, конечно, имели собственные комнаты, однако почти никогда не оставались ночевать, приезжая в дом Гречинского, как на работу.

 Насколько я мог судить, девушки занимались, в основном, организационной работой – планировали встречи, вели переписку, сортировали входящие сообщения, мониторили новости, отбирая из них те, которые могли бы заинтересовать их начальство, одним словом, осуществляли связь хозяев с внешним миром. Для обсуждения более серьезных вопросов к Борису Львовичу периодически приезжал некий господин Коган – солидный, довольно пожилой дядечка с густой, абсолютно седой шевелюрой и такой же белоснежной окладистой бородой. Элегантный костюм, кожаный портфель, золотой Ролекс и профессиональная вальяжная улыбка – Коган старательно демонстрировал все атрибуты успешного и, наверняка, баснословно дорогого юриста. Как я узнал позднее, именно Коган, по доверенности Гречинского, подписывал с Геной договор на книгу, и он же, спустя неделю после начала моей работы, прислал в издательство дополнительное соглашение к этому договору, ставшее предвестником бурных и драматических событий.

 Коган с Гречинским закрывались в кабинете хозяина иногда на несколько часов, из чего я сделал вывод, что, несмотря на внешнее впечатление некой расслабленности и даже беззаботности, Борис Львович был далек от того, чтобы пустить на самотек управление своими гигантскими активами.

 К хозяйке, насколько я мог судить, никто никогда не приезжал, зато сама Жанна регулярно куда-то исчезала и даже не всегда возвращалась ночевать.

 Что же касалось написания книги, то тут все происходило так, как и обещал Гречинский, – мы работали по восемь-девять часов в день, до и после обеда, и даже в дни, когда хозяин подолгу засиживался с Коганом, обязательно компенсировали это время, занимаясь иногда до позднего вечера. Надо сказать, что начало книги, на мой взгляд, выходило довольно скучным. Борис Львович в мельчайших подробностях, в которых, по моему убеждению, не было никакой необходимости, описывал свое беспечное детство – благополучную и спокойную жизнь ребенка из советской номенклатурной семьи. Мне было непонятно, кому это может быть интересно, непонятно, зачем для фиксирования подобных воспоминаний потребовалось нанимать писателя за баснословный гонорар, если тут мог легко справиться любой средней руки копирайтер, и, наконец, я по-прежнему не понимал торопливости заказчика и вызванную ей необходимость моего постоянного проживания в доме. Я не высказывал Гречинскому своих сомнений в ценности его детских воспоминаний и не задавал никаких вопросов (задавать вопросы вообще не входит в обязанности литературного негра, в его обязанности входит облекать в удобочитаемую форму все, что хочет сказать миру клиент, который и платит за это деньги), к тому же, я не сомневался, что самое интересное у нас впереди и с нетерпением ждал, когда мы перейдем ко временам «первоначального накопления капитала». Признаться, мне было очень любопытно услышать, как мой клиент станет рассказывать про такие явления 90-х, как залоговые аукционы, преднамеренные банкротства, рейдерские захваты, заказные убийства, и каким образом он обрисует собственную роль во всех этих событиях.

 Ну а пока я просто записывал за Гречинским его наполненные ностальгией воспоминания о невинном детстве, стараясь, в меру сил и способностей, сделать из них такой текст, который не станет для читателя верным средством от бессонницы.

 В общем, я жил в окружении никогда не виданного мною комфорта, без особого напряжения выполнял нетрудную работу, предавался приятным фантазиям о том, как мы с Любой будем тратить мой рекордный гонорар; сводки с фронтов, которыми теперь начинались все выпуски новостей, внушали уверенность в скорой победе и торжестве справедливости для тех русских людей, кому не посчастливилось тридцать лет назад стать гражданами соседней страны.

 А потом идиллия внезапно закончилась. События, произошедшие в течение каких-то трех дней, не дали ответов на мои вопросы, зато усилили подозрения, что вся эта идея с книгой и приглашенным писателем возникла не от желания престарелого олигарха обелить свою сомнительную репутацию, более того, она становится причиной серьезного напряжения в доме, и мои функции, возможно, не ограничиваются лишь созданием литературного текста.

 

4.
 

 – Скажите, Павел Викторович, вы читали мой договор с издательством?

 Начался очередной и, вроде бы, обычный рабочий день; я успел открыть ноутбук, быстро пробежать глазами последние строки и приготовился выслушивать историю о поступлении главного героя в институт – именно на этом периоде мы закончили вчера.

 – Нет, конечно, кто же мне его даст? У меня с ними свой договор.

 – Я знаю, ваш договор я видел. Свой тоже могу показать, но в этом нет необходимости, ведь параграфы о конфиденциальности в них практически одинаковы.

 Признаться, я был немало удивлен его словами, поскольку в издательствах, вообще-то не принято давать заказчику читать договор с райтером, содержащий такую щекотливую информацию, как размер гонорара, не каждый будет доволен тем, что непосредственный исполнитель получает лишь жалкую долю от стоимости проекта. Очевидно, Гена пошел на нарушение корпоративных стандартов, не сумев отказать в просьбе «самому» Гречинскому. И, конечно, меня слегка насторожило упоминание о конфиденциальности.

 – Я так понимаю, это стандартные условия для выполнения подобного рода заказов?

 – Конечно. Я иногда работаю напрямую, без посредников, и подобные вопросы оговариваются в любом случае. Само авторство текста не подлежит разглашению, кроме того…

 – Да-да, я все понял.

 Гречинский встал из-за стола и подошел к окну, как делал всегда, когда хотел сосредоточится.

 – Возможно, это будет излишним, – начал он медленно, словно взвешивая каждое слово, – но я все же хотел бы попросить вас держать в полной тайне… нет, не факт нашего сотрудничества, это меня, как раз, мало волнует, а само содержание нашей книги, некоторые, так сказать, моменты, к котором мы сейчас подходим. Я хочу, чтобы пока книга не вышла, все, что я рассказываю вам в этом кабинете, не покидало его стен.

 – Послушайте, Борис Львович, – я так удивился, что даже забыл обидеться. – Я не первый год пишу книги под заказ и всегда…

 – Ну вот и отлично. Я верю вам, Павел Викторович, тем более что перед тем, как назвать издательству вашу фамилию, я, не буду скрывать, навел про вас кое-какие справки.

 Он быстро подошел к столу, достал из одного из ящиков компактный и очень тонкий ноутбук и положил его передо мной.

 – Я просто хотел, чтобы вы правильно меня поняли и, не дай Бог, не восприняли мою просьбу как недоверие. В общем, Павел Викторович, я прошу вас с сегодняшнего дня работать над текстом на этом ноутбуке. С ним провели некоторые манипуляции, через него невозможно выйти в интернет, и он не копирует файлы на флешку, само гнездо, как вы можете заметить, наглухо запаяно. Я понимаю, что, при сильном желании вынести информацию за пределы дома, это вряд ли станет непреодолимым препятствием, но, как я уже сказал, я вам верю.

 Какое у него, однако, забавное представление о доверии: «Я тебе полностью доверяю, но, на всякий случай, отключил модем и заблокировал гнезда USB».

 – Хорошо, – произнес я невозмутимо. – Как скажете. Все, что уже написано, останется пока на моем ноуте?

 – Да, пускай пока хранится там, потом присоединим к основному тексту.

 Я отодвинул в сторону свой ноутбук, открыл новый, привычно запустил на нем текстовый редактор. Когда вновь посмотрел на Гречинского, он уже задумчиво перебирал несколько лежащих на столе и непонятно, откуда взявшихся, исписанным мелким почерком листков.

 – Вот, посидел тут ночью, набросал тезисно содержание следующей главы. Я вам зачитаю основные факты, вы уж потом опишите все красиво, как умеете.

 Некоторое время он сидел молча, разглядывая листки и словно собираясь с мыслями.

 – Итак. Уже к середине девяносто второго года я окончательно понял, что надо перебираться в Россию.

 – Погодите, Борис Львович, мы с вами вчера закончили на моменте окончания школы и поступления в институт. Если переходим к девяносто второму, у нас выпадает период почти в десять лет.

 – Ничего страшного, – нетерпеливо отмахнулся он. – Подождут эти десять лет. У нас с вами, Павел Викторович, очень мало времени, я решил в первую очередь написать о главном. Студенческие годы, комсомольская и партийная деятельность – все это потом. Если успеем. Да, и пожалуйста, постарайтесь меня не перебивать, мне и так непросто сосредоточиться. Так вот, решение о переезде в Россию стало зреть сразу же, как только я ознакомился с составом первого Ельцинского правительства. Там были люди – некоторых я знал по партийным делам еще в Союзе, про некоторых был наслышан, – с которыми можно иметь дела. А посмотрев на их первые шаги, я понял, что надо спешить, – то, что начинается в России, не может продлиться долго, нужно ехать, договариваться, налаживать контакты, поскольку, промедлив год-два, рискуешь попасть к шапочному разбору. Конечно, в Украине мне было проще, там все ходы-выходы давно известны, многие двери были открыты, нужные люди на нужным местах сидели. Но – масштаб! Масштаб не тот. Вы же понимаете, какие дела можно было начинать в начале девяностых в России?

 Я не стал отвечать на этот вопрос, ограничившись коротким кивком.

 – Приняв решение, я сразу начал действовать.

 Борис Львович стал входить во вкус, сам увлекшись своим рассказом. Пропала хмурая сдержанность первых минут, Гречинскому явно было приятно рассказывать свежему слушателю то, чем он гордился всю жизнь.

 – Однако, для удачного старта в России нужно было решить несколько вопросов. В первую очередь требовалось…

 

 Я валялся на заправленной кровати с банкой пива и смотрел вечерний выпуск новостей. Моложавый генерал бодро сыпал цифрами, рапортуя о количестве уничтоженной техники и личного состава противника. Цифры впечатляли, однако моя первоначальная уверенность в том, что «все закончится за пару недель, максимум – месяц», медленно, но верно испарялась. Настроение, честно говоря, было не очень – к разочарованию от отсутствия явных успехов на фронте примешивалось внезапно обострившееся отвращение к работе, за которую я взялся. Да, мы дошли, наконец, до описания «святых» девяностых, и то, то я успел услышать всего за один день, полностью оправдывало подозрения, возникшие еще при первом общении с Геной. Я понимал, что в процессе работы над книгой узнаю массу скрытой, мало кому известной информации, однако форма, в которой я должен донести её до читателя, мне категорически не нравилась. Любое событие можно представить публике множеством способов, меняя местами преступников и жертв, героев и подлецов, принесенную пользу и нанесенный ущерб, и на тот момент я ошибочно полагал, что Гречинский хочет, чтобы я показал читателю его персону в самом лучшем виде.

 Нужно было сесть поработать, систематизировать полученный материал и начать новую главу, но я продолжал валяться, лениво потягивая пиво, в полглаза следя за новостными сюжетами на панели и понимая, что никакая сила не способна поднять меня с этой роскошной кровати и усадить за не менее роскошный стол.

 Зазвонил мобильник, на экране высветилась фамилия Гены.

 – Привет. Не занят, можешь говорить?

 – Привет. Занят тем, что валяюсь на кровати, заканчиваю пятую банку пива и пытаюсь заставить себя дойти до бара, чтобы взять шестую.

 – Не, ну нормальную работу я тебе подкинул, – развеселился Гена. – Да еще за такие бабки. Ты чего там, каждый день бухаешь?

 – Сегодня первый раз. Так сказать, народным методом успокаиваю потревоженную совесть.

 – Ты, Паша, это брось, – в голосе Гены, помнившего все мои сомнения и капризы, прозвучали тревожные нотки. – Ты подписал контракт, а такие контракты, знаешь ли…

 – Знаю, знаю, – лениво откликнулся я. – Читал, когда подписывал. Неустойку мне, если откажусь, за всю жизнь не отработать.

 – Ну и хорошо, – сразу успокоился Гена. – Я, вообще-то, чего звоню? Тут к нам Коган приезжал, юрист нашего клиента, знаешь его уже, наверно.

 – Ага. Серьезный дядька.

 – Так вот, он привез дополнительное соглашение к контракту. По этому соглашению Гречинский передает исключительные права на книгу своему сыну.

 – Сыну? Интересный поворот, они, вроде, уже давно не общаются.

 – Вот это-то и забавно, мы даже не знаем кто он, где живет, даже контактов его у нас нет. Я тут, конечно, порылся в интернете, много интересного узнал про всю семейку, история-то, оказывается, давнишняя.

 – Знаю. Я все прочитал еще после нашего первого разговора. А ты чего звонишь-то, вашей конторе, насколько я понимаю, от этого ни тепло, ни холодно. Деньги свои получите – и за текст, и за издание. Какая вам разница, у кого будут права, если платит за все Гречинский?

 – Никакой. Только вот чуйка мне подсказывает, что вся эта ситуация попахивает в будущем неслабой пиар-раскруткой, что для нас, безусловно, хорошо. Сам посуди: сыночек папашку не только не признает, но и откровенно ненавидит, папашка дарит ему книгу, в которой расписывает свои подвиги в девяностых. Причина развода Гречинского с первой женой тогда ведь так и осталась невыясненной, одни слухи и толки, время прошло, все забылось и вдруг – такой поворот. Журналисты кидаются на эту историю, как мухи на дерьмо, атакуют всех – и самого Гречинского и бывшую жену и, главным образом, сынка. Нам в такой ситуации остается только допечатывать тиражи и считать бабки.

 – Ага, – попытался я охладить его азарт. – Это если с сынком договоритесь на выпуск книги. А то, может, он вообще не захочет её издавать.

 – Договоримся, – веско произнес Гена. – И не с такими договаривались. Но тут главное – а что, собственно, будет в книге? Идеальный для нас вариант – правдивый рассказ о временах «первоначального накопления капитала» с описанием пикантных подробностей, особенно, если они касаются кого-нибудь из сегодняшних «капитанов большого бизнеса». Это была бы бомба! Представляешь, сынок, которого папашка явно чем-то обидел, ну, или не его самого, то мать – неважно, публикует разоблачения, самим же папашкой и написанные.

 – Слушай, Ген, с такой фантазией тебе самому нужно книги писать, – устало ответил я. – Семейные драмы в стиле «Замка Броуди».

 – Тогда как ты объяснишь, что Гречиский, оплатив написание книги, фактически оставляет на усмотрение блудного сына решение о её издании?

 – Никак не объясню. Мне это все по барабану, клиент платит, я пишу то, что он хочет.

 – А что он хочет? – тут же среагировал Генка. – Вы уже достаточно работаете, есть какие-нибудь признаки, ну… скандальной информации, какие-нибудь неизвестные факты?

 В договоре, который я все-таки дал себе труд прочитать (правда, уже после подписания), отдельным пунктом было указано, что исполнитель не имеет права разглашать содержание будущего произведения вплоть до его издания. Я не собирался ничего рассказывать Генке раньше времени, и причина была не в требованиях договора. Мне был неприятен Гречинский, неприятна темная, явно неприглядная история с его бывшей семьей, неприятен Генка с его охотничьим азартом и жаждой сенсации, способной принести его конторе и, следовательно, ему самому большие деньги. Пошли они все…

 – Чего ты так возбудился? Будет обычная, нудная биография – родился-учился-женился-заработал денег, – неинтересная никому, кроме самого автора. Скоро сам все прочитаешь. Гречинский торопит, думаю, за пару месяцев управимся.

 В трубке повисла тишина, и когда я уже решил, что прервалась связь, услышал неожиданно беспечный Генкин голос:

 – Не хочешь говорить? Ну и правильно, тайна неоконченной рукописи – почти как тайна исповеди. Все понимаю, недаром с вашим братом-писателем столько лет общаюсь. Только ты уж там постарайся, чтобы все было не так нудно. Если решишь выбраться из своего замка на выходные – звони, может, пересечемся где-нибудь.

 Программа новостей закончилась, на экране бурно разворачивались события очередного бандитско-ментовского сериала. Я убрал звук, чтобы не слышать плоских и примитивных диалогов, и равнодушно наблюдал, как сексапильная следовательша деловито осматривает окровавленный труп.

 Раздался короткий стук, и тут же, без всякой паузы, дверь широко распахнулась. На пороге стояла Жанна. Она с любопытством оглядела комнату, поочередно остановив взгляд на пустых пивных банках, закрытом ноутбуке, включенном телевизоре и, наконец, на самом обитателе, вольготно развалившемся на кровати.

 – О! Картина маслом, – насмешливо произнесла она. – Муки творчества и поиск вдохновения с использованием подручных средств. Что, не пишется?

 Она была в своем обычном домашнем одеянии – легкий шелковый халат, туго перетянутый в поясе, подчеркивал довольно тонкую талию, выставляя на обозрение стройные ноги примерно до середины бедер. За все время проживания у Гречинского я видел его жену второй раз, и так же, как тогда, в кабинете хозяина, у меня почему-то возникла твердая уверенность, что под этим тонким халатиком больше ничего нет. Присутствовал и обязательный атрибут, без которого Жанна, похоже, вообще не выходила из своей комнаты, – в руке она держала длинную тонкую сигарету в золотом мундштуке, а в другой на этот раз оказался высокий бокал, наполовину наполненный темно-красным вином.

 В прошлый раз она была занята эмоциональным разговором с мужем, почти не обращая на меня внимания, сейчас же, под её взглядом, в котором явно сквозила понимающая насмешка, я вдруг почувствовал сильное смущение, словно мальчик, застигнутый взрослыми за непотребным занятием. Злясь на себя за это смущение и за внезапно возникшую нервозность движений, я быстро поднялся с кровати, подошел к столу и плюхнулся в кресло. Несколько секунд просидел неподвижно, старательно не глядя на Жанну, потом сообразил, как выгляжу со стороны, сидя за рабочим столом с выключенным компьютером, и суетливо (кажется, у меня даже появилась дрожь в руках) откинул крышку ноутбука.

 – Да нет, просто решил отдохнуть полчасика, – произнес я с фальшивой бодростью.

 Походкой модели на подиуме она пересекла комнату и, игнорируя второе кресло, неожиданно присела на край стола, отчего я сделал невольное движение, слегка отъехав в кресле назад. Изогнувшись плавным кошачьим движением, Жанна дотянулась до стоящей на дальнем конце стола пустой пивной банке, пододвинула к себе и стряхнула в неё пепел. Что ж, по крайней мере, насчет отсутствия на моей нежданной гостье лифчика я оказался прав.

 – Ну что, как тебе у нас? – спросила она таким заботливым голосом, каким разговаривают при первом посещении попавшего в больницу близкого родственника. – Я, наверно, плохая хозяйка, раз интересуюсь этим только сейчас, но последние дни выдались для всех нас немного нервными. Как работается?

 – Ничего, нормально.

 Я по-прежнему испытывал совершенно несвойственную мне при общении с клиентами скованность. Жанна была минимум на десять лет младше меня, однако её фамильярное обращение на «ты» и общий покровительственный тон почему-то не вызывали во мне внутреннего протеста. Ко всему прочему, я вдруг почувствовал абсолютно неуместное в данной ситуации возбуждение и, поскольку был одет по-домашнему, в тренировочные штаны и футболку, поспешно закинул ногу на ногу.

 – У Бориса Львовича была довольно бурная биография, – выдавил я из себя первые пришедшие в голову слова, чтобы скрыть смущение и не выглядеть зажатым чурбаном, способным на короткие, однозначные ответы. – Думаю, книга получится интересной.

 – Да уж, бурная, – задумчиво повторила она, слегка покачивая бокал и наблюдая за волнением вина. – А зачем тебе два ноутбука?

 – Один не мой. Борис Львович попросил писать на этом.

 – Я так и думала, – усмехнулась она, сделала маленький глоток и так глубоко затянулась сигаретой, что я услышал шипение проходящего через мундштук дыма. – Он тебе еще не рассказывал о том, как я его спасла?

 – Нет, мы сегодня начали период первых лет после начала бизнеса в России. Тогда у него… ну, вы знаете, была другая жена. Первая, Оксана. А как вы его спасли?

 – А как я его спасла, я хочу услышать от тебя, мальчик.

 Это уже не был тон заботливого родственника, это был тон, каким жесткий и требовательный начальник общается с еще не доказавшим свои способности подчиненным.

 – Ты меня понимаешь?

 – Признаться, не очень.

 С «мальчиком» она явно переборщила, во всяком случае, с меня будто спал какой-то морок, наведенной этой странной женщиной, и в моих последних словах даже послышалось нечто, напоминающее вызов.

 – Хорошо.

 Она как-то загадочно улыбнулась и вдруг, настолько неожиданно, что я даже не успел убрать голову, протянула руку и покровительственно-ласковым движением взъерошила мне волосы.

 – Я тебе кое-что расскажу. В бурной, как ты выразился, биографии Бориса Львовича был такой момент, когда он начал делать глупости. Вернее, собрался начать их делать. Это могло привести не только к развалу бизнеса, речь, возможно, пошла бы и о его физическом выживании. К счастью, рядом оказалась я. По большому счету, все это… – рукой с догорающей сигаретой она сделала небрежный жест в сторону комнаты и всей обстановки, – и еще многое другое – по сути, все сегодняшние активы – было сохранено благодаря моему своевременному вмешательству.

 Она сделала паузу, отхлебнула из бокала, вытащила из мундштука и отправила в пивную банку окурок.

 – Когда он сказал мне, что задумал писать книгу мемуаров, я поначалу не придала этому особого значения, к старости у многих начинаются приступы болтливости и возникает желание прославить себя любимого. Но вскоре по некоторым признакам я поняла, что, похоже, повторяется история многолетней давности, только в более острой фазе. Боря опять затеял глупости, которые в лучшем случае сделают его нищим, а в худшем… В общем, ему вновь требуется опека. Я вытащила его тогда, вытащу и сейчас, и никто не сможет мне помешать. Потому что… – она изобразила широкую улыбку стюардессы, обслуживающей пассажиров первого класса, – я всегда убираю с дороги тех, кто пытается мне мешать.

 – Все это прекрасно и очень благородно с вашей стороны, – наконец-то я почувствовал раздражение, которое должен был ощутить с момента её бесцеремонного вторжения. – Но при чем здесь я? Я должен вместе с ваши оберегать Бориса Львовича от глупостей, о которых даже не имею представления?

 – Ты должен рассказывать мне всё, что будешь писать в этой книге, – веско проговорила она. – Ты понял меня? Всё. Я буду задавать вопросы – ты будешь отвечать. По вечерам, примерно в это же время. Я скоро ненадолго улечу, тогда вместо меня будут приходить Надя или Катя.

 – Даже Катя? – искренне удивился я.

 Помощница Гречинского производила впечатление честной служаки, беззаветно преданной хозяину.

 – Конечно, – просто ответила Жанна. – Это Боря считает, что он её сам нашел, на самом деле Катьку я ему подсунула. Видал, какая задница? Он всегда клевал на эту часть тела, да видно вышло его время, не может уже ничего. Но это не страшно, она все равно пользы приносит немало. Если бы ты жил у нас чуть подольше и не был бы так занят своим творчеством, – последнее слово она произнесла с явной издевкой, – ты бы заметил, что в этом доме всем управляю я, и здесь ничего не происходит без моего ведома.

 – А меня ему случайно не вы подсунули? – поинтересовался я со злым сарказмом.

 Она рассмеялась, словно услышала удачную шутку.

 – Огрызаешься? Молодец, люблю таких. Нет, вот с тобой промашка вышла, я слишком поздно все узнала. Узнай я на пару-тройку дней раньше, тут бы сейчас сидел другой писатель, и разговора этого не понадобилось, он бы все сам понимал.

 Она наклонилась ко мне так, что я второй раз за несколько минут получил возможность лицезреть её загорелую, без всяких полосок от купальника, небольшую, но крепкую грудь.

 – Если сделаешь из нашего разговора правильные выводы, все у тебя будет хорошо, – сообщила она, понизив голос почти до интимного шепота. – Денег получишь в два раза больше, не считая других приятных бонусов.

 Она опять засмеялась, очевидно, довольная прозвучавшей в её словах двусмысленностью, легко соскочила со стола и направилась к двери. На пороге остановилась, посмотрела на меня через плечо.

 – Да, в качестве подтверждения того, что мы обо всем договорились, не хочешь сообщить мне какую-нибудь свежую информацию?

 Я немного растерялся, не сообразив сразу, что она имеет в виду, и она не дала мне времени на размышления.

 – Не напрягайся, – усмехнулась Жанна. – Про авторские права я уже все знаю.

 

 Жанна улетела на следующий день. О том, куда и зачем она собралась на этот раз, я узнал, просматривая вечером новостные ленты. Конечно, в центральных СМИ о её поездке не упоминалось, но пару деловых изданий разместили короткие сообщения о том, что жена известного российского миллиардера Гречинского подала иск в Высокий суд Лондона по поводу незаконного замораживания активов мужа на общую сумму семь с половиной миллиарда фунтов, причем ответчиком выступал не кто-нибудь, а лично премьер-министр Великобритании. В немногочисленных комментариях эксперты сходились во мнении о полной бесперспективности иска с юридической точки зрения, однако оценивали данный шаг как удачный пиар-ход.

 Как и пообещала хозяйка, поинтересоваться моей работой над книгой в первый же вечер явилась её помощница. В отличие от Жанны, Надя не ворвалась в мою комнату без приглашения, а вошла, предварительно постучав и услышав мое разрешение. С гостями дома, к которым я до недавнего времени относил и себя, Надя была подчеркнута вежлива и приветлива, и это были дежурные вежливость и приветливость хорошо вышколенной прислуги. Однако, с первой же минуты разговора я заметил, что мой статус в её глазах резко изменился, я больше не был гостем, я стал вроде как её коллегой. Нет, она не позволяла себе и тени фамильярности и по-прежнему обращалась на «вы», но теперь она явно считала, что имеет право задавать мне любые вопросы и ждать на них правдивых ответов.

 После вчерашнего разговора с Жанной, я некоторое время размышлял над моим новым двусмысленным положением, – мое обещание Гречинскому держать содержание книги в тайне явно противоречило требованию его жены. Впрочем, размышлял я недолго, поскольку поверил словам Жанны о том, что этом доме с ней лучше не воевать, к тому же, моих личных наблюдений хватило, чтобы сделать вывод – Гречинский находится под постоянным и жестким прессингом собственной жены и вряд ли в состоянии от него избавиться. Пусть разбираются сами, мое дело маленькое, меня позвали написать книгу – я напишу книгу.

 Надя оказалась хорошо подготовленной к разговору, и мне не пришлось напрягаться, чтобы решать, какая из полученной от Гречинского и включенной в книгу информации может заинтересовать Жанну. Надежда явилась с целым списком вопросов, касающихся различных эпизодов из жизни главного героя, от меня требовалось отвечать, дошли мы ли мы уже до этого периода и, если дошли, то какие фамилии фигурируют в тексте и как изображаются события.

 По содержанию вопросов я быстро понял, чего именно опасается Жанна и какие возможные «глупости» мужа она имела в виду. Про некоторые эпизоды я помнил – о них в свое время смутно упоминали в прессе, про другие ничего не знал, но общая картина была ясна: путь Гречинского, как и почти всех его коллег, в большой бизнес усеян множеством историй, не только сомнительных с моральной точки зрения, но и весьма неоднозначных с точки зрения уголовного законодательства. Опасения супруги усугублялись тем, что большинством своих активов Борис Львович владеет не единолично, а в долях с другими известными персонажами, и любой честный рассказ о «подвигах» 90-х годов втянет в неизбежный скандал и многих его партнеров.

 После ухода Надежды я достал из бара банку пива (запасы ежедневно пополнялись во время уборки номера, пока я работал с Гречинским в его кабинете), плюхнулся в кресло и попытался собрать воедино все особенности в поведении хозяев дома, которые успел отметить за период своей новой работы.

 Во-первых, мой заказчик явно торопится, словно установил себе жесткий срок окончания книги, при этом никак не объясняя мне своей спешки и не называя никаких конкретных дат. Торопится настолько, что решил пропустить довольно важный в любых мемуарах период студенчества и начала трудовой деятельности.

 Во-вторых, из сегодняшнего общения с Гречинским я понял, что он не собирается писать очередную банальщину в жанре «история успеха», где главный герой, преодолевая многочисленны трудности, переживая взлеты и падения, достигает вершин финансового благополучия, исключительно благодаря своим личностным качествам. Похоже, что задуманная моим заказчиком книга будет напоминать что-то среднее между чистосердечным признанием и обвинительным актом, причем, в качестве обвиняемых будут упомянуты весьма известные в стране люди.

 В-третьих, Жанна явно догадывается о намерениях мужа и собирается всеми силами ему помешать, а сил этих у нее, судя по всему, немало.

 В-четвертых, совершенна непонятна роль во всей этой истории сына Гречинского от первого брака, с которым он не общается много лет и которому фактически поручил решать судьбу еще не написанной книги.

 Ну и, наконец, пятый, самый для меня важный и самый неприятный факт: в центре всего этого семейного клубка гордо торчит моя скромная персона, поскольку именно я на защищенном от внешнего проникновения компьютере набиваю в единственном экземпляре текст книги, призванной, по задумке заказчика, устроить неслабый переполох в дружных рядах нашей финансовой элиты. Причем, начиная с сегодняшнего дня, я уже не могу заявить: «Разбирайтесь сами, меня все это не касается», потому что, честно отвечая на Надины вопросы, я фактически нарушил условия контракта, а заодно и данное Гречинскому слово. Интуиция подсказала мне, что лучше обмануть заказчика, чем встать на пути у его жены.

 Неизвестно, чем все это кончится, но, в любом случае, сумма обещанного гонорара уже не казалась мне такой сногсшибательно большой.

 

5.
 

 – Боря, ты занят?

 Оксана приоткрыла дверь кабинета, вопросительно посмотрела на мужа. Гречинский сидел в кресле, прижимая к уху трубку телефона. Слушая собеседника, он указал жене на кресло напротив и выставил два пальца, давая понять, что закончит через пару минут.

 – Да… да, Сережа, я все понял, хорошая работа. Думаю, можно поздравить нас всех… ладно, не скромничай, без тебя мне в этом вопросе пришлось бы непросто. Значит, считаешь, что документы можно оформлять уже на следующей неделе? Хорошо, юридическое сопровождение беру на себя, ну а ты проследи, чтобы не возникло сложностей в последний момент.

 Дожидаясь окончания разговора, Оксана расположилась в кресле, взяв со стола Гречинского большой красочный проспект – дорого и красиво выполненную презентацию металлургического комбината, – и механически перелистывала страницы, на которых фотографии цехов и зданий перемежались с таблицами и графиками текущих и ожидаемых показателей производства.

 – Ну что, как съездили? – спросил Гречинский, закончив разговор. – Димке понравилось?

 – Да Димке-то понравилось, – ответила Оксана с легким упреком. – Только он с утра спросил: «А папа с нами поедет?». Пришлось в очередной раз объяснять, что папа, как всегда, занят и даже в зоопарк с нами съездить не может. Знаешь, Борь, я тут подумала: а ведь Димка с Николаем общается больше, чем с тобой. Ты считаешь это нормальным, когда водитель-охранник фактически заменяет ребенку отца?

 – Знаю, Ксюша, все знаю, – Гречинский виновато развел руки. – Ты кругом права. Просто, в последние месяцы произошло много важных событий, ты скоро сама все узнаешь, побороться пришлось не по-детски. Но! – Борис рывком поднялся с кресла, сделал несколько энергичных шагов по кабинету, остановился напротив жены. – Есть все основания полагать, что мы все-таки победили. Победили, пробив такие стены, к которым еще пару лет назад я бы побоялся даже подступиться.

 Оксана видела, что муж находится в радостном возбуждении, очевидно получив только что хорошие новости, и решила воспользоваться моментом, чтобы вернуться к давно волнующей её теме.

 – Но теперь ты, может быть, все-таки найдешь немного времени и для семьи?

 – Представь себе, теперь найду, – торжественно провозгласил Гречинский. – Давно хотел тебе сказать, но на всякий случай ждал, когда все решится с этим, – он кивнул на сложенный на коленях Оксаны проспект. – Кстати, это – уже считай наше! Чтобы ты понимала цену вопроса. Так вот, Ксюша, интернет тебе в помощь, займись делом, которое ты так любишь, погуляй по сайтам турагентств. По продолжительности можешь ориентироваться на месяц. Месяц – только ты, я и Димка. Выбирай любую точку Земли, раз уж тебе не очень нравится у нас на Кипре, давай мотанемся куда-нибудь по эксклюзивной путевке, а потом присмотрим себе какой-нибудь домик в другом месте. Я бы поизучал Ниццу, но об этом подумаем по возвращении.

 Да, это было именно то, о чем Оксана мечтала весь последний год – нормальный семейный отдых, без охраны, без постоянных отлучек мужа на деловые встречи и бесконечных телефонных разговоров. Виллу на Кипре Гречинский купил, как он сам говорил, «по случаю» – подвернулся удачный вариант, к тому же львиная доля активов бизнесмена была зарегистрирована именно в кипрских офшорах, а «близость денег греет душу лучше, чем горячее солнце и теплое море».

 – Да, еще хотела тебя спросить… – обернулась Оксана уже в дверях. – Ты с Олегом давно общался?

 – С Олегом? – Гречинский уткнулся взглядом в монитор, словно внезапно обнаружив там что-то интересное. – Не помню, может, месяц назад. А почему спрашиваешь?

 – Да что-то не могу с ним связаться. У мамы спросила, она его тоже давно не слышала, хотя он всегда ей звонил чуть ли ни каждую неделю.

 – Ну, что ты хочешь? – Гречинский изобразил понимающую ухмылку, хотя в голосе просквозило едва заметное напряжение. – У парня теперь работа – только успевай вертеться. Ошалел с непривычки – такая ответственность, такие перспективы. Найдется, не переживай.

 – Странно, – Оксану явно не удовлетворила версия о чрезвычайной загруженности брата. – Ладно, если еще пару дней не дозвонюсь, может, сама к нему заеду.

 

 – Да-а. В общем, на отдых мы с Ксюшей и Димкой тогда так и не поехали. Мы вообще больше никуда вместе не поехали.

 Гречинский мерял шагами кабинет, я привычно щелкал клавишами «секретного» ноутбука.

 – Знаете, Павел Викторович, какие ошибки обходятся дороже всех остальных?

 – Какие?

 – Ошибки в людях. Все говорят про чутье бизнесмена, позволяющее разглядеть выгодную сделку, чутье биржевика, угадывающего движение рынка акций, чутье маркетолога, предсказавшего будущие предпочтения потребителей. Все это справедливо, и ошибки в этих вопросах часто стоят довольно дорого. Но только ошибка в человеке может стать фатальной. Слышите, Павел Викторович, я хочу, чтобы эта мысль обязательно прозвучала в книге. Единственный раз в жизни я ошибся в человеке, из-за чего лишился любимой женщины и сына, и сейчас, спустя столько лет, я думаю: я ради чего тогда было все остальное – большой бизнес, политика? Все эти активы, виллы, яхты, списки Форбс – для кого? Только для меня? Мне одному всего этого много, то, чего я добился, наверно, достойно восхищения, но восхищение партнеров и деловых изданий меня давно не интересует, публичное самоутверждение – удел прыщавых юнцов.

 Гречинский надолго замолчал, стоя лицом к окну и заложив руки за спину. Я терпеливо ждал, воздерживаясь от вопросов, поскольку чувствовал, что, возможно, именно сейчас мы подошли к моменту, для освещения которого я и живу в этом роскошном доме уже третью неделю.

 – Младшего брата Оксаны звали Олегом, – заговорил он наконец, когда я уже решил было вернуть его в реальность деликатным покашливанием. – У него что-то там не срослось с поступлением в институт, и через год после школы он ушел в армию. Конечно, для меня не составило бы труда купить ему белый билет, да и Ксюха на этом настаивала, но парень категорически отказался «косить» – с характером был пацан. Вернулся он сильно изменившимся, не знаю, что или кто на него так повлиял, ни в каких горячих точках он не побывал, но свои взгляды на жизнь шурин поменял кардинально. До службы Олег относился к моему бизнесу со сдержанным пренебрежением – мол, зятек все торгует, капиталы копит, а кому от этого хорошо, кроме него самого, страну, типа, тянут на себе не бизнесмены-предприниматели, а те, кто реально что-то создает головой или руками. Зато после демобилизации явился ко мне чуть ли ни на следующий день и сходу, без всяких предисловий – он вообще был парень прямой, не признавал недомолвок – попросил денег на открытие бизнеса или, на худой конец, пристроить его пока к какому-нибудь перспективному делу. Понятно, отказывать брату жены было бы несколько некорректно, да и не собирался я ему отказывать, но сразу сказал: денег сейчас не дам, и не потому, что жалко, просто он пока не знает, что с ними делать. Кинется в незнакомое дело, все профукает, еще комплекс неудачника заработает. А вот встать ему на ноги, понять, что к чему в этом мире, я охотно помогу, пристрою к серьезному проекту, пусть покрутится, наберется опыта. Только два условия поставил: во-первых, работать он будет не у меня – я к себе в помощники родственников не беру принципиально, во-вторых, решит вопрос с учебой – с нормальной учебой, а не с покупкой диплома. Вечернее, заочное образование – все равно, но в нормальном вузе, а не у очередной Нестеровой.

 В общем, сосватал я шурина своему давнему партнеру Кешману. Поначалу Яшке идея явно не понравилась: зачем, говорит, вешаешь мне на шею какого-то молокососа, мне бы со своими рукожопами разобраться. Я сказал: ты хотя бы поговори с парнем, это же чистый лист, хороший материал, из него все, что хочешь слепить можно, а толк из него будет – энергичный, амбициозный, с характером и, вроде, без закидонов интеллигентских. Да, без закидонов. Идиот я был, ничего в парне не рассмотрел и не понял. Яша, кстати, тоже не понял, пообщался – и взял к себе.

 У нас тогда с Кешманом время было непростое. Напряженное, прямо скажем, время, может, поэтому и не присмотрелись к новичку хорошенько, не до того было. Мы в тот момент вели борьбу за контролем над Среднесибирским металлургическим, и противостояли нам очень непростые люди.

 – Погодите, – не выдержал я, – так это та история?.. Там еще Янычаров претендовал?

 За перипетиями борьбы двух олигархических группировок за владением одним из крупнейших в Сибири объектов металлургии следила, если не вся страна, то вся деловая пресса, к которой впоследствии присоединились и журналисты, работающие по теме криминала. Я помнил, что в результате многомесячного противостояния – с судебными заседаниями, пикетами перед проходной, вбросами компромата, захватами заводоуправления, «стихийными» митингами и неоднократного подключения ОМОНа – победу одержала связка Гречинский-Кешман. Правда, предшествовала их громкой победе одна резонансная трагедия. Генеральный директор комбината, явно благоволивший группе Янычарова, трагически погиб в своем доме вместе со всей семьей во время внезапно возникшего ночного пожара. Заключение экспертизы оказалось лаконичным – короткое замыкание, что исключало дальнейшее расследование и во что не поверил ни один освещавший тему журналист.

 – Тогда, я помню, еще директор погиб…

 Гречинский резко обернулся (все это время он по-прежнему стоял у окна спиной ко мне), быстрыми шагами подошел к своему креслу, но садиться не стал, а замер, пристально глядя на меня сверху вниз, и в какой-то момент мне показалось, что он собирается броситься на меня с кулаками.

 – Запомните, Павел Викторович, – произнес он с неожиданной ненавистью в голосе, – запомните и запишите, – он ткнул пальцем в ноутбук, – Борис Гречинский никогда и никого не убивал. Слышите, никогда и никого!

 Я все еще ждал агрессии, напрягшись, чтобы быть готовым дать отпор, когда тело Гречинского вдруг как-то обмякло и он устало опустился в кресло.

 – Извините, – больше не глядя на меня, он смахнул выступившие на лбу капли пота, откинулся на спинку и закрыл глаза. – Нервы. В последнее время что-то совсем… В общем, я был категорически против. Но Кеша уже закусил удила, говорил: директор – ключевая фигура, пока он на своем месте, нам не победить. Снять его мы не можем, совет директоров на это никогда не пойдет, они все ему в рот смотрят, авторитет он для них. К тому же, он знает, что при победе Янычарова не только не потеряет свою долю, но даже немного её увеличит. Короче, Яшка сказал: или убираем директора, или сворачиваем нахрен всю кампанию, списываем потраченные деньги на убытки, поджимаем хвосты и как побитые шавки уползаем в конуру. Я устал тогда. Честно, я вообще готов был отказаться от всего, но Яша… Яша не отступает никогда.

 – Простите, Борис Львович, а мне все это тоже писать? Ну, про Кешмана?

 Гречинский открыл глаза, посмотрел на меня, каким-то мутным взглядом, и мрачно усмехнулся.

 – А вы думали, Павел Викторович, зачем я вас нанимал, описать мою первую любовь?

 

 – Боря, екарный бабай, ты кого мне подсунул?!

 – Тихо, Яша, не ори. Ты о ком, вообще?

 – О ком?! О родственничке твоем долбаном. Ты чем думал, когда его в дело тащил?

 – Ты про Олега? Чего он там у тебя натворил?

 – Не у меня, Боря, не у меня. У нас. А чего натворил? Да так, ничего особенного, просто явился тут ко мне, весь такой в образе – глаза как блюдца, сопли пузырями, слюна так и брызжет – и заявляет, типа, не верю я ни в какое короткое замыкание, вы, говорит, Яков Германович, убили целую семью ради контроля над заводом и мне, говорит, еще предстоит выяснить, насколько в этом замешан мой родственник. То есть, ты, Боря. Он выяснять будет, понял? Хотел с ним нормально пообщаться, ну, типа, совпадение случайное, такая трагедия, все в жизни бывает, мы, типа, помощь материальную оказали, сами никогда бы на это не пошли, ну и все такое. Так он, щенок, недомерок малохольный, посмотрел на меня, как солдат на вошь, и говорит: я к Борису Львовичу еду, пусть он мне все сам объяснит. Короче, Боря, как он у тебя появится, ты уж разъясни ему, что к чему, очень тебя прошу. Напомни о цене вопроса, хотя цену вопроса он и так знает, главное, расскажи, что бывает с теми, кто страдает излишней принципиальностью. Это, кстати, в твоих интересах – все-таки твой родственник. Потому что если у тебя не получится, тогда мне придется попросить Вазгена, чтобы потолковал с мальчонкой. И еще… Думаю, тебе это и так ясно, но на всякий случай скажу: этот сморчок в моем офисе больше не появится никогда и ни в каком качестве.

 

 Надо признаться, Яшин звонок меня здорово шокировал. Отправляя к нему Олега, я, если и был готов к возможным проблемам, то совсем не такого характера. Честно говоря, я не очень хорошо успел изучить своего шурина, мы вообще нечасто пересекались. Ксюха – другое дело, она о нем заботилась с детства, отец бросил их, когда Олегу не было и года, мать надрывалась на двух работах, стараясь, чтобы у её детей все было «как у всех», фактически, Оксана взяла на себя воспитание брата. Чем-то он мне приглянулся, когда пришел просить работы или денег на бизнес, и я только позднее, когда было уже поздно, понял, чем именно. Прямота его понравилась, то, как он в глаза смотрит… Да, с такой прямотой надо было выдать ему немного денег, дать пару советов и отправить в свободное плавание. Может, и получилось бы у него чего, может – нет, но в любом случае набил бы шишек, жизнь бы узнал.

 Но Яша, кстати, поначалу был им вполне доволен. Он пристроил пацана в департамент юридического сопровождения сделок и говорил, что парень быстро все схватывает, ему бы подучиться немного – и толк будет. Да и не думали мы, когда его брали, что все так обернется с комбинатом, моральные принципы пацана не должны были подвергаться таким испытаниям.

 Меня просто распирало от желания задать пару провокационных вопросов, в частности, очень хотелось спросить, насколько успешно «моральные принципы» самого Гречинского прошли испытания гибелью директора комбината. Но, помня о своей роли скромного и работящего негра, я позволил себе лишь наводящий вопрос:

 – И что, приехал к вам Олег для объяснения?

 – Приехал, – Гречинский вновь отошел к окну, словно не желая продолжать свой рассказ, находясь под взглядом слушателя. – Приехал. Я, конечно, как говорят следователи, пошел в глухой отказ, спел ему ту же песню, что и Яша: короткое замыкание, случайность, совпадение… В общем, он не поверил ни одному слову. Не буду приводить все выражения, которые он тогда использовал, хоть и помню все до последнего слова. Потом он ушел. Он ушел, и я даже не попытался его остановить, просто не нашел ни одного подходящего аргумента, да не особо-то их и искал – честно, говоря, он меня тогда здорово разозлил. Глядя ему вслед, я, давно изучивший Яшины повадки, прекрасно понимал, к чему все идет, но, понимаете, у меня в тот момент возникло ощущение, даже не ощущение – понимание того, что я уже ничего не контролирую и ни на что не влияю. Директора комбината заказал Кешман, даже не посчитав нужным со мной посоветоваться, судьбу Олега он тоже решит самостоятельно, и я не в состоянии повлиять на его решение. Я вдруг, впервые в жизни, оказался в положении стороннего наблюдателя, причем в тех вопросах, в которых привык всегда все решать сам. Неприятное, доложу вам, ощущение.

 И тут я все-таки не выдержал.

 – А сейчас у вас нет ощущения, что вы ничего не контролируете?

 Он обернулся, взглянул на меня удивленно, но уже в следующее мгновение в его глазах появилось понимание.

 – А, вы об этом? Нет, Павел Викторович, на этот раз я все контролирую настолько жестко, насколько это вообще возможно.

 И после короткой паузы, по-прежнему глядя мне в глаза, добавил с явной, непонятно, к кому обращенной угрозой:

 – Очень скоро и вы, и все остальные смогут в этом убедиться. …В общем, он исчез, – Борис Львович вновь смотрел в окно и последнюю фразу произнес спокойным, будничным голосом.

 – Как исчез? Совсем?

 – Да, пропал без вести. Собственно, в момент нашего объяснения я видел его в последний раз. Он так до сих пор и числится среди бесследно пропавших. Я нес Ксюхе всякую успокоительную чушь столько, сколько это было возможно. Понятно, что так не могло продолжаться вечно, я готовился к разговору, придумывал, как буду разыгрывать беспокойство, как организую масштабные поиски. Я до последнего момента надеялся её обмануть, надеялся, что она поверит в несчастный случай, в маньяка-убийцу – во все, что угодно. В конце концов, мало ли людей пропадают без вести почти ежедневно? Я надеялся, но не верил. Потому что слишком хорошо знал её, а она – меня.

 

 – Где Олег?!

 Оксана ворвалась в кабинет без стука, чего никогда не делала, привыкнув не тревожить мужа, когда он занимается делами, стремительно подошла к столу, оперлась на него руками, обратив на Гречинского яростный взгляд.

 – Здравствуй, Оксана, – Борис Львович оторвался от монитора, посмотрел на жену с хорошо разыгранным беспокойством. – Ты знаешь, я что-то тоже начал беспокоиться, слишком давно его не видел…

 – Ты лжешь! Он был здесь два дня назад, вы о чем-то говорили, он выскочил от тебя через пять минут и уехал.

 По лицу Гречинского пробежала едва заметная гримаса досады. Это была грубая ошибка – не предупредить никого из прислуги и охраны, чтобы они не рассказывали о посещении Олега. Он не знал, как выкрутиться, поэтому сделал движение рукой, словно отмахиваясь от несерьезного аргумента, и быстро проговорил:

 – А, ты про тот случай, я забыл, это был мимолетный эпизод… В общем, Ксюша, я вчера звонил Яше, он тоже обеспокоен, мы решили…

 – Я сама звонила Кешману сегодня. Он сказал, что уволил Олега за несоблюдение корпоративной этики и больше ничего не желает о нем слышать.

 Это была вторая ошибка, – нужно было согласовать с Яшей версию специально для Оксаны. Гречинский понял, что оказался совершенно не готов к этому разговору, хоть и ждал его, и даже репетировал заранее заготовленные фразы.

 – Послушай, Оксана, возможно, у них с Яшей и произошла какая-то размолвка, Олег – парень горячий, но, думаю, дело не в этом, раз Яша мне даже ничего не рассказал. Я решил задействовать свои каналы, чтобы выяснить, где…

 – Только не надо мне рассказывать, что Олег поссорился с Кешманом и решил куда-то бежать и от всех скрыться. Со мной и с мамой он не ссорился, и я была бы первая, к кому бы он пришел. Где мой брат, Боря? – голос Оксаны дрогнул, вместо ненависти в нем вдруг прозвучала почти слезная мольба. – У него, что были серьезные проблемы с Кешманом. Почему ты мне ничего не сказал, зачем ты вообще сплавил моего брата этому ублюдку?

 – Оксана, я немедленно займусь поисками Олега, – решительно заявил Гречинский. – Ты знаешь, моя служба безопасности поэффективней любой полиции. Мы его обязательно отыщем. Может быть, они не сошлись характерами с Яшей, моя вина, не буду отрицать. Наверно, лучше было на первых порах держать парня поближе к себе. Но ничего непоправимого не случилось, уверяю тебя. Он просто психанул, забурился куда-нибудь, возможно, бухает сейчас с друзьями, мы его найдем.

 Слушая эту успокоительную речь, Оксана, словно вдруг устав стоять, бессильно опустилась в кресло для посетителей, сидела, сложив руки на коленях и устремив невидящий взгляд куда-то в угол кабинета. Наблюдая за ней, Борис Львович решил, что самая тяжелая часть разговора позади, теперь нужно просто как можно убедительней играть роль обеспокоенного родственника, организовать бурные поиски и со временем жена смирится, поверив в то, что с её братом случилась какая-то беда из тех, что могут произойти с любым.

 – Я займусь этим прямо сейчас. Дам распоряжение Николаю, он свяжется со своим бывшим начальством, а уж там-то искать умеют. Думаю, за пару дней…

 Гречинский вдруг обнаружил, что его жена больше не сидит в кресле словно обмякшая кукла, а вновь возвышается над ним, стоя по другую сторону стола и глядя на мужа сверху вниз со смесью тоски и презрения.

 – Займись, Боря, займись, – очень спокойно произнесла она. – Я тоже займусь, сегодня напишу заявление в полицию. И знаешь что? Я тебе не верю. Понимаешь, совсем не верю.

 Больше ничего не сказав, она развернулась и вышла из кабинета.

 

 – На следующий день она уехала вместе с Димкой. С утра собрала все вещи, сама донесла их до машины, не разрешив никому из прислуги ей помочь. Я в этот момент был у себя в кабинете, и Коля, конечно, доложил мне сразу, как только заметил её сборы. Я сказал –

не мешать. Честно говоря, я был уверен, что она рано или поздно вернется. Не знаю, почему. Может быть, не представлял себе, что женщина без профессии и образования, зато с малолетнем ребенком на руках, уйдя от такой жизни, какая у нее была, сможет долго выдерживать характер. Да-да, Павел Викторович, представьте себе, такой парадокс: состояние я на тот момент уже сколотил, а вот ума не сколотил, и всерьез рассуждал в духе «куда она денется от таких бабок?»

 – Не вернулась?

 Гречинский отошел от окна, но за стол не сел, а стал мерить кабинет неторопливыми шагами.

 – Через пару месяцев подала на развод. Я, конечно, отказал, и она, понимая, что не ей тягаться с моими юристами, не стала затевать процесс, только вернула себе девичью фамилию и переехала в Самару, откуда была родом её бабка, и где за ней числилась малогабаритная двушка. Я, конечно, все про нее знал, регулярно получал отчеты – где, чем занимается, с кем общается, как Димка, в каких условия живут, в общем – все. Знал, что работает няней в детском саду, куда и Димку пристроила, что с деньгами у них плохо. Ну я, понятно, пытался денег засылать. Разными способами – и перечисления делал и людей с наличкой отправлял, и через начальство детсадовское пытался что-то передать.

 – Не брала, – спросил я полуутвердительным тоном.

 Гречинский прервал свои хождения из угла в угол и посмотрел на меня взглядом, в котором я с огромным удивлением заметил неприкрытую гордость.

 – За все эти годы, Павел Викторович, мне не удалось помочь ей ни одной копейкой. Переводы возвращались, курьеры отправлялись назад с нетронутыми конвертами, детсадовское начальство вообще перестало со мной общаться. Форбс включил меня в первую десятку российских миллиардеров, а моя законная жена вместе с моим законным сыном влачила жалкое существование в аварийном доме и наотрез отказывалась от любой помощи.

 Не только во взгляде, но и в голосе Гречинского теперь явно звучала гордость.

 – Вы видели когда-нибудь таких женщин, Павел Викторович? Тут Герка Висинберг разводился, читали, наверно, в новостях. Мне на него смотреть больно было, два года судился, ночами не спал, чуть все дела не забросил, инфаркт схлопотал, ни о чем другом говорить не мог. Уж как боролся парень, но четыре с половиной миллиарда бывшая благоверная с него стрясла. Это, не считая виллы на Лазурном берегу, супер-яхты, ну и так, по мелочи.

 Я вспомнил Жанну и подумал, что Висинберг, очевидно, еще легко отделался.

 – А что, сын остался с матерью? Вы так и не попытались его вернуть?

 Конечно, я читал об этой истории, которую несколько лет назад взахлеб освещала вся желтая пресса, но сейчас мне хотелось услышать версию самого Гречинского.

 – Еще как пытался.

 Гречинский больше не расхаживал по кабинету и не торчал у окна, он сидел в своем кресле, нервно теребил в руках золотой «Паркер» и в его голосе появилась какая-то равнодушная усталость, как у человека, преодолевшего эмоциональную кульминацию своего рассказа и теперь без всякой охоты повествующего о несчастливом финале.

 – Юристы посоветовали мне все-таки оформить развод и добиваться прав на воспитание сына. Конечно, чаще всего суды оставляют ребенка матери, но, вы понимаете, мои возможности договориться с любым судом несоизмеримы с возможностями Оксаны. Поначалу все вроде шло, как задумывали, адвокат был уверен, что Димку мы отсудим, и тут Ксюша совершила хитрый ход, которого от нее никто не ожидал. Не думаю, что она сама до этого додумалась, скорее всего, нашлись «добрые люди», которые хорошо разбирались в моей текущей ситуации и посоветовали ей беспроигрышный вариант. Короче говоря, за несколько дней до суда она вдруг появляется в вечернем ток-шоу на Первом канале и устраивает там форменную мексиканщину – пускает слезы, закатывает истерику и рассказывает стране, как её жестокий и безжалостный муж сначала тиранил её пять лет подряд, а теперь, пользуясь своими связями и неправедно нажитыми деньгами, пытается отобрать единственную радость в жизни – дорогого сыночка. Ведущий трагически закатывает глазенки, в зале всхлипы – в общем, все по сценарию. Ну а уж когда она сообщила, что на будущем бракоразводном процессе не собирается требовать от меня никаких капиталов, долей и активов, только бы я оставил ей сына, тут, понятно, вся страна прослезилась, глядя на несчастную рабыню Изауру.

 – И что, это вас остановило? – спросил я с едва прикрытым сарказмом. – Насколько я понимаю, людей с вашим положением не особо волнует отношение к ним общественности.

 – Вы правильно понимаете, Павел Викторович, – усмехнулся Гречинский, – на то, как воспринимает меня так называемая общественность, мне насрать, и этот эфир ничего бы не изменил, но я не просто так уверен, что рядом с Ксюхой оказался человек, хорошо понимающий ситуацию, который и дал ей очень своевременный совет. Дело в том, что именно в тот момент у меня на завершающей стадии находился один весьма важный для меня проект. Мы с партнерами тогда нацелились на довольно крупный тендер – собирались войти в энергетический бизнес и поучаствовать в приватизации основной генерирующей компании Северо-Запада. Все вроде было на мази, победу мы себе обеспечили, как это обычно и бывает в вопросах такого масштаба, задолго до начала торгов. И тут до меня доводят информацию, что там, – Гречинский устремил взгляд в потолок, – не в восторге от информационной шумихи вокруг моего имени, дескать, госсобственность отдается в руки человеку с сомнительными нравственными качествами, а это вызовет ненужные разговоры и спекуляции. Партнеры мои тоже оказались в курсе, как с цепи сорвались. Оба примчались лично, говорят, миллиардный контракт может уйти из-под носа, пока ты тут свои семейные терки решаешь. Тогда, как назло, дело к выборам шло, актив крупный, результаты тендера незамеченными остаться не могли.

 – В общем, вы отказались? – я понимающе кивнул головой, мол, ясное дело, сынок может и подождать, а вот генерирующие мощности, снабжающие целый федеральный округ, долго бесхозными не останутся.

 – Я не стал требовать вернуть мне сына в момент бракоразводного процесса, – сухо уточнил Гречинский. – Я надеялся подать в суд позже, в более подходящий момент.

 – Судя по всему, с этим тоже не поучилось?

 – Да, я опоздал.

 Пронзительная тоска, прозвучавшая в его голосе, показалась мне абсолютно искренней.

 – Знаете, сначала все как-то не до того было, дела начались по-настоящему крупные, засосало. Все злобу в себе лелеял, мечтал, как явлюсь к ней с решением суда… в общем, так пару лет прошло, а потом… Потом я решил действовать, для начала организовал свою встречу с сыном так, что Ксюха ничего не знала, поговорить хотел, про себя напомнить. В общем, когда он услышал слова: «Привет. Я твой папа, ты меня помнишь?», он… Знаете, ему ведь тогда восемь лет было. Всего восемь. Только посмотрел он на меня с такой недетской ненавистью, что у меня аж мурашки по спине пробежали. Вот в тот момент я и понял, что опоздал с сыном, потерял его. По крайней мере, на ближайшие годы, пока не подрастет и не начнет думать своей головой, а не маминой. Может быть, тогда удастся хоть что-то ему объяснить.

 Гречинский вновь стоял у окна ко мне спиной, наверно, так ему было легче рассказывать самые тяжелые моменты своей биографии.

 – Ну, а сегодняшнее положение вещей вы, конечно, знаете. Ксюха живет под девичьей фамилией, которую дала и Димке, Димка вырос, меня знать не хочет, занимается мелким бизнесом, автосервис отрыл где-то в Самаре, я узнал – жениться собрался.

 – Борис Львович, вы хотите, чтобы в книге вся история с Олегом, Кешманом, с комбинатом, с вашим сыном прозвучала именно так, как вы рассказали? – повторил я вопрос, который уже задавал накануне.

 Ответ тоже не отличался оригинальностью:

 – А зачем же еще я вас нанял?

 Он немного помолчал, заложив руки за спину и раскачиваясь с носков на пятки, и тихо добавил:

 – Там не только про комбинат, там еще много чего интересного будет. А что из этого публиковать, будет решать Дима.

 

6.
 

 Вернулась Жанна. Она прилетела из Лондона, где за какие-то пять дней успела довольно громко о себе заявить и устроила настоящий фурор. Позднее, вспоминая все, что произошло после её возвращения, я отметил, что именно поездка жены Гречинского в Англию положила начало цепочке скоротечных и драматических событий, уничтоживших в итоге казавшуюся незыблемой бизнес-империю. Но обо всем по порядку.

 Я встретил её утром, когда в халате, тапочках и с накинутым на плечо полотенцем неторопливо направлялся в бассейн. Да, к барской жизни привыкаешь быстро, и я завел себе привычку каждое утро перед завтраком проплывать метров триста, принимать контрастный душ и только после этого встречать у себя в номере официанта с тележкой. Она шла мне навстречу быстрой, целеустремленной походкой – настолько быстрой, что при каждом шаге её распущенные волосы развивались, словно от сильного ветра, а дымок от зажатой в руке сигареты не поднимался вверх, а стелился позади тонким шлейфом. Со мной она не поздоровалась. Она, похоже, меня вообще не заметила. В её устремленном вперед взгляде отражалась злость – но не бессильная злость проигравшего, а веселая, азартная злость бойца. Она выглядела, как человек, настроившийся на решающую битву и не готовый уступить противнику ни в чем.

 Я невольно сделал шаг в сторону, словно опасаясь, что она может сбить меня с ног при столкновении, и на всякий случай выдал вежливое «Доброе утро, Жанна Анатольевна». Она не ответила, я остановился и посмотрел ей вслед. Жанна свернула в коридор, ведущий в то крыло здания, где находился кабинет Гречинского, и я подумал, что не хотел бы оказаться на месте того, кто стоит на пути у этой женщины, а еще о том, что сегодня мой клиент вряд ли будет способен к плодотворной работе. Это предположение частично подтвердилось, спустя час, когда я, завершив водные процедуры, завтракал у себя в комнате. Позвонил Гречинский (во всех гостевых комнатах были установлены аппараты для внутренней связи) и абсолютно спокойным голосом сообщил, что начало нашей сегодняшней работы переносится на два часа. Честно говоря, меня разбирало любопытство и вместо того, чтобы сесть дописывать оговоренный вчера эпизод, я решил прогуляться по дому, поболтать с прислугой, с которой у меня сложились неплохие отношения, чтобы, по возможности, узнать последние новости.

 Пользуясь предоставленной мне полной свободой перемещений, я, не торопясь, обошел весь первый этаж, что заняло больше получаса, затем, накинув куртку, вышел через парадное крыльцо, чтобы пройтись по парку и выкурить первую за сегодня сигарету. Во время этой неторопливой и фактически бесцельной прогулки во мне росло ощущение некоего витавшего в воздухе напряжения. Горничная Марина, которую я застал полирующей поверхность каминной полки в зале для больших приемов, словоохотливая хохотушка, на этот раз лишь коротко ответила на мое приветствие и тут же поспешила упорхнуть по каким-то, возможно, надуманным делам. Надя, помощница Жанны, выйдя из дверей кухонного блока, где, очевидно, согласовывала с поваром обеденное меню, завидев меня, поспешно развернулась и попыталась улизнуть в сторону, противоположную той, куда намеревалась пойти изначально.

 – Надежда! – окликнул я её, прибавляя шаг.

 Она неохотно остановилась и медленно развернулась ко мне.

 – Здравствуйте, – поприветствовал я, изобразив максимальное радушие, на которое был способен. – Что же вы не заходите? Мы с вами уже два вечера не общались.

 – Таково распоряжении Жанны Анатольевны, – вежливо ответила она.

 – Неужели Жанну Анатольевну больше не интересует, что хочет сообщить миру в своей книге Борис Львович? – изумился я.

 – Жанна Анатольевна сама вам все объяснит, если и когда посчитает нужным.

 Довольно холодный тон ответа ясно давал понять, что моя собеседница не расположена к долгому общению.

 Прогулка в парке не доставила ожидаемого удовольствия – весна уже превратила снежный покров в хлюпающую жидкую массу, по небу стремительно неслись низкие, тяжелые тучи, временами налетали порывы пронизывающего ветра, поэтому даже гуляя по расчищенной дорожке, я быстро решил возвратиться в дом. Подходя к парадной лестнице, я заметил. как из-за угла дома вышел охранник и прогулочным шагом направился по тропинке, тянущейся под самыми окнами. Странно. Насколько я успел заметить, охрана всегда располагалась в определенных местах, в основном, по периметру внешнего забора, во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы кто-то патрулировал территорию перед самым домом.

 Чтобы попасть к себе от парадного входа, мне нужно было пройти через длинную анфиладу комнат и миновать несколько коридоров, ведущих в другие части здания. Проходя мимо коридора, в который свернула Жанна после нашей случайной встречи, я вдруг услышал её резкий голос: «И запомни, Боря, это твой единственный шанс!». После этого послышался звук захлопываемой двери и быстрые приближающиеся шаги. Очевидно, последнюю обращенную к мужу фразу Жанна выкрикнула, выходя из его кабинета. У меня не было никакого желания пересекаться с ней вновь (еще подумает, что слежу за ней специально) и я ускорил шаги, направляясь к своей комнате.

 Войдя, рухнул на кровать и попытался проанализировать впечатления от своей недолгой прогулки. У меня крепло ощущение, что в доме назревают какие-то серьезные события, причем все, включаю даже прислугу, или знают, или догадываются о сути и причинах этих событий. Все, кроме меня. И может быть, именно поэтому вокруг меня, как вокруг постороннего человека, возникло некое отчуждение, никто не хотел со мной общаться, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Причем возникшая тревожность была связана не только с непростыми взаимоотношениями хозяина дома со своей женой, иначе зачем тогда вносить изменения в режим охраны территории?

 Провалявшись в бесплодных размышлениях с полчаса, я неохотно поднялся и направился к столу, – все это, конечно, очень любопытно, но работу, за которую мне так хорошо платят, никто не отменял. Не успел я загрузить ноутбук, как позвонил Гречинский и сообщил, что готов к встрече и ожидает меня у себя в кабинете.

 Мы работали почти до девяти вечера с коротким перерывом на обед (обедали тоже вдвоем, в малой столовой, Жанна так и не появилась), и этот рабочий день оставил у меня самые сильные впечатления за все время пребывания в доме клиента. Гречинский явно торопился. Пропуская довольно длинные периоды, сбиваясь и перескакивая с темы на тему, он, казалось, целенаправленно посвящал меня в самые грязные и самые скандальные эпизоды своей бизнес-карьеры. Создавалось впечатление, что он не пишет книгу воспоминаний, а оформляет явку с повинной. В его рассказе фигурировали крупнейшие компании, которые и сегодня у всех на слуху, упоминались громкие и так и не раскрытые заказные убийства, обрисовывались схемы, по которым принимались решения и назывались фамилии людей, с кем эти решения согласовывались. На мое замечание, что повествование получается рваным, состоящим из разрозненных событий, что это не книга, а какой-то набор криминальных и бизнес-новостей, он лишь нетерпеливо отмахнулся: «А я зря писателя нанимал? Я рассказываю главное, а сделать из этого книгу – уже ваша забота, на то вы и писатель».

 Вернувшись к себе в комнату и сообщив официанту Роме, какие из предложенных блюд предпочитаю получить на ужин, я наконец достал телефон, который несколько раз в течение дня выдавал сигналы о пришедших сообщениях. Сначала быстро пробежал глазами письма от Любы – «Когда у тебя, наконец, будут выходные? Дачу нужно к сезону готовить», «Ирка опять трояки получает, ей, похоже, вообще все пофигу, поговоришь ты с ней, в конце концов, как отец?» и еще несколько подобных призывов. А дальше шло единственное сообщение от Гены: «Новости смотрел/читал? Все развивается настолько хорошо, что я уже боюсь сглазить. Удачно все-таки я тебя пристроил – похоже, скоро станешь знаменитостью, книги твои будем шлепать гигантскими тиражами».

 Новости я сегодня, конечно, не смотрел и не читал – не до того было, но предсказание Гены моего громкого успеха, в любом случае, выглядело странным – «литературный негр», для которого давно придумано более толерантное определение «призрак пера», всегда остается в тени, вся слава, если она и приходит, достается тому, кто платит за это деньги.

 Даже не переодевшись в привычное домашнее облачение, я включил ноут и загрузил новостной сайт, который часто просматривал после подписания контракта на книгу Гречинского. В нем присутствовала некая смесь между бизнес-новостями и описанием светской жизни богемы. Больше всего они любили сообщать читателям пикантные подробности из жизни миллиардеров, спортивных и шоу звезд, блогеров-миллионников и прочей небедной публики. Именно из этого источника я почерпнул большую часть информации о Гречинском – его бизнес-достижениях и семейных неурядицах.

 Едва загрузив сайт, я понял, что имел в виду Гена, намекая на обилие новостей. Жанна Анатольевна действительно наделала на туманном Альбионе много шума, вся первая страница была практически посвящена ей. Для начала она подала в суд на премьер-министра, оспаривая заморозку многомиллиардных активов Гречинского, находившихся в британской юрисдикции. С судебным иском поначалу не задалось, поскольку выяснилось, что в «старейшей демократии» мира весьма непросто найти адвоката, который согласится представлять интересы граждан России, рискуя быть с позором изгнанным из юридического сообщества. В конце концов, найдя какого-то никому не известного защитника, решившего, очевидно, таким экстравагантным способом громко заявить о себе, Жанна все-таки оформила иск к британскому правительству почти на семь миллиардов фунтов.

 Далее началась целая серия интервью, в основном, представителям «желтой» прессы, в которых Жанна, по её словам, пыталась «обратить внимание демократической общественности всех свободных стран на вопиющую несправедливость, допущенную в отношении крупных бизнесменов российского происхождения». Я сразу обратил внимание на эту формулировку: она ни разу не назвала пострадавших олигархов не только русскими, но и российскими – только «бизнесмены российского происхождения». Суть претензий сводилась к тому, что крупный бизнес, по словам истицы, давно не имеет никакого влияния на принимаемые в Кремле решения, поэтому наказывать их – значит нарушать основополагающие принципы… и дальше, как под копирку, в том же духе. Читать полностью все эти откровения я не стал, все было понятно с первых же строк.

 А вот дальше стало интересней. Под длинным перечнем бульварных газетенок, которым успела поплакаться неутомимая супруга Гречинского, было размещено короткое сообщение о том, что на сайте американского Time появился анонс большого интервью с женой российского миллиардера, из которого читатели смогут узнать, что думает вышеуказанный миллиардер, а также другие представители крупного российского бизнеса об украинском конфликте, какие потери понесли и как собираются возвращать к себе доверие Западного мира. Интервью планировалось к публикации через пять дней.

 Я невольно улыбнулся, представив себе, сколько больших и серьезных дяденек напряглось, прочитав этот анонс и теперь воображают, что эта взбалмошная баба могла наболтать известному на весь мир журналу. Жанна явно закусила удила, её несло, она шла к своей неведомой никому цели, сметая препятствия и невзирая на последствия. Так могло показаться тому, кто ни разу с ней не общался. Только у меня было другое ощущение, я знал, что Гречинская может быть кем угодно, только не истеричной дурой, и все её шаги наверняка хорошо просчитаны.

 В какой-то момент я вдруг почувствовал, что нахожусь в комнате не один, оторвал взгляд от монитора, повернулся к двери и почему-то совсем не удивился, увидев стоящую на пороге Жанну. Вопреки своей привычке, она не вошла по-хозяйски, чтобы начать задавать интересующие её вопросы, а тихо стояла, словно ожидая приглашения. Повторюсь, её визит меня не удивил, можно сказать, что я даже подспудно ожидал его, меня удивило и немного напрягло то, как она молча, с явным и каким-то болезненным интересом меня разглядывала. Легкомысленный тонкий халатик, бокал в одной руке, сигарета – в другой, все было привычно, все – как всегда.

 – Можно войти? – поинтересовалась она и, не дожидаясь разрешения, походкой манекенщицы пересекла комнату и привычно устроилась на моем столе.

 Глубоко затянувшись и выпустив дым в потолок, она слегка изогнулась, чтобы бросить короткий взгляд на экран ноутбука.

 – А-а, интересуешься? – удовлетворенно констатировала она. – Да уж, веселая получилась поездка. Навела я им там шороху.

 – Кому – им? – с наивным видом спросил я.

 – Ну, этим, – она неопределенно махнула рукой с сигаретой, чуть не задев горячим концом мой нос, – джентльменам. Ненавижу! – вдруг почти прошипела она, разом сбросив ту добродушную расслабленность, с которой, подобно ночной фее, явилась ко мне в комнату. – Улыбаются в тридцать два зуба, когда деньги у тебя берут, а потом… Сволочи, мрази, воры… всегда ворами были. И когда брали бабки, уже знали, что ограбят, знали ведь, суки. Ну, ничего, мы еще поглядим, игра еще не кончена, я им эти бабки в глотку вобью, они ими еще подавятся…

 Я вдруг понял, почему её поведение с самого начала показалось мне странным.

 Жанна была пьяна.

 Есть люди, которых алкоголь в больших дозах лишает возможности связно говорить или ровно двигаться, одних бьет по языку, других – по ногам. Моя же гостья четко изъяснялась и сохраняла координацию движений, но стоило посмотреть ей в глаза, как становилось понятно – эта женщина слабо себя контролирует, и резкий перепад настроения был лишним тому доказательством.

 Ну что ж, так даже лучше. Может быть, сегодня мне удастся понять, что вообще происходит в этом доме и не слишком ли я поторопился, соглашаясь на столь выгодный контракт.

 Жанна продолжала вещать в том духе, что для англичан по жизни грабить – как дышать, что они всегда всех грабили, что это у них в крови – нация такая, и я с трудом сдерживал смех, настолько абсурдной представлялась мне эта картина: жена российского олигарха, в свое время получившего персональную долю от разграбляемой страны, жалуется мне на грабеж англичан. Вор у вора украл наворованное. На языке вертелась масса вопросов типа: «А раньше, когда выводили российские деньги в Британию, «джентльмены» казались вам воплощением порядочности? Ваш муж, столь опытный в финансовых делах человек, искренне верил в объективность британского, и вообще, европейского правосудия? Что заставляет таких, как ваш муж, прятать деньги по заграницам – опасение, что их отнимут на родине или невозможность подтвердить законность получения этих средств?», но я сдержал себя, понимая, что только разозлю собеседницу и испорчу разговор, обещающий стать очень интересным.

 – Вот вы говорите, что навели шороху у британцев, – довольно бесцеремонно оборвал я её словесные извержения по поводу английских судов, – а только ли у них? – я кивком указал на монитор, на котором по-прежнему высвечивалась новость об интервью, данном журналу «Time». – Я думаю, в России тоже кое-кто напрягся.

 Несколько секунд она смотрела на меня тупым, непонимающим взглядом, потом её лицо расплылось в довольной улыбке.

 – Ты переживаешь, что Жанна собирается подставить серьезных людей в России? Ты думаешь, Жанна такая дура? Не переживай, малыш, – она взъерошила мне волосы ласковым, обещающе нежным движением. – Все, что я там наврала этим идиотам, было тщательно продумано и согласовано, наживать здесь врагов мне резону нет. Моя задача – спасти Борю.

 – От кого, от самого себя? А вы уверены, что он хочет быть спасенным?

 – Он – не хочет. Но это не важно. Главное, что этого хочу я. Он опять вспомнил про того неблагодарного щенка, я надеялась, что все уже в прошлом, что он переболел этой заразой, но раз надо, я вновь займусь терапией.

 – Вы про сына?

 – Он мне тут заявил, что не собирается бороться за европейские активы, что ему плевать, – продолжала она, не обратив внимания на мой вопрос. – Ему плевать на одиннадцать миллиардов! А еще мне доложили, что он опять пытался связаться со своим щенком, и у меня есть серьезные подозрения, что Боря хочет что-то ему отдать. Тот говнюк пока не отвечает, но, понятно, что это так – цену себе набивает, ничтожество. Кто-то может отказаться от денег, но еще не родился человек, способный отказаться от больших денег.

 Она поискала глазами то, что можно использовать в качестве пепельницы, не нашла, и, одним большим глотком прикончив содержимое бокала (по донесшемуся до меня запаху я понял, что это виски), стряхнула в него пепел.

 – А вы что, действительно знаете, как вернуть замороженные активы? – поинтересовался я с искренним любопытством.

 – Знаю. И верну, даже если сам Боря к этому не стремится. Но для этого придется изрядно похлопотать. Боря мне еще спасибо скажет… потом, когда у него пройдет вся эта дурь. Я знаю, потому что подобное уже случалось. Так что, Паша, у меня впереди несколько очень тяжелых недель, и в это время тебе лучше не болтаться у меня под ногами. Помочь мне ты не можешь, главное – не мешать.

 Я не очень понимал, чем я могу помешать, а что касается «болтаться под ногами», так это не я вваливаюсь поздно вечером в её комнату с откровенными, пьяными разговорами, и не я навязываю ей свое общество, а совсем наоборот.

 – Скажите, а почему ваша Надя вдруг перестала приходить за информацией о книге? – задал я вопрос, который не давал мне покоя уже несколько дней.

 – Потому что в этом больше нет необходимости, – равнодушно ответила Жанна. – С книгой все понятно, мои опасения подтвердились, так что можете писать там все, что захотите, поскольку эта книга все равно никогда не выйдет. Кстати, о книге, – она изобразила таинственную, заговорщицкую улыбку, будто собираясь сообщить какой-то интимный секрет. – Я тут между делом посмотрела некоторые твои творения, мне понравилось, и знаешь, что и решила?

 Я молча ожидал продолжения, даже не пытаясь изобразить интерес. Не знаю почему, но мне вдруг смертельно наскучил весь этот разговор. Очень захотелось остаться одному, завалиться на кровать, включить телевизор и, ни о чем не думая, уставиться в какой-нибудь тупой и бесконечный сериал.

 – Я решила сама воспользоваться твоими услугами и написать книгу, – заявила Жанна, не обращая внимания на мое показное равнодушие, а может быть, приписав его излишней скромности. – Мы с тобой напишем действительно интересную историю, поверь, мне есть, о чем рассказать. Ты знаешь, кто я сейчас, но не знаешь, кем я была в восемнадцать лет и как шла к сегодняшнему положению.

 Ну что, Павел Викторович, клиенты поперли косяком? Да клиенты все денежные, Люба будет довольна – на все её хотелки заработаешь.

 Жанна вытащила из мундштука и бросила в пустой бокал давно погасший окурок, легко соскользнула с моего стола (я в очередной раз поразился, насколько уверенные у неё движения и связная речь для женщины, залпом хлестающей виски из винного фужера), посмотрела на меня сверху вниз, как на удачно приобретенную вещь.

 – Так что ты на расстраивайся, что твои сегодняшние старания никто не оценит, у нас с тобой впереди еще много работы. Работы… – она вновь фамильярно взъерошила мне волосы, и я едва удержался, чтобы грубо не отбросить её руку от своей головы, – и, вполне возможно, кое-чего еще…

 Уверенная, что оставляет меня охваченным влажными мечтами об осуществлении недвусмысленного обещания, она грациозно направилась к двери. Мне вдруг безумно захотелось сказать этой самоуверенной сучке что-то грубое, хоть как-то сбить с неё пьяную спесь.

 – Борис Львович является владельцем активов, – тоном законченного упрямца заявил я, глядя ей в спину, прикрытую тонкой тканью халата с восточным орнаментом. – Он – владелец бизнеса, вы – всего лишь его жена. Он не позволит вам распоряжаться его деньгами.

 Жанна, замерла, чуть не дойдя до двери, обернулась, посмотрела на меня со смесью превосходства и жалости.

 – Дурачок. У Бориса Львовича есть компаньоны, партнеры, контрагенты, кредиторы. И все они будут на моей стороне. Он давно уже не владеет своими деньгами, это деньги владеют им, и ему придется делать то, что нужно не ему, а его деньгам. Никто не позволит Боре разбазаривать свой бизнес или дарить его какому-то полоумному придурку, в этом не заинтересовано слишком много серьезных людей.

 – Да, и вот еще что… – добавила она, уже стоя в дверях. – Мне кажется, в ближайшее время Боре будет не до книги, так что, думаю, ты вполне можешь взять несколько дней отпуска. Съезди домой, жена, наверно, соскучилась.

 – Меня нанимал Борис Львович, – почти отгрызнулся я. – Ему и решать, когда мне отдыхать.

 – Колючий, злой, – констатировала Жанна с каким-то плотоядным удовлетворением. – Люблю таких. Ладно, не хочешь отдыхать – сиди, работай.

 

 Вот что-что, а работать мне в тот момент не хотелось совсем. Жанна, её стервозная самоуверенность, её отношение ко мне, как к прислуге и, по совместительству, к хорошенькому мужчинке, которого можно при случае мимоходом трахнуть, окончательно убили во мне рабочий настрой. Она заявила, что книга никогда не выйдет, и, честно говоря, я ей поверил. После этого разговора я уже был уверен, что против Гречинского развернута серьезная борьба, которую возглавляет и вдохновляет его дражайшая супруга и, судя по её словам, поддерживают и бизнес-партнеры Бориса Львовича. Чем была вызвана эта атака, я пока до конца не понимал, но наверняка Гречинский дал для этого веский повод, возможно, вознамерившись все-таки наладить отношения с сыном и как-то подключить его к своему бизнесу. А ведь там еще была и бывшая жена, и я только сейчас подумал о том, какую опасность это все представляет для Жанны. Гречинский – человек немолодой и, насколько я знал, с не очень крепким здоровьем, общих детей у них с Жанной не было, и в случае его смерти единственным наследником должна была стать именно она, если Борис Львович не пропишет другие варианты в завещании.

 На этом моменте мои размышления были прерваны негромким, но настойчивым стуком в дверь. «У меня сегодня явно вечер визитов», – с раздражением подумал я и пригласил очередного посетителя войти. Это оказался начальник личной охраны Гречинского Николай Сергеевич, которого, невзирая на солидный возраст и серьезную должность, все, включая прислугу, называли просто Николаем. Насколько я знал, Николай исполнял свои обязанности еще с тех давних времен, когда Гречинский стал постепенно превращаться из приехавшего с Украины средней руки предпринимателя в крупного российского бизнесмена, добившегося права гордо именоваться олигархом. Как и все люди его профессии, он имел славное кэгэбэшное прошлое и наверняка сохранил в «конторе» серьезные связи, поскольку известно, что спецслужбисты бывшими не бывают. За все время моего проживания в доме Гречинского я видел Николая всего пару раз, и то мельком, и не разу с ним не общался.

 – Добрый вечер, Павел Викторович, – вежливо поздоровался он. – Борис Львович попросил меня зайти к вам, чтобы на время взять ваш рабочий ноутбук.

 – Пожалуйста, – растерянно отреагировал я, ожидавший всего, что угодно, но только не этого.

 – Это ненадолго, – решил успокоить меня Николай. – На день, максимум – на два.

 С этими словами он отсоединил от сети шнур питания взял со стола ноут и, пристроив его у себя подмышкой, направился к двери.

 – Послушайте, Николай Сергеевич, а ведь вы забираете у меня основной рабочий инструмент, я теперь не смогу делать то, ради чего, собственно, живу в этом доме. Чем предложите заняться?

 Он замер, будто наткнувшись на невидимое препятствие и невозмутимо ответил после секундного раздумья:

 – Мне кажется, в доме достаточно возможностей для проведения досуга – бассейн, библиотека, тренажерный зал, зал для караоке. Но если все-таки заскучаете, можете, в конце концов, взять пару дней выходных, съездить домой. Я скажу Борису Львовичу, думаю, он не будет против.

 – Забавно, – зло улыбнулся я. – За сегодня мне уже второй раз предлагают съездить домой. Похоже, мое присутствие здесь в ближайшие дни стало нежелательным.

 Я заметил, как он напрягся, услышав мои слова, как подобрался, словно почуявший опасность зверь, хотя лицо профессионально сохраняло добродушную вежливость.

 – Она была здесь? Когда?

 Он даже не стал спрашивать, кто именно предложил мне уехать, все понял сразу, правда, и вариантов тут было не много.

 – Да вы с ней чуть разминулись, – весело ответил я. – Минут десять назад, не больше. И, кстати, Жанна Анатольевна уже не в первый раз порадовала меня своим посещением.

 Мне было приятно видеть, какое впечатление произвели на него мои слова, мне порядком осточертели все эти интриги, осточертело болтаться, как дерьмо в проруби, между заказчиком и его женой. Что это, в самом деле: сначала одна приходит, малышом называет, по головке гладит, отдохнуть предлагает, потом другой является, вообще ноут забирает. Если им нужно порешать тут какие-то свои дела, так бы и сказали: исчезни, Павел Викторович на пару дней, не до тебя сейчас, я бы все понял, желание клиента – закон для исполнителя.

 – Вы меня не так поняли, Павел Викторович, – мягко произнес Николай. – Дело в том, что Борис Львович решил принять участие в Московском бизнес-форуме, он действительно будет очень занят в эти два дня, так что работать с ним вы бы все равно не смогли.

 – Я с ним сегодня виделся, он не мог мне сам сказать? – капризно поинтересовался я.

 – Бывают решения, которые приходится принимать в последний момент, – улыбнулся Николай, и за этой улыбкой явственно сквозила невысказанная мысль: «Занимайся делом, за которое тебе платят и не задавай лишних вопросов». – А ноутбук понадобился для выполнения над ним некоторых процедур, это не от недоверия к вам, – успокаивал он меня, словно расшалившегося ребенка. – Вся ваша работа останется в целости и сохранности.

 – Ладно, Николай Сергеевич, я все понял. Скатаюсь домой, повидаю семью, тоже неплохо. Скажите, а вам совсем не интересно, зачем ко мне приходила Жанна Анатольевна?

 – Не интересно, – не задумываясь, ответил он. – Потому что я хорошо себе это представляю, тем более что о регулярных посещениях этой комнаты Надеждой, я был в курсе с самого начала.

 – Жанна хочет отжать у Бориса Львовича активы? Она не уверена в его завещании? Боится, что все достанется первой жене и сыну? Она заручилась поддержкой его компаньонов?

 Сам не знаю, на что я рассчитывал, вывалив все эти вопросы, ведь ясно же, что трезвый Николай (не знаю, бывает ли вообще в другом состоянии) – это не пьяная Жанна. Возможно, мне просто было интересно посмотреть на его реакцию. В любом случае, ничего интересного я не увидел. Он посмотрел на меня долгим, немного насмешливым взглядом и, после короткой паузы, тщательно подбирая слова, спокойно ответил:

 – У Бориса Львовича сейчас не очень простой период, но он, как всегда, справится. Это не первый такой период и, думаю, не последний. Спокойно пишите книгу, ведь вам, я знаю, за неё хорошо заплатили, и не забивайте голову посторонними вопросами. А сейчас отдыхайте. Спокойной ночи, Павел Викторович.

 

7.
 

 – Еще вернетесь к нам, Павел Викторович? – вежливо поинтересовался охранник, открывая с пульта шлагбаум.

 – Да, скоро. Взял выходные на пару дней.

 – Хорошо отдохнуть и счастливого пути.

 Наступившая весна уже заявляла о себе в полный голос; сугробы по обочинам дороги заметно уменьшились в размерах, покрывшись жесткой черной коростой, да и лежащий в лесу снег приобрел сероватый оттенок и словно осел в предчувствии скорой гибели.

 Я привычно нажал на магнитоле кнопку, настроенную на информационный радиоканал. В Стамбуле шли переговоры, и я никак не мог для себя решить, как относится к этому факту. С одной стороны, все с самого начала явно пошло не так, как задумывалось в высоких кабинетах, и из этой ситуации нужно было как-то выходить. С другой… с другой стороны, я не мог поверить в то, что опереточные киевские упыри и их хозяева, так долго и целенаправленно добивавшиеся этой войны, готовы сейчас сдать назад. Напротив, для них, по моим представлениям, все только началось, и поставленные цели должны казаться им довольно близкими – мы просто обязаны были в ближайшее время рухнуть под грузом небывалого давления, – поэтому любая поставленная в Стамбуле подпись стоила чуть меньше нуля.

 В не очень плотный поток на Рублево-Успенском шоссе я влился вместе в черным «Лэнд Крузером», следовавшим за мной от поворота с подъездной дороги имения Гречинского. Не самый статусный автомобиль для обитателей этих мест, хотя мой 10-летний «Форд» на фоне мелькающих по сторонам особняков выглядел еще менее презентабельно.

 Я слушал новости, аналитику, интервью, в каких-то местах соглашаясь с услышанным, а в каких-то мысленно приводя убийственно-саркастические контраргументы. Я уже давно въехал в Москву, а черная «Тойота» все еще закрывала собой почти весь обзор в зеркале заднего вида. После еще одного поворота, я понял, что, выражаясь языком любителей детективного жанра, веду за собой хвост. Больше всего поражал не сам факт слежки, а то, насколько откровенно она велась – за все время пути, джип, кажется, ни разу не дал ни одной машине втиснуться между ним и объектом, то есть мной, четко следуя вплотную, почти бампер в бампер с моим «Фордом». Вряд ли это было следствием вопиющего непрофессионализма, скорее, целью преследователей было оказать психологической давление. Кто их послал? Жанна? Я почти не сомневался в этом, но, как бы то не было, не собирался выказывать даже малейшего признака страха или паники. Бессистемно колесить по Москве, чтобы запутать преследователей, тем более, пытаться от них уйти, было бы глупо (уж адрес-то мой Жанне точно известен), поэтому я спокойно двигался к дому по кратчайшему маршруту. Перед самым поворотом во двор, я решил не включать поворотник, делая вид, что собираюсь ехать прямо, и, резко затормозив в последний момент, круто вывернул руль. «Крузак» промчался дальше, обдав зазевавшихся на тротуаре прохожих волной серой снежно-водяной жижи.

 

 Два дня, проведенные мною в кругу семьи, напоминали первые, безмятежные и наполненные надеждами на радужное будущее годы супружеской жизни. Люба, взяв на работе отгулы («обломав» своего шефа нежданным заявлением об уходе, она, конечно, дала себя уговорить и увольняться не стала), демонстрировала свои кулинарные способности и каждый раз, приглашая за стол, не забывала поинтересоваться: «А вот такое у миллиардеров подают?». Кроме того, в первый же вечер она проявила настойчивую и недвусмысленную инициативу (что в последнее время случалось довольно редко, а все мои поползновения чаще всего наталкивались на неизменное «Отстань, я целый день пахала, как лошадь, завтра опять вставать в семь, дай поспать»), и мы словно на одну ночь вернулись в медовый месяц, а Любин темперамент сдерживало лишь присутствие за стеной спящей Иришки. Правда, эта ночь, кроме утомленного удовлетворения и гордости успешного самца, оставила в душе и неприятный осадок; вновь вернулись былые подозрения о том, что у писателя-неудачника, не способного прокормить семью, по постельной части уже давно существует «дублер», представлявшийся мне этаким успешным менеджером в безупречном костюме, уверенно командующим людьми днем и не думающим о том, на какие деньги поведет девушку в ресторан вечером. За завтраком я усиленно гнал от себя эти мысли, слушая радостное Любино щебетание, в котором звучал отчет о потраченных деньгах и планы на расходы в будущем. Уже заказан и оплачен новый забор на даче, уже составляется примерная смета на ремонт дома и другие, более мелкие переделки, а путевку на Бали мы купим, как только станет известен срок окончания моей работы. Расслабленный после ночи страстной любви, уютно закутавшись в махровый халат, с наслаждением прихлебывая свежесваренный кофе, я вдруг сделал то, чего не собирался делать ни при каких обстоятельствах.

 – Знаешь, – заявил я с наигранной озабоченностью, – с Бали, возможно, придется немного повременить. Мне тут поступила заявка на следующую книгу, жена Гречинского мечтает рассказать миру о своей нелегкой судьбе. Думаю, это потянет… – я сделал театральную паузу и небрежно назвал только что придуманную цифру, – миллионов на семь-восемь.

 Конечно, я не собирался писать никакой книги для Жанны, я даже не знал, как вообще закончится вся эта история с Гречинским, но меня вдруг охватило глупое, по-детски наивное желание хоть как-то посрамить любовника моей жены – выдуманного или реального. Глядя на Любин восторг, вызванный моим сообщением, я с грустью подумал, что месячная разлука вряд ли могла стать причиной столь разительных перемен в отношениях; все дело в том, что в глазах жены я наконец-то превратился в человека, способного стать финансовой опорой семьи, не перекладывая заботы о добыче средств к существованию на хрупкие женские плечи.

 Странно, ведь когда-то, кажется, еще совсем недавно, количество денег в семейном бюджете не имело никакого влияния на наши отношения. Люба тогда получала немного, я перебивался случайными заработками, которые изредка оказывались довольно внушительными, но обычно не превышали Любину зарплату. Я писал повести и романы, которые вот-вот должны были выйти в свет и принести мне все – деньги и славу. Когда родилась Ирка, стало, конечно, трудней, но и в тот период наша умеренная бедность не становилась причиной серьезных ссор.

 Когда же все изменилось или, точнее, когда все начало меняться? Когда подруга пригласила Любу прийти на работу в огромную торговую контору с безумным рабочим графиком, но вполне достойными зарплатами? Или после первого повышения в должности, когда у Любы появились подчиненные и заработки выросли почти в полтора раза? Причем в течение этих лет вера в мой грядущий писательский успех постепенно становилась все более иллюзорной, – Гена то отшучивался, то, отводя глаза, что-то неуверенно бормотал, другие издательства, даже не читая рукописей, заявляли, что в нынешние времена им не до экспериментов с новыми авторами. В итоге я как-то незаметно перешел в разряд нахлебников и, наверно, больше всего раздражал Любу не сам этот факт, а то, что я – надо быть честным с самим собой – не очень-то стремился как-то изменить ситуацию. Необходимость просить у жены денег на оплату квартиры я считал не самой высокой ценой за покой и душевный комфорт, поэтому не особо усердствовал с поиском достойной работы.

 После недолгого раздумья, я решил не сообщать Гене о своем кратковременном нахождении в Москве. Я представил себе, как он обрадуется возможности пообщаться лично, чтобы выведать подробности того, что происходит в доме его клиента, как он, всегда такой занятый, тут же найдет время для встречи, возможно, даже явится ко мне домой лично. Я знал, что Гена, обладающий удивительным чутьем на возможную прибыль, благодаря которому он и пробился так высоко, понял, что в семье Гречинских не все ладно, уже наверняка роет землю, пытаясь отыскать сына автора и рассчитывая получить права на издание. А еще он понял, что если в семье олигарха произойдет публичный скандал, потенциальный тираж книги сильно вырастет, не говоря о том, что под рукой всегда нахожусь я – очевидец событий, видевший все изнутри, и на моих откровениях при случае тоже можно неплохо заработать. Гена ждет громкой истории, больших тиражей и большой прибыли, и в данной ситуации рассматривает меня лишь как инструмент для того, чтобы эту прибыль увеличить. В общем, я не захотел отрывать от семьи короткие часы отдыха для общения с моим слишком деловым и прагматичным другом.

 Я должен был вернуться в дом Гречинского в четверг. В тот день, просматривая с утра новости, я увидел, что интервью Жанны американскому журналу, наконец, вышло. Однако, внимательно его прочитав, я не нашел в нем ничего из тех скандальных откровений, о которых накануне писали многочисленные комментаторы. Её заявления оказались вполне нейтральными и содержали всем известные факты: российский бизнес, лишившийся своих заграничных активов, никак не участвовал в принятии решения о начале боевых действий, его наказали несправедливо, такая ситуация наносит вред всем, включая западных партнеров и т.д.

 Возникал резонный вопрос: с какой целью перед выходом интервью вокруг него была организована вся эта шумиха? Широкой публике вопрос казался неразрешимым, но я-то точно знал на него ответ. Пока я расслаблялся дома, наслаждаясь внимательным отношением семьи днем и необузданной Любиной страстью ночью, в гостинице Балчуг проходил экономический форум, в котором приняли участия несколько заметных фигур из деловых кругов, и я не сомневался в том, что в перерывах между официальными мероприятиями моему клиенту пришлось провести несколько не совсем приятных для него бесед. Партнеры и компаньоны Гречинского, явно разогретые полученной от Жанны информацией, наверняка призывали его «одуматься и не делать безумных шагов», а предстоящий выход интервью, в котором она могла наговорить черт знает что, только усиливал их решимость. Для меня пока оставалось загадкой лишь одно: в чем конкретно обвиняли Бориса Львовича и от каких планов призывали отказаться.

 Всю обратную дорогу я то и дело поглядывал в зеркало, пытаясь отыскать в потоке своего недавного провожатого, но ни черного джипа, ни какой-то другой машины, неотрывно следовавшей за мной и повторяющей все маневры, так и не заметил.

 – Как проехать на гостевую парковку, знаете?

 Похоже, охранник был новый, по крайней мере, раньше я его не встречал.

 – Знаю, я тут уже месяц живу.

 Войдя в дом, я поразился царившей в нем тишине. Возникло ощущение, будто я попал в недавно брошенное хозяевами жилище. Пройдя довольно длинный путь от входных дверей до своей комнаты, я лишь однажды заметил, как в конце анфилады, где-то в районе каминного зала, промелькнула фигура горничной. Но это ощущение безжизненности оказалось ложным, по крайней мере, мое появление не осталось не замеченным, – я успел лишь войти в комнату и бросить на кровать сумку, как мягко замурлыкал телефон внутренней связи.

 – Добрый день, Павел Викторович, – бодро поздоровалась Катя, – Борис Львович ждет вас у себя в кабинете для продолжения работы через полчаса.

 Я не стал интересоваться, как могу продолжать работу, лишившись ноутбука – единственного рабочего инструмента, решив все выяснить на месте.

 Гречинский ждал меня, стоя перед окном и заложив руки за спину. Первым, что я заметил, был лежащий на столе ноутбук. Проследив мой взгляд, хозяин, вместо приветствия мрачно сообщил:

 – С ним все нормально, материалы сохранены, можете продолжать работать.

 – Ну что, как отдохнули? – спросил он, очевидно, пытаясь загладить неприветливый тон.

 – Отдохнул хорошо, – сказал я, усаживаясь за стол и открывая ноутбук. – Только знаете, когда ехал от вас, за мной следили всю дорогу до самого дома. Черная «Тойота Лэнд Крузер», причем, совершенно не скрываясь, прицепился, как лишай, бампер в бампер ехал.

 – Да? – как-то рассеянно, явно думая о чем-то другом, отреагировал Гречинский. – Наверно, Жанна опять развлекается. Хорошо, я скажу Николаю, пусть подумает, нужно ли как-то реагировать.

 Похоже, новость его совершенно не заинтересовала, и я решил больше не возвращаться к этой теме. Вообще, сегодня передо мной предстал такой Гречинский, которого я за месяц совместной работы еще ни разу не видел, – он явно был чем-то сильно озабочен, если не сказать – подавлен. В его речи то и дело появлялись длинные паузы, он вдруг замолкал и о чем-то надолго задумывался, а потом не сразу вспоминал прерванную на полуслове мысль. Честно говоря, направляясь сюда, я решил в ходе беседы мимоходом задать невинный вопрос о том, как прошел форум, чтобы посмотреть на его реакцию и решить, прав ли я в своих предположениях о возможном конфликте с партнерами, но видя, в каком состоянии находится мой собеседник, отложил вопрос до следующего раза, не зная, что этого следующего раза уже не будет.

 То, что мой сегодняшний рабочий день будет не похож на все предыдущие, я понял сразу.

 – Сегодня вечером у меня будет посетитель, – начал Гречинский, усевшись в кресло напротив меня. – Очень важная встреча, нужно подготовится, поэтому сегодня работаем только до обеда.

 – Хорошо, – согласился я.

 – И вот еще что. В течение ближайших пару дней я попрошу вас оставлять ноутбук здесь.

 – Но, Борис Львович… – слабо запротестовал я. – У меня ведь основная работа проходит не здесь, а у себя. Здесь я с ваших слов делаю наброски, окончательный текст формируется уже вечером, по горячим, так сказать, следам.

 – Я все это понимаю, – нетерпеливо и слегка раздраженно перебил меня Гречинский. – Как я уже сказал, это всего на два-три дня. Так надо, – завершил он таким тоном, что я не стал больше возражать. – И вообще, Павел Викторович, мы с вами немного изменим формат работы, я буду давать вам информацию менее подробно, общими штрихами, конспективно, обрисовывая лишь самую суть событий. Как я уже неоднократно говорил, я не сомневаюсь в ваших литературных способностях и верю, что вы сможете сделать из всего этого вполне удобочитаемый текст. Надеюсь, по этой части вопросов нет?

 Вопросы, конечно, были и главный из них: «Куда мы так торопимся?», но сейчас для них был не самый подходящий момент, поэтому я ограничился лаконичным «Нет, все понятно».

 Работа в тот день напоминала лекцию в студенческой аудитории – Гречинский, не заглядывая ни в какие бумаги, рассказывал о разных эпизодах своей бизнес-карьеры, причем, на этот раз речь шла о последних годах, я же старательно щелкал клавишами, коротко конспектируя все услышанное. Я заметил, какого труда ему стоило концентрировать мысль на своем рассказе, тем не менее он периодически сбивался, делая долгие перерывы, после которых всегда спрашивал, на чем мы остановились. Было ощущение, что он, подобно преподавателю, стремящемуся изложить намеченный материал до окончания лекции, старается успеть рассказать как можно больше.

 – Так, пожалуй, на сегодня хватит, – констатировал Борис Львович, посмотрев на часы. – Мне нужно готовится к важному разговору, а вы, Павел Викторович, пока отдыхайте. Надеюсь, вы найдете чем себя занять вечером.

 

 Конечно, я нашел, чем себя занять. Нет, я не пошел в бассейн, не посетил сауну, не отправился на прогулку по необъятной территории, я просто достал из бара холодную банку пива, завалился на кровать и включил телевизор, выбрав канал, демонстрирующий очередной мыльный сериал. Чем хороши современные сериалы, так это тем, что, следить за их сюжетами можно, совершенно не напрягая мозг, при этом они создают некий шумовой фон, под который мне, например, комфортно поразмышлять о чем-то отвлеченном.

 Итак, за два дня моего отсутствия напряжение в доме Гречинского явно возросло. Из нашего сегодняшнего общения стало понятно, что моего автора уже не очень интересует собственно книга, то есть то, в каком виде окажутся оформлены его воспоминания, – он просто надиктовывал мне информацию о ключевых событиях своей бизнес-биографии, раскрывая их подноготную и указывая всех непосредственных участников, включая крупных бизнесменов, политиков и даже действующих чиновников высокого ранга. Это было похоже на исповедь, и я не мог отделаться от ощущения, что моя работа в этом доме подходит к концу. В момент последнего посещения сильно подвыпившая Жанна хвастливо демонстрировала полную уверенность в своих силах, в то время как её муж, похоже, напрочь растерял ту вальяжную рассудительность, которую я наблюдал месяц назад. Похоже, проблемы Гречинского не ограничивались конфликтом с женой, и я почему-то был уверен, что сегодняшний приезд важного гостя, ради встречи с которым Борис Львович впервые отменил нашу вечернюю работу, напрямую связан я этими проблемами.

 Нельзя сказать, чтобы я сильно переживал за исход борьбы Гречинского со своими недругами (все, что я узнал о нем за последний месяц, ничуть не улучшило моего отношения к этому человеку, скорее, наоборот), однако в этой истории был один немаловажный вопрос, который интересовал меня гораздо больше, чем судьба многомиллиардных активов – вопрос моего скромного гонорара. Контракт заказчика с издательством предполагал полную оплату после завершения работы над текстом книги, после чего издательство, в свою очередь, выплачивает остаток гонорара райтеру, и мне, не скрою, было бы очень интересно узнать, как трактуется в договоре внезапное прекращение работы или факт незаконченности текста. Я представил себе, как возвращаюсь домой и сообщаю Любе, уже до копейки распределившей мой рекордный заработок, что богатые, мол, тоже плачут, что в доме Гречиских идет активный дележ активов и там всем уже не до литературных экспериментов, гонорар мне не заплатят, зато теперь я с чистой совестью смогу засесть за собственный, давно задуманный роман. Ну, или какой-нибудь полуграмотный блогер захочет возвеличить свое имя, оставив след в мировой литературе, и закажет мне книгу о себе-любимом.

 «Скорей бы уж вы перегрызли друг друга, – подумал я, выключая телевизор. – Отдайте мне мои бабки и хоть удавитесь тут все».

 

 Будильник в смартфоне бодро заиграл «Пионерскую зорьку», я протянул руку к журнальному столику и привычно нажал на кнопку «Повтор через 10 минут». Эти десять минут я собирался провести так, как проводил их уже много лет – отдавшись приятной, расслабленной полудреме, не думая о наступающем дне и не вспоминая прошедший, а просто наслаждаясь блаженным ничегонеделаньем. Иногда полудрема незаметно переходила в дрему, и в этом случая, спустя отведенное время, пионерская побудка повторно вырывала меня из забытья, возвращая в реальный, не всегда радостный мир.

 Раздался отчетливый писк электронного замка. Ложась спать, я всегда блокировал замок, но в доме, как выяснилось, имелся универсальный ключ. Дверь распахнулась, и в комнату, не переступая порога заглянул начальник охраны Николай. Он быстро оглядел всю обстановку помещения, перевел на меня холодный, ничего не выражающий взгляд и жестко приказал:

 – Сидеть здесь. Из комнаты не выходить, пока не позовут.

 – А что случилось? – приняв сидячее положение, хриплым со сна голосом спросил я, обращаясь к уже захлопнувшейся двери.

 Я встал, быстро оделся и подошел к окну. Моя комната находилась в торце здания, и из окна не было видно ни центрального, не заднего входа, а на доступном для обзора пространстве я не обнаружил ничего необычного. Сам не зная, зачем, я снял трубку телефона внутренней связи; вместо привычного длинного гудка, в трубке стояла мертвая тишина. Разблокировал экран смартфона и убедился, что Wi-Fi по-прежнему включен. Что ж, спасибо и на этом, по крайней мере будет чем заняться, если мое внезапное заточение затянется. О том, чтобы наплевать на все запреты, выйти в коридор и узнать, что все-таки произошло, я даже не думал, – взгляд, который бросил на меня начальник охраны, как-то отбивал охоту к самостоятельным действиям.

 В отведенное для завтрака время всегда пунктуальный, как часы, официант так и не появился, и меня это даже не удивило. Пару раз мне казалось, что я слышу торопливые шаги в коридоре, иногда отдаленно доносилась какая-то возбужденная речь, однажды я различил короткий женский вскрик. В доме явно стоял необычный в утренние часы переполох, и чтобы как-то отвлечься от раздирающего меня любопытства, я открыл в телефоне новостную ленту. Я лишь успел пробежать глазами заголовки и понять, что за истекшую ночь ничего особо интересного в мире не произошло, когда дверь распахнулась и на пороге появился один из охранников, которого я знал, как непосредственного помощника Николая.

 – Вас зовут, – спокойно произнес он. – Следуйте за мной.

 Идти пришлось недолго, наша цель находилась в том же гостевом крыле. Мы оказались в коротком, заканчивающимся тупиком коридоре, по правую сторону которого располагались четыре двери, а слева большие панорамные окна. Отсюда хорошо просматривалась подъездная аллея и часть колоннады главного входа. На аллее выстроились в ряд несколько автомобилей – три-четыре полицейских машины, пара ничем не выделяющихся иномарок и черный микроавтобус с тонированными стеклами и крупной надписью на борту «Следственный комитет России».

 Вдоль стены были расставлены несколько стульев, и, поскольку этот вид мебели в обычной ситуации выглядел бы здесь явно бесполезным, я решил, что их принесли недавно.

 На ближайшем ко мне стуле сидела Катя с мокрым, покрасневшими глазами. В сложенных на коленях руках она судорожно мяла комочек носового платка. Так же в коридоре присутствовала Жанна, которую я даже не сразу узнал. Это была не та, привычная мне Жанна – разбитная, расхристанная и шумливая хозяйка, разгуливающая по дому в легкомысленном и откровенном халате с бокалом спиртного в одной руке и сигаретой в другой. Передо мной предстала строгая дама в длинном черном платье и с тщательно уложенной прической. Она сидела с прямой, как струна, спиной, смотрела прямо перед собой сосредоточенным взглядом и была, похоже, абсолютно трезва. На её строгом, застывшем лице не отражалось никаких эмоций. Рядом примостилась Надежда, она лихорадочно тыкала пальцами в экран смартфона, умудряясь при этом что-то возбужденно шептать на ухо Жанне. На мое появление никто из присутствующих не обратил никакого внимания.

 – Сюда, пожалуйста.

 Охранник распахнул передо мной одну из дверей. Я оказался в комнате – точной копии той, в которой жил сам. За рабочим столом разместился худой седеющий мужчина с помятым, невыспавшимся лицом, примерно мой ровесник, в сером пиджаке и черной рубашке. На мое появление он отреагировал лишь коротким кивком в сторону свободного кресла.

 – Доброе утро. Проходите, садитесь, – пригласил он, лишь на секунду оторвав взгляд от экрана стоящего на столе ноутбука. – Моя фамилия Бакланов, – начал он официальным, но выдающим усталое равнодушие голосом. – Я старший следователь Следственного комитета, у меня есть к вам несколько вопросов.

 – Пожалуйста, я готов отвечать, – заявил я с напускным равнодушием, заставляя себя откинутся на спинку кресла, чтобы моя поза не выглядела слишком напряженной.

 – Начнем по порядку. Фамилия, имя, отчество, дата рождения, адрес места проживания?

 Я ответил.

 – Цель проживания в этом доме.

 Я коротко объяснил, не сомневаясь, что мой собеседник уже прекрасно знает ответы на оба первых вопроса.

 Слушая мои ответы, Бакланов заносил их в ноутбук, и я, профессиональный писатель, невольно позавидовал скорости, с которой он обращается с клавиатурой.

 – Когда вы в последний раз общались с Борисом Львовичем Гречинским?

 – Вчера в первой половине дня. Мы работали над очередной главой книги.

 – Где вы провели вторую половину дня?

 – В своей комнате.

 – Никуда не отлучались?

 – Нет.

 – Понятно. Скажите, Павел Викторович, вы не заметили вчера, или, возможно, раньше каких-либо изменений в настроении Гречинского, не замечали, что его что-то гнетет, он ничего не рассказывал вам, о каких-нибудь проблемах, неприятностях?

 Что тут можно было ответить? Максимально правдивый ответ прозвучал бы примерно так: «Ну как же, товарищ следователь, конечно, замечал. Вы знаете, его супруга очень зла на него за то, что он ничего не делает для спасения замороженных на Западе активов. А еще её беспокоит то, что у Гречинского есть бывшая жена и сын от нее. Знаете, – тут нужно будет понизить голос до заговорщицкого шепота, – я, конечно, точно не знаю, но мне кажется, она боится, что Гречинский как-то не так составит завещание и вообще, начнет, по её словам, «делать глупости», что бы это ни значило. А еще мне кажется, Жанне Анатольевне удалось передать свои опасения партнерам Гречинского и они стали на него давить. А вы говорите – изменения в настроении! Да при такой, извините, жене не то что настроение испортится, тут удавиться впору!».

 – Ну, в последнее время он действительно был слегка рассеян, иногда во время нашей работы задумывался о чем-то постороннем. Я обычно приписывал это усталости.

 Бакланов помолчал, пощелкал мышкой, возможно, открывая показания других людей, потом поднял на меня глаза и, словно подводя итог нашей беседы, спросил полуутвердительным тоном:

 – Значит, при общении с вами Гречинский не производил впечатление человека, готового покончить жизнь самоубийством?

 Конечно, я давно понял, что с моим клиентом что-то произошло и, судя по переполоху в доме, количеству машин у подъезда и этому допросу, его уже нет в живых. Тем не менее, слова следователя почему-то вызвали у меня короткий приступ нервной дрожи.

 – Скажите, Гречинский, он?..

 – Найден сегодня утром мертвым в своем кабинете, – следователь не счел нужным скрывать от меня то, что и так скоро появится во всех новостях. – Самоубийство рассматривается лишь как одна из версий причин смерти.

 – Нет, ну он, конечно, был чем-то озабочен, – пробормотал я, – но так, чтобы… Нет, мне так не казалось.

 На самом деле я и сам не знал, что мне казалось, обо всем этом нужно будет подумать потом, а сейчас мне просто ужасно хотелось курить.

 – Хорошо, Павел Викторович, у меня пока больше нет к вам вопросов. Вы можете возвращаться домой, и я попрошу вас в ближайшие две недели никуда не отлучаться из Москвы.

 Я поднялся из кресла, сделал пару шагов к двери, испытывая ощущение какой-то недосказанности, – мне казалось, я забыл сообщить следователю о чем-то очень важном. Уже взявшись за ручку, я понял, какой так и не прозвучавший вопрос ожидал услышать в ходе допроса.

 – Да, еще хотел вам сообщить на всякий случай, хотя вы наверняка в курсе, – обратился я к Бакланову, который опять что-то сосредоточенно и быстро набивал в своем ноуте. – Вчера вечером у Бориса Львовича была намечена какая-то очень важная встреча, настолько важная, что для подготовки к ней он даже отменил нашу работу после обеда, сказал, что нужно подготовиться. Кто-то к нему должен был приехать.

 – Кто должен был приехать? Зачем? Знаете что-нибудь хотя бы о теме разговора? – встрепенулся следователь.

 Странно. Я не сомневался, что меня допросили явно не первым, но, судя по реакции Бакланова, никто не удосужился сообщить ему о вчерашнем визите важного гостя.

 – Да я, собственно, кроме того, что сказал, ничего больше и не знаю. «Важный разговор, нужно подготовиться» – это все.

 – Понятно, – на скулах у Бакланова заходили желваки. – Вы свободны.

 В коридоре, кроме приведшего меня охранника, на этот раз дежурил и полицейский в форме. К нему-то и обратился Бакланов, когда я распахнул дверь, покидая комнату:

 – Еремеев, ну-ка позови мне еще раз Катерину Сергеевну.

 Катя, которая все так же сидела на стульчике в коридоре и терзала мокрый платок, услышав эти слова, нервно дернулась, бросила на меня затравленный взгляд и, повинуясь приглашающему жесту полицейского, медленно поднялась и с обреченным видом шагнула через порог.

 Я вернулся к себе и быстро собрался. За дверью меня ожидал все тот же охранник, он заявил, что проводит меня к выходу, и я не стал возражать, хоть и прекрасно знал дорогу.

 За месяц моего пребывания в доме Гречинского здесь еще ни разу не было так многолюдно. Двигаясь по длинной анфиладе залов, от которой ответвлялись коридоры в разные части здания, я то и дело встречал людей в форме и в штатском, заполнявших какие-то бумаги, сидевших в креслах с ноутбуками на коленях, а иногда и просто разглядывающих роскошные интерьеры, словно посетители музея. Коридор, ведущий к хозяйским апартаментам и кабинету, охраняли сразу два полицейских. Проходя мимо, я успел заметить, за распахнутой настежь дверью кабинета несколько деловито снующих фигур, там шла кропотливая работа следователей и экспертов.

 Выйдя в огромный, размером с баскетбольную площадку, холл, я направился к широких стеклянным дверям, рядом с которыми явно скучал еще один полицейский.

 – Глущенко, свободен, – раздалась над самым ухом реплика Николая, обращенная к сопровождавшему меня охраннику. – Я сам провожу до машины, иди к следаку, может, какие вопросы по дому будут.

 Вдвоем с Николаем мы вышли на улицу и направились к гостевой парковке.

 – Николай, он что, правда… сам? – сразу же спросил я, как только за нами закрылась дверь, и полицейский уже не мог нас услышать.

 У меня была масса вопросов, и я решил воспользоваться внезапно предоставившейся возможностью без посторонних ушей задать их начальнику охраны. К моему разочарованию Николай оказался явно не настроен на откровенность.

 – Павел Викторович, я думаю, свое любопытство по поводу этого дела вам лучше удовлетворять, читая новости.

 Расстроенный и даже немного оскорбленный таким отпором, я не нашелся, что ответить, и некоторое время мы шли молча.

 – Кстати, о новостях, – продолжил Николай. – Я бы на вашем месте воздержался от общения с журналистами, непродуманные заявления и опрометчивые комментарии еще никому не помогали.

 Расслышав в его словах явную угрозу, я разозлился по-настоящему.

 – Для начальника охраны, только что лишившегося клиента, которого он должен был охранять, вы выглядите на удивление спокойным.

 – Я всегда выгляжу спокойным, – невозмутимо парировал Николай. – И, чтобы вы знали, Борис Львович никогда не был для меня клиентом.

 – Зато для меня – был. И печальная судьба моего гонорара волнует меня сейчас гораздо больше, чем все ваши разборки.

 – Возможно, этот вопрос как-то решится, – Николай говорил деловым, рассудительным тоном, никак не реагируя на мой вызывающий тон. – В любом случае, об этом вам может сказать только Коган.

 Мы вышли из леса, и перед нами открылась гостевая парковка, на которой в полном одиночестве скучал мой старый «Форд». Будка охраны сбоку от ворот пустовала, и вообще, все вокруг выглядело каким-то вымершим.

 – Помните, что я вам сказал про общение с прессой, – сказал Николай, когда мы подошли к машине, и почему-то посмотрел на ворота.

 – Я подумаю, – зло буркнул я, снимая с плеча и закидывая на заднее сиденье спортивную сумку с вещами.

 – И вот еще что. Возьмите это.

 Он сунул мне в руку маленький бумажный конвертик. «Не деньги», – сразу определил я, нащупав в конвертике какой-то твердый предмет.

 – Борис Львович просил передать это вам, если с ним что-нибудь случится.

 Когда высокие, выкрашенные в нежно-салатовый цвет створки разъехались – из-за отсутствия охранника в будке, ворота мне открыл с пульта Николай, – я понял, почему начальник охраны напоминал мне о журналистах перед самым моим отъездом. Штук пять микроавтобусов с логотипами различных телеканалов выстроились на обочине, почти перекрыв мне возможность выехать, и я удивился, как быстро пресса получает информацию о резонансных событиях. Пока я совершал сложные маневры, пытаясь втиснуться между пестро разукрашенными «Фордом Транзит» и «Рено Боксер», передние двери моей машины буквально облепили журналисты – все довольно молодые парни и девицы, пытавшиеся докричаться до меня через поднятые стекла. Одна из девиц даже дернула за ручку, но я заранее, едва увидев эту толпу, заблокировал все двери.

 Выбравшись на трассу и убедившись, что меня никто не преследует, я притерся к обочине и достал полученный от Николая конверт, который, садясь в машину, небрежно забросил в бардачок.

 В конверте оказалась компьютерная флэшка.

 

8.
 

 Как я и надеялся, дома никого не оказалось – Люба была на работе, Ира еще не вернулась из школы, и мысль о нескольких часах одиночества вызвала чувство облегчения – очень уж не хотелось сейчас пускаться в разговоры и рассуждения, рассказывать Любе о том, что произошло и, главное, решать, что делать дальше. Все время, с момента внезапного утреннего пробуждения до момента возвращения домой, я находился, в постоянном напряжении, которое не отпускало даже в дороге, и сейчас должен был просто побыть один, чтобы осмыслить внеплановое завершение столь денежного проекта. Сама по себе смерть Гречинского не вызвала во мне особых переживаний, но внезапное разрушение планов на ближайшее будущее всегда вводило меня в состояние нервной растерянности.

 Пока я ехал в машине, телефон звонил дважды с интервалом в пару минут. Оба раза на экране высвечивалась фамилия Гены, и оба раза я не стал отвечать. Почти сразу после второго непринятого вызова от Гены пришло короткое сообщение «Перезвони». Я был совершенно не настроен на общение и решил, что если и соберусь сегодня поговорить со своим другом-редактором, то это случится только вечером.

 Оставив сумку в прихожей, я заварил на кухне кофе и с большой, дымящейся кружкой в руке прошел к своему столу. Включил ноутбук, вставил флэшку. Накопитель содержал один аудио и один текстовый файл. Открыв текстовый, я с первого взгляда узнал нашу с Гречинским книгу. Протянув бегунок до предела вниз, я убедился, что файл содержит все, что мы успели сделать за месяц, и текст обрывается на той главе, после написания которой Николай забирал у меня ноут. Значит, забрав у меня компьютер, он нашёл способ перенести с него всю информацию на флэшку, а это, в свою очередь, означает, что Гречинский знал или чувствовал, что работа над книгой подходит к концу и решил сохранить то, что мы уже успели сделать. Подтверждается версия самоубийства? А как же таинственный вечерний посетитель? Я решил пока не ломать над этим голову, тем более что меня ждал аудиофайл, который, кстати имел лаконичное наименование: «Господину Кузнецову».

 Я щелкнул по иконке, и из динамика донесся такой знакомый мне голос Гречинского. Борис Львович говорил спокойно, без запинок и без малейшего проявления эмоций, отчего я сделал вывод, что он, скорее всего, зачитывает заранее написанный текст.

 «Павел Викторович, если вы слушаете эту запись, значит наше сотрудничество прекратилось по независимым от нас обоих причинам. Спешу вас успокоить: все принятые на себя финансовые обязательства, связанные с нашей совместной работой, я выполнил. Однако взамен хочу обратиться к вам с небольшой просьбой, надеюсь, её исполнение вас не слишком затруднит. В ваших руках сейчас находится весь материал, который мы наработали. Кроме того, я успел тезисно изложить вам основу для последующих глав. Я не прошу вас заканчивать книгу, я только хочу, чтобы весь материал вы передали моему сыну, пусть он сам решит, что с этим делать. Возможно, он захочет довести все до завершения и издать книгу, тогда воспользуется вашими услугами, деньги на это, могу вас заверить, у него теперь найдутся. А может быть – не захочет. Мне трудно предполагать, я, собственно, его совсем не знаю. Его фамилия Литвинов, Дмитрий Борисович Литвинов, он живет в Самаре, в ближайшие дни с вами свяжется Марк Григорьевич Коган, мой юрист, он должен передать Дмитрию кое-какие документы, удобней всего сделать это через вас. Он же и расскажет, как найти Дмитрия в Самаре. Я обращаюсь с этой просьбой именно к вам, поскольку вы единственный человек, которому я могу сейчас доверять, Коган для этой задачи не годится – во-первых, он вряд ли найдет с Димой общий язык, во-вторых, в ближайшее время он будет слишком занят, чтобы отлучаться из Москвы. И да, я бы очень не хотел, чтобы текст книги оказался в известном вам издательстве, если только его не передаст туда сам Дима. Я знаю, что у вас приятельские отношения с вице-президентом холдинга, поэтому оговариваю это отдельно и надеюсь на вашу порядочность.

 Вот, собственно, и все, о чем я хотел вас попросить. Исполнив эту небольшую просьбу, можете считать, что, несмотря на незавершенность книги, вы честно отработали весь гонорар».

 И это все. Ни малейшего намека, способного пролить свет на то, что вообще произошло. Конечно, я был разочарован, поскольку, открывая файл, я ожидал услышать все что угодно, но только не просьбу сгонять в Самару, я ждал… А чего, собственно, я ждал? Предсмертной исповеди, душевных излияний, устного завещания? У Гречинского перед смертью нашлись дела поважней, чем удовлетворять любопытство нанятого им литературного негра.

 Я закрыл файл, вытащил флэшку, положил на стол и долго смотрел на нее, словно разглядывая редкую диковинку. Что же мне с тобой делать? Я вспомнил, какие фамилии упоминаются в незаконченной книге и представил, сколько очень непростых людей, знающих о существовании этого текста, кровно заинтересованы в том, чтобы он никогда не стал достоянием общественности. А то, что о книге знают многие, я не сомневался – Жанна наверняка об этом позаботилась. Гораздо интересней вопрос, знает ли Жанна про флэшку или, заполучив ноутбук Гречинского, успокоилась, решив, что файл с него никто не скопировал? Воевать с Жанной мне как-то не с руки, да и зачем, мне-то какое дело до всех этих разборок хозяев жизни? Я человек маленький, меня за денюжку наняли, я свое дело сделал, а дальше – разбирайтесь сами. Самым простым и очевидным решением казалось просто выйти во двор, дойти до ближайшего мусорного контейнера и, наконец, завершить всю эту историю.

 Но я уже понимал, что так делать не стану. И причина оказалась до банальности проста – любопытство. Я бы даже сказал – писательское любопытство. Мне был безумно интересен Дмитрий, я очень хотел своими глазами увидеть человека, у которого в течение многих лет была возможность стать одним из самых богатых людей России, а он так и не снизошел даже до простого общения с собственным отцом. Я отвезу ему флэшку, потому что просто хочу с ним пообщаться, хочу лично убедиться в том, что такие люди действительно существуют.

 Запиликал мобильник и, конечно, это вновь был Гена. На этот раз я не стал игнорировать звонок, – во-первых, все равно не отстанет, а во-вторых, пора уже выяснить, что там с моим гонораром.

 – Ну, брат, ты даешь, – с радостным изумлением заголосил он. – Такое в моей практике в первый раз: я не могу дозвониться до чувака, которому должен четыре лимона, он просто не берет трубку и не перезванивает. Короче, к нам вчера вечером явился Коган, ну этот, представитель Гречинского, и подписал акт выполненных работ. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что мы выполнили все обязательства по контракту. Я вечером тебе не стал звонить, решил дождаться, чем все кончится, и вот дождался. Сегодня нам на счет упала вся сумма, то есть твоя работа официально завершена, и мы обязаны выплатить тебе остаток гонорара. Слушай, Паша, я горю от любопытства, чего у вас там произошло? Ты ведь не мог закончить книгу в этот срок. Гречинский передумал, решил прервать работу?

 – Гречинский умер.

 Тишина в трубке длилась, наверно, секунд десять.

 – О как, – переварив новость, выдал Гена с деловой озабоченностью и тут же вкрадчивым тоном продолжил: – А книга? Ну, в смысле, текст…

 – Текста у меня нет, я писал на ноуте Гречинского.

 – Так. Интересно.

 Я достаточно долго знал Гену, чтобы понимать: он неслучайно выбился в топ-менеджеры крупного холдинга; сейчас я хорошо представлял себе, как в его голове происходит анализ поступившей информации, выстраиваются варианты дальнейшего развития событий и, самое главное, идет непрерывный поиск возможности заработать. Заработать много, здесь и сейчас.

 – А когда, ты говоришь, он?..

 – Сегодня утром.

 – Та-а-к, еще интересней, – теперь я уже явно слышал в его голосе азарт взявшей след гончей. – Значит, сначала заплатил деньги за недописанную книгу, а потом сразу умер. Из этого мы, пожалуй, сможем… А ты где сейчас?

 – Дома.

 – Отлично. В общем так, Паша, слушай сюда. То, что у тебя нет текста, конечно, не гуд, но не смертельно. Через десять минут у меня встреча с шефом, доложу ему новости и кое-какие соображения. А ты нужен мне здесь минут через сорок-пятьдесят, успеешь? Есть серьезный разговор. Чтобы ты понимал, насколько серьезный, скажу то, что, в принципе, пока не должен бы говорить: мы уже собрали всю информацию по сынку – наша служба безопасности не зря ест свой хлеб, – пока не выходили на него, готовимся, планируем, так сказать, подходы. Думаю, при удачном раскладе, у тебя есть все шансы стать автором бестселлера, который встряхнет весь книжный рынок. В общем так, собирайся, дуй сюда, все расскажешь, чтобы не по телефону, заодно, кстати, и акты подпишешь, а то ведь знаешь, бухгалтерия без подписанных доков деньги не перечислит.

 – Насколько я знаю, ваша бухгалтерия делает выплаты по сканам документов, именно так вы работаете с авторами в регионах. Но дело даже не в этом. В ближайшие дни я буду немного занят, так что давай перенесем встречу, скажем, на следующую неделю.

 – Паша, ты что, дурак? – изумленно произнес Гена. – Какая следующая неделя? Мы в выходные собирались выходить на контакт с сыночком и лучшим кандидатом для установления этого контакта являешься именно ты. Мы – издательство, монополисты, короче, бизнес-структура, которая зарабатывает деньги, с нами он вряд ли станет общаться. Наши безопасники сказали, что нужен человек как бы нейтральный, но при этом – тот, кто в теме. Кроме тебя, некому. Давай не валяй дурака, приезжай.

 – Да сказал же – занят! – почти огрызнулся я, утомленный Гениным напором.

 Это, конечно, было ошибкой. Второй раз услышав ссылку на занятость, Гена тут же заподозрил, что я что-то от него скрываю

 – Чем же ты, интересно, так занят? – вкрадчиво поинтересовался он. – Вроде до этого контракта ты не был особо перегружен делами. Это как-то связано с Гречинским?

 Разговор надо было прекращать. Именно прекращать, а не завершать, потому что, зная Генину въедливость, я не был уверен, что смогу удержать в тайне свои намерения. Главное я выяснил: мой гонорар никуда от меня не уйдет, а неизбежное общение с Геной и, вообще, построение планов на ближайшее будущее могут пока подождать.

 – Слушай, Ген, мне сейчас правда неудобно разговаривать, давай так: на следующей неделе я тебе позвоню, договоримся, подъеду, пообщаемся.

 И, не слушая возражений, я отключился.

 

9.
 

 В аэропорту я назвал таксисту адрес, и он привез меня в центр огромной промзоны, которые часто встречаются на окраинах крупных городов. Выйдя из машины, я неторопливо огляделся. Из-за длинного, грязно-белого забора выглядывали массивные, нежилые здания, увешанные многочисленными вывесками – «Автомобильные масла», «Продукты оптом», «Мебель под заказ», «Быстрая доставка», «Аренда грузовиков», «Стройматериалы», лаконичная «Склад №1» и множество других. Среди этого пестрого многообразия я не сразу заметил небольшой щит с надписью «Автотехцентр «Вираж».

 Зимой снега здесь было явно больше, чем в Москве, почерневшие остатки сугробов тянулись вдоль забора, словно давая ему слабеющую с каждым днем опору; у единственных широких ворот раскинулась огромная лужа, превращавшая проход на территорию зоны в довольно непростую задачу. Протиснувшись между сугробами и лужей, я прошел по утопающим в воде поддонам, уложенным специально для пеших посетителей, и оказался на территории, почти не замочив ног.

 Направляясь сюда, я все время прокручивал в голове наш вчерашний разговор с Коганом. Он позвонил вечером того же дня, когда я вернулся домой, и назначил на утро встречу, прямо у моего дома, сказав, что подъедет на машине. Наша беседа длилась не больше пятнадцати минут и прошла в салоне Когановского «Роллс Ройса». Мне не удалось узнать никаких новых подробностей о смерти Гречинского (я на это и не рассчитывал, понимая, как рьяно юристы такого уровня оберегают секреты своих клиентов), однако кое-какую, немного успокоившую меня информацию, я все же получил.

 Коган передал мне довольно толстый конверт из плотной бумаги и просил передать его сыну Гречинского.

 – Здесь документы, касающиеся будущего Дмитрия Борисовича, поэтому передать их надо только ему лично, так же, как и флэшку с текстом книги.

 С этим все было понятно, и я задал главный волнующий меня вопрос:

 – Марк Григорьевич, вы, возможно, в курсе, что на протяжении всей моей работы у Бориса Львовича Жанна Анатольевна проявляла открытый интерес к содержанию будущей книги. Она даже организовала за мной слежку, когда я уезжал домой на выходные. Как вы думаете, она не попытается перехватить меня на пути в Самару, чтобы не допустить попадания текста в руки Дмитрия?

 – Уверяю вас, Павел Викторович, Жанна Анатольевна уже забыла про вашу книгу, у нее сейчас появились заботы поважней. И скоро появятся новые, еще более серьезные.

 По тому, каким тоном это было сказано, я понял, что Коган тоже не испытывает ко второй жене своего клиента особо теплых чувств.

 – Хорошо, допустим, Жанне сейчас не до этого, – не унимался я, – но в тексте упоминаются некоторые очень известные фамилии, причем упоминаются в связи с довольно резонансными историями, а Жанна, я уверен, сообщила им об этом. Эти люди…

 – Эти люди уже расслабились. Гречинский мертв, а значит, подтвердить написанное некому. Если вы вдруг задумаете придать огласке содержание текста, вас тут же обвинят в том, что вы все это выдумали. Скандал легко замнут. Другое дело, если это сделает родной сын Гречинского, тогда шуму будет, конечно, больше, но вас это уже не будет касаться. Просто отдайте флэшку Дмитрию Борисовичу, пусть он решает, что с ней делать, а для вас вся эта история закончится. И еще хотел бы дать вам один совет. Постарайтесь встретиться с Дмитрием у него на работе, не стоит заявляться к нему домой. Дело в том, что он живет с матерью, а Оксана Васильевна, как бы вам сказать… похоже, она не совсем здорова.

 – Болеет чем-то серьезным?

 – Не совсем здорова психически, – уточнил Коган. – Во всяком случае, она крайне болезненно воспринимает любые упоминания о бывшем муже, и тем более, людей, которые пытаются наладить с ней контакт от лица Бориса Львовича. Настолько болезненно, что это похоже на патологию. её жизнь после развода сложилась крайне неудачно, была пара довольно драматических эпизодов, возможно из-за этого… Впрочем, я не психиатр, да и не мое это дело, я просто советую вам общаться с Дмитрием без присутствия его матери и вообще, лучше о ней не упоминать. Он, понятно, во всех проблемах матери винит отца, и это еще одна причина, по которой с ним так трудно наладить контакт.

 Автосервис, как и все остальные организации промзоны, занимал помещение, очевидно бывшее когда-то одним из цехов гигантского завода. Я увидел с десяток подъемников, половина из которых была занята машинами, поднятыми на высоту человеческого роста и находящимися в разной стадии ремонтного процесса. У ближайшего ко входу подъемника я увидел мужика лет сорока в серой спецовке, который задумчиво наблюдал, как из картера подвешенной машины медленно льется в стоящий на полу поддон тягучая струя черного моторного масла.

 – Здравствуйте. Подскажите, где я могу найти Дмитрия Борисовича?

 Механик развернулся ко мне всем корпусом и даже сделал небольшой шаг вперед, словно загораживая мне проход, окинул меня с ног до головы долгим, оценивающим взглядом.

 – А вам он зачем?

 Признаться, такого вопроса от автослесаря я никак не ожидал – простые работяги обычно не интересуются целью визита незнакомых посетителей к начальству.

 – У меня к нему дело, – ответил я, не собираясь вдаваться в подробности.

 – Его нет.

 Механик по-прежнему стоял передо мной, загораживая дорогу, и не проявлял ни малейшего намерения посторониться.

 – А когда он вернется? Я могу его подождать? Я к нему по очень важному вопросу.

 Последнюю фразу я произнес с нажимом, добавив голосу властные и нетерпеливые нотки. Несколько долгих секунд механик молчал, продолжая сверлить меня внимательным взглядом, и словно принимая какое-то непростое решение.

 – Ну, пошли, – неохотно и все еще с явным сомнением произнес он, развернулся и направился мимо ряда подъемников к небольшой двери в самом углу цеха.

 Без стука открыв дверь, мой провожатый сделал короткий шаг через порог, остановился, своей спиной закрывая мне обстановку маленькой комнатки и того, к кому обратился.

 – Слышь, Валер, тут Димой интересуются.

 После этих слов механик, решив, что его посредническая функция завершена, развернулся и двинулся обратно через узкий дверной проем, в результате чего мне пришлось торопливо посторониться, чтобы дать ему дорогу.

 Комнатка действительно оказалась крохотной, почти все пространство занимал небольшой, размером с ученическую парту стол, заваленный бумагами, среди которых чудом уместились монитор с клавиатурой, два офисных стула на колесиках и заваленная папками деревянная этажерка. Папки с бумагами были хаотично свалены и под столом, рядом с системным блоком компьютера. За столом сидел молодой парень, одетый в такой же рабочий комбинезон, как и весь персонал в цеху, а в его взгляде исподлобья сквозила та же недружелюбная настороженность, что и у первого встреченного мной механика.

 – Добрый день. Меня зовут Павел Кузнецов, я писатель, прилетел из Москвы, у меня очень важное дело к Дмитрию Борисовичу.

 – Какое дело? – почти вызывающе спросил парень.

 Черт, похоже мне тут не рады абсолютно все. Я испытал раздражение и уже стал жалеть о том, что вообще влез в это дело. В общем, если дадут от ворот поворот, просто вернусь домой, получу свой гонорар и забуду про всю эту историю. Тоже мне, нашли мальчика – лететь из Москвы, чтобы пресмыкаться тут перед всякими автослесарями, которые, похоже, только и мечтают дать мне пинка под зад. Но попытку сделать все-таки стоит.

 – Дело в том, что я… вы разрешите присесть?

 Ответа я не дождался, поэтому просто пододвинул к себе свободный стул и уселся на него, положив на колени сумку от ноутбука, в которой, вместо компьютера лежал переданный мне Коганом конверт.

 – Дело в том, что мне поручили передать Дмитрию Борисовичу некоторые документы.

 – Кто поручил?

 Меня предупреждали, что упоминание Гречинского может вызвать резко негативную реакцию его сына, но сейчас я говорил явно не с Дмитрием, к тому же, разозленный неласковым приемом, решил ничего не скрывать и вообще, закончить все это дело как можно быстрее.

 – Поручил юрист, ведущий дела его отца.

 – Что за документы?

 – Настолько я понимаю, вы – не Дмитрий? – полу утвердительно, и уже не скрывая раздражения, поинтересовался я.

 – Нет.

 – Я так и думал. Так вот, документы касаются исключительно Дмитрия Борисовича, и меня просили передать их лично в руки. И, если уж на то пошло, – решил все-таки добавить я, – то о их содержании я сам не имею ни малейшего представления.

 Он долго молчал, подозрительно глядя мне в глаза, и я решил не ни в коем случае не отводить и не прятать взгляд. В этой игре в гляделки победителем оказался я, – парень посмотрел на лежащие перед ним бумаги, механически переложил пару листков с места на место, и хмуро констатировал:

 – Димона сейчас здесь нет.

 – Я знаю, мне об этом уже сказал ваш сотрудник. Я только хотел узнать, появится ли он сегодня. Я могу подождать. Там у вас снаружи вроде чебуречная работает, посижу там пока.

 – Он сегодня не появится.

 Поняв, что здесь мне ловить больше нечего, и мой собеседник явно не склонен помогать мне в поисках, я сделал последний заход.

 – Хорошо, тогда, может быть, я найду его дома? Адрес у меня есть, он, насколько я знаю, с мамой живет?

 Помня о советах Когана, я, конечно, не собирался встречаться с бывшей женой Гречинского, и задал этот вопрос, чтобы дать понять упрямому собеседнику – я просто так не отстану. Но оказалось, что эта тема болезненна не только для Дмитрия, но и для его коллег.

 – Слышь, мужик, – зло сощурился мой собеседник. – Ты только мать Димкину не трогай с этими своими поручениями. Вас таких много из Москвы приезжает, она вас никого видеть уже не может. А мы тут ребята простые, если чего не так, можем ведь и по-своему пообщаться, проводить, так сказать, по-нашему. Короче, сунешься к матери, в аэропорт поедешь в инвалидном кресле. Тебе понятно?

 – Понятно, – спокойно сказал я, вставая. – Понятно, что дурак ты, хоть и корчишь из себя большого начальника. Устроили тут круговую оборону. От чего ты его защищаешь, ты хоть сам знаешь? А впрочем, хер с тобой, мне-то что? Меня просили бумаги передать, мое дело – сторона. А вот будет ли тебе Дима благодарен, если этих бумаг не получит – жизнь покажет. Сиди дальше, шифруйся, отбивайся от врагов. Адьес, амиго.

 – Эй!

 Я замер на пороге, обернулся, ожидая получить в голову картонную папку с бумагами, – других метательных снарядов в комнатке, вроде, не наблюдалось.

 – Он на СВО уехал.

 – Как на СВО? – опешил я. – Зачем?

 – Как? Пошел в военкомат и написал рапорт. А зачем – этого тебе, думаю, не понять, писатель.

 Последнее слово было произнесено с явной издевкой.

 – Я его партнер, у нас этот бизнес пополам, Димон решил уехать, пока я тут рулю один, вернется – опять вместе будем. Так что, если хочешь ему чего-то передать, тебе от Москвы немного в другую сторону.

 Я понял, что моя задача сильно усложняется, если вообще остается разрешимой. Некоторое время я простоял в нерешительности, размышляя, может ли мне как-то помочь этот парень, который, хоть и со скрипом, все же пошел на контакт.

 – Ты знаешь, что его отец умер три дня назад?

 – Кто же этого не знает? – усмехнулся Валера. – Если ты хотел выразить соболезнования, то зря так далеко ехал, Димон вряд ли сильно расстроился. А если тебе так приспичило передать ему какие-то бумажки, – в его голосе явно прозвучало злорадство, – то твое дело мертвое. Он вчера смс прислал, написал, что закончил подготовку и отправляется «на ноль», так что связаться с ним теперь проблематично. И где он – тебе никто не скажет.

 – Ясно. Тогда я пошел. И да, вот еще что, – добавил я тоном строгого учителя, – не нужно хамить с порога незнакомым людям, особенно тем, кто в два раза старше тебя. Нехорошо это. Вырастешь – узнаешь. Может быть.

 

10.
 

 Как и предсказывал начальник охраны Николай, за событиями, последовавшими после смерти Гречинского, я наблюдал по сообщениям в СМИ.

 На фоне продолжающейся войны серьезные новостные каналы поначалу уделили смерти одного из крупнейших бизнесменов страны не слишком большое внимание. Кто-то привет краткую биографию, кто-то скрупулезно перечислил активы и доли умершего в крупных предприятиях. Было два основных вопроса, интересовавших практически всех – причина смерти (следствие по-прежнему лишь выдвигало версии) и дальнейшая судьба бизнес-империи Гречинского. Биржевые спекулянты традиционно сыграли в любимую игру, сначала уронив акции предприятий Гречинского, а затем вернув их почти на прежние уровни.

 Новость продержалась пару дней и постепенно стала исчезать из лент, чтобы, спустя неделю после события, вновь ворваться в топ. Было обнародовано завещание Гречинского, где новыми собственниками всех производственных и финансовых активов, всего движимого и недвижимого имущества объявлялись бывшая жена и сын покойного, про которых все давно забыли. В тот же день журналисты пронюхали, что сын Гречинского ушел добровольцем на СВО, что придало истории некоторую пикантность и еще больше подогрело интерес к дальнейшей судьбе активов.

 Читая рассуждения юристов и бизнес-аналитиков, а также многочисленных диванных экспертов – тех, кто считает необходимым высказывать свое мнение по любому вопросу, – я представил себе, как Димин партнер Валера, забросив дела вверенного ему автосервиса, организует сейчас круговую оборону у дома матери друга, чтобы оградить её от толпы вездесущих журналистов, и подумал, что, возможно, был слишком груб с ним при завершении нашей единственной встречи.

 Жанна, про которую в завещании не было сказано ни слова, тут же начала яростную борьбу по «защите своих прав», развив бурную деятельность с привлечением прессы и юристов, и я понял, что имел в виду Коган, когда говорил, что ей скоро будет не до моей рукописи. Она заявляла всем, кто только был готов её слушать, что Гречинский под конец жизни стал недееспособным, и его самоубийство (она настаивала именно на этой версии смерти) стало следствием помешательства, и открыто заявляла, что причиной трагедии были бывшая жена и сын её мужа. В одном из интервью она договорилась до того, что преступная группа в составе бывших членов семьи Гречинского в течение двадцати лет занималась доведением её мужа до самоубийства, и она, безутешная вдова, собирается доказать это в суде. Она действительно подала иск в суд, пытаясь оспорить завещание, правда Оксана и Дмитрий в нем не упоминались (юристы наверняка посоветовали ей не позориться с этим бредом), там просто утверждалось, что именно она, вдова, является единственной наследницей состояния покойного мужа. Экспертное сообщество сходилось во мнении об иллюзорности её шансов, и тогда, вероятно, от приступа отчаяния, Жанна объявила, что является беременной от своего мужа и будет бороться не столько за свои права, сколько за права её будущего ребенка. После такого заявления я потерял всякий интерес к этой судебной тяжбе, превратившейся, к радости желтой прессы, в сюжет из мыльного сериала, и перестал следить за развитием событий.

 Как ни странно, информация о том, что Гречинский в последний месяц жизни решил написать книгу о себе, в прессу не попала, и, таким образом, моя фамилия нигде не всплыла. Гена некоторое время еще терзал меня расспросами, не без оснований подозревая, что я рассказываю ему далеко не все, что знаю, но в какой-то момент отстал, очевидно, решив, что из этой истории больше ничего не выжать. В апреле он вдруг позвонил и ворчливо поинтересовался, когда я, наконец, приеду в издательство, чтобы подписать договор на «Звягинцева», которого он собирается издать пробным тиражом в две тысячи экземпляров. На радостях я даже не стал задаваться вопросом, связано ли это неожиданное решение с моей работой на Гречинского или руководству крупнейшего издательского холдинга страны, наконец, намекнули сверху, что во время боевых действий печатать иноагентов под псевдонимами, выплачивая им гонорары через офшоры, а также продвигать либеральную повестку становится как-то совсем уж неуместно, и, во избежание всевозможных неприятностей, неплохо было бы разбавить ассортимент нормальными книгами.

 Флэшка лежала у меня в столе, и её незримое присутствие, не сказать, что сильно напрягало, но все же создавало некоторый дискомфорт. Её законный владелец оставался для меня недоступен, избавиться от неё не поднималась рука, а хранить дома не хотелось. На майские праздники мы с Любой поехали открывать дачу после зимы, а заодно готовить её к грядущим перестроениям. В сарае у меня давно образовался уголок, в нем хранились вещи, вроде бы уже и не нужные, но которые было жалко выбрасывать – старые автозапчасти, элементы сантехники, ржавые садовые ножницы. Я достал коробку со смесителем, который несколько лет назад стал подтекать, был заменен, но так и хранился в куче подобных, отработавших свой срок предметов, положил туда флэшку и запихнул её подальше – под большую плетеную корзину.

 Пусть пока тут полежит. Может, когда-нибудь придет её время.