Екатерина ГРУШИХИНА 
Екатерина ГРУШИХИНА
ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ПЛЫЛИ ТАК ДОЛГО?..
* * *
На московских изогнутых улицах
Умереть, знать, судил мне бог.
Сергей Есенин
Светит месяц сиротливо,
В золотое облачившись,
Человечью вспенив гриву, –
Одинёшенек влачишься.
А над городом повисли
Звёзды – словно колокольца,
Что за суд тебя причислил
К хулиганам и пропойцам?
Вот идёшь – себе не веря,
Под собой – земли не чуя.
Так велик, что не измерить,
Душу рифмами линчуешь.
Перепонки и изгибы
Улиц – адово исчадье.
«Бог судил» тебе погибнуть
Не в Москве, а в Ленинграде.
Если б знал, что смерть такую
Примешь – к вечности в довесок,
Не шагнул бы на Тверскую,
Чтобы вынырнуть на Невском.
Переулков гнутся спины,
Норовят к земле прижаться.
Толпы барышень картинно
Подле ног твоих ложатся.
И разносятся стенанья
От Ордынки до Волхонки:
«Запрягался в наши сани
Рыжий месяц жеребёнком».
В бесприютности увязнув,
Ты ушёл и не заметил,
Как в Москве горюют вязы
О тебе – уже столетье.
СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сергей Есенин
Что же ты, Серёжа, наделал,
Погружаясь в улицы-реки?
Оставаясь кипельно белым,
Чёрного узрел человека.
Щерятся московские лужи,
Разевая хладные пасти,
Месяца дрожит полукружье,
Тонешь – над собою не властен.
Тот октябрь – навеки тридцатый,
На задворках псом завывает,
Хулиган заправский, пацан ты,
И талант – каких не бывает.
Песнь твоя, соловушка вещий,
Льётся от Москвы до Харбина.
У тобой обласканных женщин,
Незавидной будет судьбина.
Как сумел ты русским задором,
Раз и навсегда опоиться?
Умерщвит твою Айседору
Танец заводной колесницы.
Тот октябрь последний – слукавил,
Клёном полыхнув золочёным –
И к твоей примазалась славе,
Всякую надежду оплавив,
Липкая как мёд – обречённость.
ВЛАДИВОСТОК
Ну, здравствуй, средоточье сопок,
Цветов диковинных пожар,
Дай по плечу тебя похлопать,
Востока Дальнего акрополь, –
И руку верную пожать.
Решу остаться – не прогонишь?
Не разотрёшь затею в прах?
Гляди, уставший от погони,
Сложил молитвенно ладони
Залётный ветер-вертопрах.
Он бороздил морские глади
Над бригантинами паря,
Он хохотливых чаек гладил,
Горгон от моряков отвадил,
Русалок дивных охмурял.
Он обжигал макушки мысов,
Японским морем раскалён.
Галопом, и́ноходью, рысью –
Над акваторией возвысясь,
Был шквалист, колок и солён.
Хребтов лесистые верховья,
В иллюминатор рассмотрю.
Владивосток, к тебе – с любовью,
Назло ветрам, из Подмосковья.
—
Парю над сопками, парю!
УЕЗЖАТЬ НЕ СМЕЙ…
Там, где сопками вздыблен хребет земли,
Разукрашена синькой морская гладь, –
Будто рыбины плещутся корабли,
А до неба, до неба – рукой подать.
Нерестятся плавучие облака,
Орошая дождями земную ось.
Здесь недели растянуты на века,
Ты на миг приземлишься – и время сквозь
Прорастёшь корневищами в этот край,
И вплетёшься фибрами в эту зыбь,
Становясь приснопамятным пра-пра-пра,
Ты потомкам – ро́ссыпь души рассыпь.
– Уезжать не смей, уезжать постой, –
Луноликую песнь завела Хэйхэ*.
Зацветает Дальний в тебе Восток,
Распускаясь лотосами в стихе.
– Уезжать постой, уезжать не смей, –
Наставляет сварливая Хэйлунцзян**.
Ты ж молчи, помалкивай, онемей,
Головой кивай. – Уезжать нельзя.
Вот наступит день, не такой как все.
В этом дне – матёрый Амур разлит,
Сядешь в старый каяк – умудрён и сед,
И закрутишься в вечности колесе,
—
Там, где сопками вздыблен хребет земли.
------------------------------------------------------------
*«Хэйхэ» (кит.) – река Амур – «чёрная река»;
**«Хэйлунцзян» (кит.) – река Амур – «река чёрного дракона».
* * *
Вы когда-нибудь плыли по Каме,
В стародавнем дубовом челне,
Чтоб могучие волны о камни
Бились – синего моря синей?
Вы когда-нибудь плыли, а ветер
Грозовые раздув облака,
Подгонял бы невидимой плетью
Утлый челн, и кричала река?
Вы когда-нибудь плыли так долго,
Ненароком узрев вдалеке,
Как сливаются Кама и Волга,
Застонав на одном языке?
Берега разнотравны и ярки,
Устье Камы умом не объять, –
Изумрудные очи татарок
Силу женского рода таят.
Эти женщины – певчие птахи,
Выходя на прибрежье реки,
Возносили молитву к Аллаху,
Чтоб вернулись мужья-рыбаки.
И река, разливаясь подлунно,
От небесных окрепшая манн, –
Тем татарочкам, кротким и юным,
Отзывалась на имя Чулман*.
Ликовала, блистала и скоро
Песнь её услыхал человек –
И возвёл вдоль течения город,
И обрёл, как реликвию, город,
Окаймлённый ладонями рек.
------------------------------------------
*Чулман (тат.) – река Кама
О ПРОПАВШЕМ БЕЗ ВЕСТИ
О войне не пишется, не слагается,
Потому что смерть и война не лечатся.
Мы с тобою два внеземных слагаемых,
Тех, что в сумме дают число бесконечности.
Нас с тобою в сумме, моя хорошая,
Не разделит ни гибель, ни математика.
Даже, если пулями огорошенный,
Упаду в объятия мать-и-мачехи.
О войне и воется, и страдается,
Там, где хаты взрывами покалечены.
Мы с тобою – два бесприютных аиста,
Обживаем гнездилища человечьи.
И не надо хвалебных од, панегириков,
Словоблудства не надо и лицемерия.
Там, где падают с неба снаряды гирями,
Атеист завзятый воскликнет: «Верую!».
Расплескается зарево предрассветное,
Уж в который раз весна заневестилась.
—
Помолись, дорогая моя, заветная
О солдате,
солдате, пропавшем без вести.
ПОМОЛЧИМ
А над Суджей занимается снег,
Расползается по Курской земле,
В новом облике пришёл печенег –
С коловратом на вороньем крыле.
Иноземщиной увешанных крыл
Не расправить – и ничем, и никем.
Неужели он, треклятый, забыл,
Как на русском говорил языке?
А над Суджей закаляется март,
Свыше – не было команды робеть.
Расскажи мне, каково это, брат,
Двое суток, трое суток подряд –
Умирающим ползти по трубе.
Расскажи мне, как вдыхая метан,
Нескончаемым тоннелем червлён,
Ниспускаешься во вражеский стан,
Как Архангел с древнерусских икон.
За плечами – непрогляд, непролаз,
А над Курщиной – небес водоём.
В кубометрах измеряется газ,
Но Победу не измерить рублём.
За плечами – непролаз, непрогляд.
Силу духа в единицах считать?
Удержали на зубах Сталинград
Наши деды. Каково это, брат,
До конца идти, не чуя хребта?
Не имеет героизм величин,
Сердце воина умом не объять.
Помолчим, друзья, молю – помолчим
О героях – тех, кто насмерть стоял.
—
Что им звания, и что им чины,
Лики их из камня вы-се-че-ны.
ПРОСТИ
Прости, мой друг, прости, моя печаль,
За то, что схимник-ветер обвенчал
Незнамо с кем мою больную душу.
Я буду слушать, каждой фиброй слушать
Твой голос, и в груди его качать.
Флиртует молодящийся апрель,
В морщинки уколовший солнца ботокс,
На дудочке насвистывает Лель,
Утратил форму акварельный лотос.
Прости, мой друг, – поблекла акварель.
А помнишь, как бежали по Тверской,
Пружинились молоденькие стопы,
И мы с тобой могли от смеха лопнуть
Или от света, в яркий день-деньской.
Прости, мой друг, за душ неупокой.
За август неотёсанный, прости,
Который можно уместить в горсти,
Стенать в него обиженно и жалко,
Насколько позволяет коммуналка
И гвалт соседский – после десяти.
Закрыт неподдающийся гештальт,
Зато отверзнут персональный ад,
Где «Страшный суд»
сошёл с полотен Босха.
—
И шар земной умолк многоголосно,
Как мы тогда молчали – невпопад.
ДОМИК
Дощатый домик грёзами ниспустится
Сквозь паутину миновавших лет.
Ты расскажи мне, бабочка капустница,
Как первозданен яблоневый цвет.
Вот бабушка – с бадейкой на веревочке,
Склонилась над малиновым кустом.
А я живу в мирке полудюймовочном,
И лепечу о сложном – на простом.
Непуганая лешим и бабайками
Вдыхаю дуновенье ветерка.
Комочек счастья, в одеяльце байковом,
У мамы копошится на руках.
Ах, если б знать, что от простого к сложному,
Плетёт узор судьбы веретено,
Что время утечёт пустопорожнее
Перебродившим по́ миру вином.
Перебродившим или перебредившим
Намного проще Господу внимать.
А там, где не сошёлся дебет с кредитом,
Обыкновенно сходится с ума.
Завечерело. Мысли занедужили,
Перевернулось время на бочок.
А в старом доме – занавесок кружево,
Семейство собирается за ужином.
—
И не укусит серенький волчок.