Цецен БАЛАКАЕВ 
Цецен БАЛАКАЕВ
ДОЧЬ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА
Быль
Глава первая,
в которой пушечный дым смешивается с девичьим смехом, белая козочка бьёт в барабан, а сержант Леонтий открывает, что у войны свои законы
Сентябрьским днём 1720 года, когда государь Пётр Алексеевич воевал со шведом уже двадцать лет, лейб-гвардии Преображенский полк стоял бивуаком в лесах под Выборгом. Костры дымили, варили кашу с мясом, ветер шевелил знамёна, а старый сержант Леонтий, чьи усы были белее снега, но глаза ещё зорче соколиных, сидел у огня и наставлял молодых:
– Запомните, орлы, – гудел он, – солдатская честь – она как рубаха: если раз надета, так уж до скончания века. Коли ты преображенец, значит, за тобой вся Россия. Не срами государя, не гневи Бога, а врага бей, как учили, – споро и с молитвой.
Вдруг из лесу – треск, гомон, лошадиное ржанье. Вылетела карета, вся в грязи, с сорванным колесом, а из неё, ломая руки, выскочила видная дама в дорожном платье и, завидев солдат, завопила:
– Батюшки! Смерть моя пришла! Шведы, разбойники, вот-вот настигнут!
Вслед за ней, трясясь как осиновый лист, вылез приказчик Михей с узелками. Был он мал ростом, юрок, с бородкой кружком, и в любую минуту готов был юркнуть обратно в карету, но долг повелевал оставаться при княгине.
– Ваше сиятельство, не извольте сумневаться! – пищал он, оглядываясь. – Я, Михей, сейчас, может, разведку произведу? Или, может, спрячемся?
– Сиди, Михей, не трясись! – прикрикнула на него княгиня.
Леонтий поднялся, оправил мундир, звякнул бляхами с орлами и, подойдя, козырнул по-уставному.
– Ваше сиятельство, – сказал он басом, от которого у новобранцев поджилки тряслись, – не извольте сумневаться. Здесь походный бивуак лейб-гвардии Преображенского полка. Свеи ещё утром были биты и прогнаны за болота, и не сунутся. Можете почивать с миром.
Княгиня Белозёрцева, ибо это была она, перевела дух и даже улыбнулась.
– Ах, голубчик, простите за срам. Я ехала в свою мызу, а тут такой переполох. Михей, не трясись, дурак! – И она отвесила приказчику лёгкий подзатыльник, отчего тот закрутился волчком.
Тут из-за поворота, вся в венках из осенних листьев, с кувшином на плече, выплыла Дуняша. Шестнадцать лет, глаза как васильки, коса русая до пояса. Рядом с ней, семеня короткими ножками, бежала белая козочка с чёрным пятном на лбу, которую Дуняша звала Катинькой, а по другую руку, высунув язык, прыгала чёрно-белая собачонка, известная в полку под именем Фриц – за немецкую серьёзность и любовь к строевой выправке.
Дуняша шла и пела звонко:
Ах вы, сени мои, сени,
Сени новые мои,
Сени новые, кленовые,
Решётчатые!
Козочка подскочила к полковому барабану, встала на задние ножки и ловко стукнула по нему копытцем. Барабан издал весёлое: «бум-бум!». Фриц одобрительно тявкнул и заскакал на задних лапах, виляя хвостом.
– Ишь ты, – усмехнулся Леонтий, – артиллерия прибыла. Катинька, перестань, расстроишь инструмент! А ты, Фриц, не подвывай, не на псалме.
А голос у Дуняши был такой, что у старого сержанта сердце замирало, как и шестнадцать лет назад, когда он нашёл её, грудную, под кустом под Нотебургом.
– Дуняша! – окликнул Леонтий. – Подь-ка сюда!
Девушка подбежала, бойко поставила кувшин на землю.
– Звал, дяденька Леонтий? Глянь, какую брагу для раненых наварила! С мёдом и хреном – закачаешься!
– Брага потом, дочка, – строго сказал Леонтий. – Ты мне вот что скажи: отчего у тебя полыхает личико, как маков цвет? Или, паки, зазноба завелась?
Дуняша потупилась, но тут же вспыхнула ярче прежнего.
– Ах, дяденька, да как же… Был тут случай намедни. Пошла я за клюквой к обрыву, поскользнулась и уже летела в овраг, в пропасть. Только Господь, видать, спас меня, потому что вдруг меня кто-то за руку – хвать! – и вытащил. Гляжу – отрок в рваном кафтане. Поморский. Гаврилой зовут. Глаза у него синие, как море, и говорит он складно.
– Складно, – буркнул Леонтий, – да негоже. Знаешь наш закон, Дуняша. Мы, преображенцы, тебя вынянчили. Ты наша дочь полка. Лейб-гвардейского! И сговор у нас: муж твой должен быть только из нашего лейб-гвардии Преображенского полка. Слышала?
– Слышала, дяденька, – вздохнула Дуняша. – Да только сердцу-то не прикажешь. Что ты скажешь, Катинька?
Козочка, словно понимая речь, грустно мекнула и ткнулась мордочкой в колени Дуняши. Фриц жалобно заскулил и лизнул руку девушки.
– Вишь, даже скотина понимает, – сказал Леонтий, усмехаясь в усы. – Ладно, поглядим. И не вертись! У нас в полку – важная гостья!
Гостья, то бишь княгиня Белозёрцева, пристально вглядывалась в черты Дуняши, тихо ахала и что-то шептала про себя, мелко осеняясь крестом.
В этот миг лес огласился криками и топотом. Дозорные волокли за руки долговязого парня. Одет он был бедно, в рваный кафтан, но держался гордо. Из-под шапки кудри русые, взгляд смелый.
– Шпион! Шпион! – орали дозорные. – Кругом лазил, всё выведывал. Вестимо, свейский лазутчик! Говор у него не наш – окает.
– Расстрелять! – подхватили голоса.
Дуняша с воплем кинулась вперёд и заслонила парня собой.
– Не смейте! Это мой спаситель! Это – Гаврилушка! – крикнула Дуняша.
Солдаты опешили. Сержант Леонтий поднял руку. Наступила тишина.
– Говори, отрок, – сурово произнёс Леонтий. – Кто таков? Зачем вкруг лагеря ходишь?
Гаврила перекрестился, взглянул прямо в глаза сержанту и вымолвил без страха:
– Господин сержант! Поморский я, из рыбаков. Отец мой в Архангельске промыслы имеет, а меня в Питер послал с мороженой рыбой да учиться. Но как увидел я Дуняшу, так понял: ученье моё – здесь, в сердце. И ежели я шпион, то пусть меня земля поглотит. А пришёл я к вам, потому что люблю её, и слышал я, что выдадите вы её только за преображенца. Так возьмите меня в полк! Стану гренадёром! Буду воевать, как вы, и чести не уроню.
– Брешет, поди, – заворчал кто-то из солдат. – Какой же из помора – да лейб-гвардеец? Чай не курит махры, токмо солить рыбу могёт…
Но тут ступила вперёд княгиня Белозёрцева.
– Михей! – громко крикнула она. – Подай-ка мою шкатулку! А ты, милая, – указала пальчиком на Дуняшу, – поди сюда, я на тебя погляжу.
Приказчик, дрожа, подал бархатную шкатулку. Княгиня достала кружевной лоскут – половину детского воротничка. Леонтий, у которого глаза полезли на лоб, порылся в походном ранце и вытащил точно такой же, но с другой половиной.
– Господи Боже мой! – вскрикнула княгиня. – Это же она! Это моя дочь! Шестнадцать лет назад, в лесах под Новгородом, я потеряла её, думала, волки задрали… А она здесь, в солдатской семье!
– Ох ты, Господи! – выдохнул Михей и тут же бухнулся на колени перед Дуняшей. – Княжна! А я-то, старый пень, не признал!
Катинька, словно понимая торжественность момента, важно подошла к Михею и боднула его в лоб, а Фриц тявкнул.
Леонтий аж крякнул от такой неожиданности.
– Выходит, мы, преображенцы, не просто маркитантку растили, а княжескую дочку?
– Выходит так, – вздохнула княгиня и гордо выпрямилась. – Но теперь Дуняша должна жить при мне, по-дворянски. Я дам ей образование, имя и состояние. Полк возвращает её мне. Или пожалуюсь государю Петру Алексеевичу!
Княгиня топнула ногой, и солдаты отступили три шага назад. Она обняла Дуняшу.
– А как же полк? – закричала Дуняша. – Как я брошу преображенцев? А Катинька и Фриц? Как же им быть, сиротинкам?
– Преображенцы? – оглядела гренадёров княгиня. – У них одна судьба – бить ворога. А скотину забирай.
– Катинька, – радостно воскликнула Дуняша. – И Фриц. Они моя семья. Я без них – никуда.
– Ну, добро, – махнула рукой княгиня. – Пусть будут. Михей, прими живность под свою ответственность!
Михей, пятясь, попытался было возразить, но козочка угрожающе мекнула, и он сдался.
– Быть по сему, – сказал Леонтий, пряча усмешку. – А ты, поморский отрок, раз решил стать солдатом, то вот тебе капрал, ступай к нему. Примешь присягу, и будешь наш.
Гаврила, не мешкая, пал на колени, поцеловал крест на знамени и стал новым преображенцем.
Глава вторая,
в которой Дуняша наряжается во французское платье, приказчик Михей тоскует по покою, а сержант Леонтий вспоминает былые походы
Сентябрь 1721 года. Имение княгини Белозёрцевой под Ораниенбаумом. В гостиной зале – жарко натоплено, на стенах портреты предков, а в углу стоит старый, вычищенный до блеска барабан – подарок Дуняше от полка. Рядом с барабаном, на подушке, возлежит Катинька, а под стулом – Фриц, зорко оглядывающий все входы.
Княгиня сидит в кресле, рядом примостился отставной сержант Леонтий. Он приехал проведать Дуняшу, но чувствует себя не в своей тарелке: кафтан лоснится, сапоги скрипят, и всё время хочется чихнуть от духов.
В дверях маячит Михей, который с момента переезда Дуняши в усадьбу обрёл новую обязанность: ухаживать за козочкой, что исполнял с выражением глубочайшей покорности судьбе.
Княгиня, милостиво оглядев Леонтия, начала речь:
– Леонтий, – сказала она сладким голосом, – я тебя вызвала по делу. Дуняша – моя дочь, хоть и незаконная. Ей надо пристроиться в свете. Единственный способ – хорошая партия. Я сыскала жениха – князь Волкобоев. Богат, знатен, при дворе государя Петра Алексеевича бывает. И матушка у него – герцогиня вдовая. Ежели наша Дуняша пойдёт за него, то перед нею все двери откроются.
– Ну, ежели воля Божья, – осторожно протянул Леонтий, – но, ваше сиятельство, дозвольте узнать, а как же Гаврила? Парень он ратный, честный. За год в полку отличился, по службе продвинулся.
– Гаврила, – поморщилась княгиня, – простого роду. Он – никто и ниоткуда. Ему до князя Волкобоева – как до Москвы пешком с посохом. Ты, Леонтий, как родной отец, уговори Дуняшу, чтобы согласилась.
Леонтий задумался. Погладил седые усы.
– Отец, говорите? – спросил он вдруг серьёзно. – А хороший отец не будет неволить дитя. Я ей скажу, как на духу, а там уж её совесть. Ибо сказано: «Не в силе Бог, а в правде». Как ты думаешь, Катинька?
Козочка встала, подошла к барабану и трижды стукнула копытцем: бум-бум-бум! Фриц одобрительно тявкнул.
– Видите, – усмехнулся Леонтий, – и скотина за правду.
– Делай как знаешь, – отрезала княгиня. – Но чтобы счастие Дуняшино составилось.
Княгиня привстала и крикнула:
– Доченька! Княжна! Изволь показаться гостю!
Вошла Дуняша. На ней было роскошное платье из французского шёлка, фижмы, пудреный парик. Она выглядела так, словно её посадили в мешок и велели улыбаться.
– Ой, маменька, – простонала она, – душно!
– Терпи, доченька, – ответила княгиня. – Спой-ка нам что-нибудь чувствительное. Потешь старика Леонтия, дабы в полку знали, как ты расцвела и похорошела.
Дуняша жеманно, как её учили, присела в книксене и попыталась спеть романс, закатив глаза:
Вздыхал ли ты, страдалец мой,
В ночи при свете месяца…
Но тут Катинька, словно почуяв неладное, подскочила к барабану и – бац! – копытцем! Бац! Бац! Фриц, увидев, как козочка отбивает ритм, залился задорным лаем и встал на задние лапы, пританцовывая.
Дуняша сбилась, фыркнула, сорвала парик и закричала:
– А, была не была!
И, вскочив на стул, затянула во всё горло, отбивая каблучком:
Гром победы, раздавайся!
Веселися, храбрый Росс!
Козочка, войдя в раж, колотила копытцем по барабану, будто служила в полковой артиллерии. Фриц подвывал ей, скача на задних лапах и крутя хвостом. Леонтий захохотал, хлопая по коленям. Княгиня зажала уши.
– Боже, какой срам! – простонала она. – Прочь, дятя моё! Неразумное!
– Пойдём, Катинька, пойдём, Фриц, – вздохнула Дуняша, подхватывая барабан и выходя из гостиной. – Здесь нас не понимают.
Она выбежала на свою половину и упала перед иконой Спасителя:
– Господи, Господи! Зачем Ты дал мне дом и наряды, если сердце моё в полку? Где мой Гаврилушка? Где мои преображенцы? Зачем я здесь, как птичка в клетке? Как ты считаешь, Фриц?
Фриц жалобно заскулил и лизнул её руку. Катинька грустно мекнула и ткнулась головой в колени.
И тут, словно в ответ, за окном грянули барабаны. Грянули так, что люстры задрожали. Полилась песня:
Взвейся, сокол, выше неба,
Не видать нас из-за леса!
Дуняша рванула к окну. По дороге, чеканя шаг, шёл Преображенский полк. Впереди, на коне, гарцевал красавец с офицерским шарфом и медалями на груди. Это был Гаврила.
Дуняша, забыв о приличиях, бросилась вон из комнаты, прямо через окно, а за ней – Катинька и Фриц.
Глава третья,
в которой поручик Гаврила говорит правду, князь Волкобоев бежит с позором, а Волкодав остаётся в дураках
– Гаврилушка! – крикнула Дуняша, кидаясь ему на шею.
– Дуняша! – отозвался он, спешиваясь. – Я ждал этого дня! Я теперь поручик! Мой полк идёт на смотр в Петербург, но я, как узнал, что ты здесь, упросил полковое начальство сделать привал.
– Ах ты, мой сокол! – рыдала она. – А я тут гибну в этих кружевах!
Тут из усадьбы вышли княгиня и Леонтий. Княгиня была бледна от гнева, а Леонтий прятал улыбку в усы. Михей, увидев военную силу, тут же спрятался за бочку.
– Поручик, – ледяным тоном сказала княгиня, – вы забываетесь. Дуняша помолвлена.
– С кем? – спросил Гаврила, придерживая Фрица за ошейник, чтобы тот не кинулся на княгиню.
– С его сиятельством князем Волкобоевым, – ответила княгиня, – и я запрещаю вам…
– Поздно запрещать, ваше сиятельство! – воскликнул Гаврила. – Мы с Дуняшей дали друг другу слово перед Богом. А Божий закон выше человеческого. Что ты скажешь, Катинька?
Козочка многозначительно стукнула копытцем три раза, а Фриц залился одобрительным лаем.
– Как ты смеешь! – закричала княгиня.
Но тут раздался шум. К воротам усадьбы подъехала золочёная карета князя Волкобоева, вся украшенная гербами. Из неё первым вывалился огромный детина с крошечными злыми глазками и ручищами, похожими на кузнечные мехи. Это был слуга князя – по имени Волкодав, суровый и глухонемой.
Он молча распахнул дверцу, и оттуда выкатился князь Волкобоев – тучный, с багровым лицом, в огромном парике и с моноклем на длинной золотой рукояти. Следом, шурша платьем, вылезла герцогиня, его матушка, в сиреневом парике величиной с добрый куст крыжовника, а сзади на поясе у неё красовался огромный бант.
– Где невеста? – прогудел князь, вращая моноклем. – Подавайте её сюда! Мы приехали подписывать контракт!
Волкодав угрожающе сложил руки на груди и уставился на собравшихся маленькими колючими глазками.
В гостиной зале собралась вся преображенская рота, включая барабанщиков и гудошников. Леонтий стоял у изразцовой печи, скрестив руки. Гаврила встал рядом с Дуняшей. Катинька, увидев Волкодава, ощетинилась и выставила рожки. Фриц зарычал и оскалился.
– Что это за звери? – брезгливо спросила герцогиня, указывая на козочку и собаку.
– Это мои друзья, – гордо сказала Дуняша.
Княгиня, стараясь сохранить достоинство, объявила:
– Итак, господа, я представляю мою племянницу, княжну Дуняшу…
– Племянницу? – перебил её Гаврила. – А не дочь ли, ваше сиятельство? И не полковую ли дочь, кою преображенцы нашли в лесу и вырастили в кострах и походах?
Глаза князя Волкобоева вылезли из глазниц. Монокль выпал и закачался на цепочке. Герцогиня взвизгнула и схватилась за свой сиреневый парик. Волкодав, ничего не слыша, но видя, что хозяин взволнован, зарычал, наступая на Гаврилу.
Но Гаврила не стушевался, а сказал чеканно, как на полковом плацу:
– Ваше сиятельство! Я должен, по чести, открыть вам правду. Ваша невеста – шестнадцать лет была маркитанткой в лейб-гвардии Преображенском полку. Она сушила сухари, варила кашу, штопала бельё, полоскала портянки и пела солдатские песни. И она – моя наречённая! И Богу так угодно.
– Портянки! – завопила герцогиня, хватая князя за руку. – Маркитантка! Позор! Едем, сынок, едем!
– Но маменька… – попытался возразить князь, тщетно пытаясь поднять монокль.
– Молчать! Ты хочешь породниться с полковой дочкой? – И она потащила его прочь. – Волкодав! Запрягай! Едем!
Волкодав, злобно осмотрев гвардию, засеменил за хозяевами. Карета Волкобоевых с грохотом укатила, оставив в воздухе клубы пыли и запах сиреневых духов.
Княгиня рухнула в кресло. Леонтий подошёл и положил твёрдую солдатскую руку ей на плечо.
– Не кручиньтесь, матушка-княгиня. Господь всё к лучшему устраивает. Те князья – что пыль. А поручик-преображенец – золото. Как ты думаешь, Фриц?
Фриц одобрительно тявкнул и лизнул руку княгине. Та, вздрогнув, но смягчившись, тихо сказала:
– Ах, если бы всё было так просто…
Глава четвёртая,
в которой наступает Ништадтский мир, Божье благословение, а козочка Катинька бьёт в большой полковой барабан
Княгиня плакала. Плакала горько, в голос.
– Всё пропало! Моя репутация! Мой род! Что скажут при дворе?
Гаврила опустился перед ней на колени.
– Ваше сиятельство, – сказал он тихо. – Я осрамил вас? Нет, я сказал правду. А правда, даже горькая, перед Господом чище лжи. Я – офицер Преображенского полка, я защищал Россию, я кровь проливал. Дайте мне ваше благословение, и я сделаю вашу дочь счастливой.
Княгиня растерянно гладила Катиньку, потом Фрица, потом взглянула на Гаврилу и Дуняшу, и слёзы потекли по её лицу, но уже другие – светлые.
И тут в дверь ворвался запыхавшийся Михей с бумагой в руке. На этот раз он не трясся.
– Великая виктория! – закричал он, забыв всякий страх. – Мир! Ништадтский мир! Швед уступил! Государь Пётр Алексеевич объявил Россию империей!
Это было 10 сентября 1721 года. Полк за окном взревел: «Ура!». Загремели пушки. Колокола зазвонили по всей округе. Над Ораниенбаумом всполохнули огненные фейерверки. А под самым окном усадьбы Белозёрцевых рокотали барабаны Преображенского полка.
Княгиня подняла голову. Она посмотрела на Гаврилу, на Дуняшу, на старого Леонтия, который смахивал слезу с уса. И вдруг улыбнулась.
– Ну, так и быть, – сказала она, вставая. – Богу – Богово, а кесарю – кесарево. Если сам Господь посылает мир и счастье, мне ли перечить?
Дуняша и Гаврила, склонив головы, пали перед нею на колени.
– Дочь моя, – княгиня обняла Дуняшу, – и ты, поручик, – даю вам своё родительское благословение. Живите в чести и любви. Михей! Вели готовить всё к венцу!
– Сейчас, ваше сиятельство! – Михей, сияя, ринулся выполнять приказ.
Свадьбу играли в тот же день, прямо на плацу Преображенского полка. Старый Леонтий, опершись на костыль, вёл молодых к венцу. Убелённые сединами гренадёры кричали «Горько!», били в барабаны. И главным барабанщиком была сегодня Катинька – она колотила копытцами в такт, а Фриц, стоя на задних лапах, подвывал свадебному маршу.
– Ты навсегда дочь полка, – кричали гренадёры. – И мы – твоя семья.
– А вы – моя судьба, – отвечала она. – Спасибо Богу за всё.
И пил, и гулял Преображенский полк за то, что нет чести выше солдатской, нет правды сильнее Божьей, а любовь, даже в дыму и порохе, цветёт ярче садов.
Князь Волкобоев вскоре разорился и сгинул, а Гаврила дослужился до генерала, и Дуняша всегда, до самой старости, пекла для своих солдат пироги и пела им песни. И каждый, кто видел их, говорил: «Вот она, настоящая жизнь, какую Господь заповедал – в мире, труде и добром сердце».