Ирина КУМОВА 
Ирина КУМОВА
ДЕРЖИСЬ ЗА ВОЗДУХ!
Повесть
Человеку надо вернуть себе детство,
И тогда ему вернётся удивление…
М.Пришвин
Глава 1
Морозоустойчивый фрукт
Город моего детства рос на глазах. Наш дом по улице Молодёжной стоял крайним, а сразу за ним располагались строительные площадки с высокими башенными кранами. Чуть подальше – опасные котлованы в красных флажках по периметру. Там скоро вырастут соседние многоэтажки, в них поселятся новые друзья! А пока ровесников во дворе маловато. Зимой по вечерам мы вдвоём с подружкой Леночкой выходим на пустырь за домом, поглядываем, как шалая позёмка метёт по дороге вслед грузовикам, а жёлтые огоньки кранов огромными светлячками ползают туда-сюда по тёмному небу. Кипучая жизнь юного Железногорска – Всесоюзной ударной комсомольской стройки семидесятых годов – не останавливалась даже ночью!
Нам весело вместе со снежинками, порхающими в свете вечерних окон! Со стройки доносятся глухие железные удары, гудки самосвалов и громкие команды: «Вира!», «Майна!». За строительным забором поднимаются новые кирпичные стены. Мы следим из-под руки за долгим лучом прожектора, который светит от башенного крана. Он медленно двигается по воздуху, затем падает на нас – двух первоклашек в кургузых зимних пальтишках, Лару и Лену. Но поймав свет, мы преображаемся в сказочных принцесс, потому что мы – усыпанные мелкими ледяными кристалликами – сверкаем! А когда луч побежит дальше, мы в потускневших драгоценностях отправляемся к ветвистому кусту подсыпать семечек в кормушку. Леночка так придумала приучить птиц к нашему новому дому. Лес – рядом… А во дворе после недавней стройки не было ни деревца, только по весне взрослые высадили целую липовую аллею. Но все ли саженцы приживутся?.. Вон, опираясь на колышки, дрожат на ветру! По хрусткому снегу мы бродим среди прутиков и придумываем каждому имя-отчество. Вернее, имя у всех будет одно: Липа! Так появилась у нас компания: Лип-Сергевна, Лип-Иванна, Лип-Андревна, даже кривенькая Лип-Чучундра…
Развлекаясь выдумками, мы выгребали снег из войлочных сапожек и собирались расходиться по домам, как вдруг яркий луч прожектора к нам вернулся, высветив хороводы снежинок. Плавно размахивая руками, мы беспечно закружились вместе с ними и сами себе казались невесомо-счастливыми! Ля-а-ля-а!
В играх к нам, бывало, присоединялся одноклассник Васька, но он никак не соглашался на роль Снежинки или хотя бы сказочного Принца! Вместо этого он учил нас прыгать головой в сугробы и забрасывал снежками, после чего я возвращалась с прогулки заледеневшая с корками льдинок на рукавичках и воротнике, а папа шутил: «Прибыл фрукт ещё тот: морозоустойчивый!».
Васька жил в одном подъезде с Леночкой и называл себя нашим «братаном». Мы были не против, только родного брата Толика я любила намного больше, посвящая его во все свои секреты, рассказывала, например, как Васька ловко может залезать в нашу форточку, если вдруг захлопнется дверь или я потеряю ключ... Мы жили на первом этаже, но окна располагались так высоко от земли, что я не могла достать рукой до подоконника. А «братан» легко забирался на козырёк подъезда и осторожно крался по трубе, прижимаясь всем телом к стене дома. Потом он становился на подоконник и проверял, открыта ли форточка изнутри? И дальше, словно кошка скользил внутрь квартиры. Всегда выручал меня!
За городом на том месте, где когда-то геологи обнаружили богатые рудные залежи, сияет «жемчужина Курской Магнитной Аномалии» – огромный круглый карьер с ребристыми полосами, по которым двигаются гружёные КАМАЗы размером со спичечный коробок. Такими маленькими гигантские машины кажутся с верхней смотровой площадки. И великаны-экскаваторы выглядят ярко-жёлтыми светлячками на буром ступенчатом ландшафте. Здесь, на северном краю Курской области, под охраной дремучих лесов таилось до поры до времени самое большое природное месторождение железной руды, а сейчас раздаются мирные взрывы – так добывают подземное богатство. Иногда бывает, что пыльный шлейф от взрывов тучей ползёт на город, и тогда снег усыпается то красной, то чёрной пылью. Тогда не покувыркаешься в снегу.
Зима тысяча девятьсот семьдесят шестого года украсила Железногорск искристым снегом и раскатанными ледяными дорожками, приближался Новый год! Однажды вьюжным вечером мы с отцом отправились в магазин, куда завезли новый товар: ёлочные украшения. Впереди, где-то за белой пеленой, мерцала неоновыми буквами надпись «Радуга». Колючий ветер придавал бодрости, и я шагала за отцом след в след, стараясь не отставать. В магазине под гирляндами флажков и серпантина оказалось весело и шумно. Отряхнув снег, папа отправился в отдел «Электротовары», а выбор ёлочных игрушек доверил мне. Наглядный урок по математике!
Надо было сосчитать в уме стоимость каждой игрушки, умножить на количество штук, сверить с той суммой, которую папа доверил мне для решения серьёзной задачки. Нелегко было справиться, но я училась уже во втором классе!
– Пожалуйста, мне две красные ракеты «СССР», две синие ракеты, четыре клубнички. И одну золотистую шишку, большую!
Чернобровка в короне Снегурочки шумно пробила в кассе чек и выдала сдачу. С моими расчётами сдача не сходилась – деньги оставались.
– А есть ли ещё – балеринка? Куколка такая…
Продавщица равнодушно махнула рукой куда-то в сторону:
– Балерин не бывает, девочка!
Сзади напирали, и я поспешила выбраться из очереди. Плохо, когда люди не знают простых вещей! Ведь балерины существуют, значит и куколки такие должны быть. Вот старший брат у меня – самый умный и самый добрый. Жаль, что он уехал так далеко – в Ленинград, учиться в университете. Теперь я поджидаю от него открытки: царские дворцы, кованые цветы на решётке Летнего сада, крейсер «Аврора», точёный шпиль Адмиралтейства…
Однажды родители получили от него письмо на нескольких страницах и были особенно сосредоточены. А для меня передали от него открытку с балериной: «Народная артистка СССР Ирина Колпакова в роли Сильфиды». Ко всему прилагалось расписание просмотров дополнительного набора для девочек 1-3 класса в хореографическое училище. У меня захватило дух.
– Мамочка, я очень хочу стать балериной!
Подтверждая слова делом, принялась галопом скакать по длинному коридору между большой комнатой и кухней. Мама только вздохнула, а папа радовался, весело глядя на меня, однако, твёрдо сказал:
– Вот, окончишь школу, тогда – пожалуйста лети куда хочешь: хоть в театр, хоть в цирк. А сейчас рановато. И вообще – как же мы тут останемся без тебя?
Это был аргумент. Подумав, я забралась к отцу на диван и чмокнула его в колючую щёку, ожидая другого решения.
– Папуль, а если я буду учиться на одни пятёрки?
– Ну ты и фрукт, Лара!
– Настырух невозможный, – добавила мама в тон папе.
– Так я же хочу в балет.
– Посмотреть? Это мы с тобой обязательно, поедем! Хоть в самый Большой театр!
А ещё отец обещал, что выпишет для меня туфельки-пуанты и снял мерку железной рабочей рулеткой: ширину и длину стопы. Новость про балетные туфельки сбила меня с толку в переговорах о будущем, и я согласилась повременить с карьерой прима-балерины. В тот же вечер мама принялась вязать для меня крючком мягкие балетные тапочки, ведь танцевальную обувь в наших магазинах не продавали. А на следующий день мы отправились во Дворец культуры записываться в танцевальную студию к Ирине Васильевне Фрицлер!
Глава 2
Новогоднее настроение
За неделю до Нового года в нашем доме появлялась лесная красавица. Первым украшал её папа электрическими гирляндами. На полу большой комнаты он растягивал провода – проверял контакты, что-то запаивал, соединял, разъединял, был похож на доброго волшебника из неведомой страны Электричество! Он объяснял мне правила техники безопасности, показывая специальное устройство под ёлкой, чтобы я могла самостоятельно справиться с большим королевством цветных огоньков. Словно послушные подданные, они могли по команде быстро бегать друг за другом или загадочно мерцать, мигать по очереди или по цветам! Каждый год папа придумывал электрическую сказку по-новому, и наша домашняя ёлка была необыкновенной красавицей!.. А в школе тоже с ноября царило новогоднее оживление. На уроках труда мы – младшие классы мастерили бумажные фонарики и цепочки, а потом на переменах самые смелые из нас наблюдали, как рослые старшеклассники под руководством завуча Музы Петровны ловко забирались на стремянки и развешивали украшения под потолком.
Зимние каникулы превращались в череду весёлых дней с таинственными названиями, которые никак нам не объяснялись. В школе праздновали Новый год, а по домам ещё и другие праздники – Рождество, Старый Новый год, Святки, Крещение. Как-то раз родители Леночки, сидя за праздничным столом, вспоминали своё детство и научили нас забавной песенке: «Сеем-сеем-посеваем, с Новым годом поздравляем...». Они рассказали, что за неё мы получим хороший гонорар в каждой квартире, потому что по народным обычаям пришло время «колядовать», то есть концертировать в нашем понимании. Идея понравилась, тем более что для выступления нам разрешили накрасить губы и щёки помадой вишнёвого цвета! Получив большие узорные платки, мы покрутились перед зеркалом и преобразились в Матрёшек. Колядовать оказалось весело и волнительно. Никто из нашего окружения такое не делал: город наш горняцкий, комсомольский – старинные традиции не в почёте, тем интереснее нам было петь про какую-то неведомую «Коляду». И зрители не скупились. Однако случалось, что мы срывали представление на лестничной площадке: звонили в дверь и преступно убегали. Первой сцену бросала Леночка, а я догоняла проказницу по лестнице и выкатывалась из подъезда следом за ней. Подруга считала себя очень скромной девочкой и с лукавой улыбкой объясняла свой предательский поступок тем, что она волнуется и не умеет петь…
Гораздо позднее открылся для меня христианский смысл Рождественского праздника. Тогда же оставалось загадкой почему в новогодние дни старшие становились добрее и внимательнее, соседи и мальчишки – гораздо вежливее, учителя – веселее? Сказки, поздравления и пожелания! Луч прожектора намекал, что жизнь бесконечна. Ёлка и подарки – про то, как надо любить ближнего…
Когда дома завалилась на пол наша красавица-ёлка, мы дружно выдержали это испытание! Мама со строгим лицом поддерживала ёлку двумя руками и перечисляла разнообразные способы закрепления:
– Надо делать как у людей, а ты вечно всё выдумываешь.
Папа молча переделывал свой «брак», ползая внизу на четвереньках. Мне тоже добавилось хлопот собирать осколки. Наконец, папа высказался:
– Всё! Теперь не упадёт. Баланс удержит железно… А вас, дочка, на танцах учат держать баланс на одной ножке?
– Учат. Ирина Васильевна говорит это просто: надо стоять на одной ножке, смотреть вперёд и держаться за воздух руками!
– И всё? Так просто.
– Не просто. Ну, ещё надо тянуться макушкой вверх.
– Вот и тренируйся вместе с ёлкой!
Он собрал свои инструменты в маленький чемоданчик, а затем отодвинул его подальше, встал и бодро выпрямился во весь рост.
– Тянитесь макушками вверх и не заваливайтесь! А лапы свои еловые держите вот так!
Папа растопырил пальцы, вытянул руки в стороны и замер на одной ноге, поджав вторую ровным уголком. Он смешно задрал подбородок, как военные на параде, и пробасил, объявляя себя: «Ёлка-палка!». На взрывы моего смеха прибежала из кухни мама и тоже повеселела, а наш артист переменил ногу, сложил ладони по центру широкой груди, снова замер и очень серьёзно произнёс: «Йога – индийская бога!».
На меня накатила новая волна хохота, потому что факир возле ёлки имел самый глубокомысленный вид. Только когда раздался телефонный звонок, он преобразился в прежнего отца семейства и деловито поспешил к телефону. Мама сняла кухонный фартук и предложила посмотреть фотоальбом в обложке зелёного бархата.
Оказалось, альбом был мной недостаточно изучен. На одной из фотокарточек на высоком турнике замер атлет, балансируя на прессе. Если закрыть точку соприкосновения человека с перекладиной, то можно подумать, что он летит по небу, как птица: вытянувшись в струнку и расправив в стороны руки-крылья! Это папа?!
– Ну, это ещё в армии, двадцать лет назад… – пояснил он, подтягивая свой кругленький живот.
Обняв похорошевшую маму, отец затянул песенку из давнего фильма про Максима Перепелицу:
Там, где пехота не пройдёт,
не пролетит стальная птица,
солдат на пу-у-узе проползё-о-от,
и ничего с ним не слу-чит-ся!
Праздничное настроение восстановлено!
Наверное, историю любой семьи можно узнавать не только по фотографиям, но и по ёлочным игрушкам. На нашей ёлке собрались «челябинские» и «белгородские», «железногорские» и «ленинградские». С ними в компании улыбались семь добродушных гномиков в полосатых колпачках: «немчура». Они крепились на маленьких прищепочках и удивляли всех гостей: вот трофей – так трофей! Германский набор игрушек достался нам от двоюродного деда Георгия, фронтовика-танкиста, который прошёл всю Великую Отечественную войну, встретил врага в Бресте, а завершил воевать в Берлине. На заграничной коробке от игрушек поверх немецких слов и ангелочков шли крупные размашистые буквы красными чернилами: «НЕМЧУРА – ГИТЛЕР КАПУТ!». Дед-герой так и остался на Урале вместе с другими родственниками. Там в конце пятидесятых годов на Челябинском металлургическом заводе познакомились мои родители, родился Толик, а я появилась на свет уже в Белгороде, куда перевели работать отца. Оттуда на ёлке висели румяные яблочки и груши из папье-маше – мои ровесники. И я считалась «ещё тот фрукт»: белгородский. «Железногорскими» назывались игрушки из магазина «Радуга», а «Ленинградские» привозил старший брат. Я очень любила Толика, но наши интересы не совпадали. Моей музой была Терпсихора, у него – Химия. Для танцев необходима музыка и пространство, для науки – тишина и сосредоточенность.
Когда брат уехал учиться в университет, проигрыватель в квартире зазвучал на полную громкость, а письменный стол, который раньше запирался от меня на ключ, наполнился новым хозяйством. Помимо тетрадок и учебников там теперь хранились мои коллекции: открытки, вырезки про моду и танцы, выкройка, чтобы мастерить балетную пачку, как у Плисецкой в «Умирающем лебеде»... Старинные кружева для этой цели подошли как нельзя кстати! Главное – разрезать их аккуратно. И мы вместе с Леночкой соорудили такую эффектную конструкцию из бумаги, старой тюлевой занавески и широкой кружевной полоски. Мама говорила, что эту воздушную паутинку бабушка назначила мне в приданое. Но когда я вырасту, когда мне понадобится какое-то нафталиновое «приданое», мода совершенно изменится, например, сейчас носят нейлон и кримплен, а устаревшие кружева годятся только на поделки! Мама много работала, часто не было возможности спросить разрешения, а дело сделать надо непременно с вдохновением! И я решила сама распорядиться своим наследством! Леночка умела резать бумагу очень ровно, так что «наследство» мы с ней порезали быстро. Внутренне я дрогнула: что скажет мама на этот эксперимент! Но я надеялась, что она всё-таки обрадуется, когда увидит весь костюм. Правда, для совершенного образа балерины мне не хватало самого главного – настоящих балетных туфелек…
Наступила ночь. Ёлка убаюкивала меня, мерцая огоньками. Родители ушли провожать гостей, с улицы доносилась их нестройная песенка: «Всё могут короли! Всё могут короли…». Чуть подремав, я проснулась и тут увидела, что на ёлке висят бело-розовые атласные пуанты, привязанные к ветке широкими ленточками!.. Когда же мои добрые волшебники успели их подвесить?
С тихим ликованием я надевала пуанты, которые были мне впору, только оказалось, что в них невозможно даже стоять! Ни на полной стопе, ни на пальцах, ни на полу-пальцах... А взлететь, как Сильфида-Фея ветра – Ирина Колпакова – тем более! Туфли моей мечты оказались жёсткие, как камень! Я оперлась руками о стол, встала кое-как на носок и попробовала мелко-мелко переступать на месте. Раздался громкий стук от гипсовых пробок, словно бы копытца стучат. Так весело! Но больно... Опустившись на ковёр, я озадаченно залюбовалась подарком. Откуда мне было знать, что пуанты надо разминать молоточком и специально подготавливать их для занятий? Балерин в нашем городе не было. Озябнув, я решила продолжить партию «Спящей красавицы» под одеялом. Забралась в кровать, не снимая подарочные балетные туфельки. Помнится, в том балете, что я видела по телевизору, «Спящая красавица» тоже так лежала – скрестив руки на груди, вытянув носочки. Только без одеяла, конечно…
С тихой радостью от исполнения желаний я засыпала, глядя на бегающие ёлочные огоньки, однако новогоднее блаженство нарушали две тревожные мысли: как же танцовщицы порхают по сцене в каменных туфлях? И мне-то что с ними делать?
Подумав, я решила каждую ночь ложиться спать в пуантах, чтобы пальцы привыкали к узеньким жёстким туфелькам!
Глава 3
Разговоры по душам
Моя мама – простой инженер на заводе, а папа – главный. Деловито-оживлённый или спокойный, он всегда распространял вокруг себя особую энергию добра, даже когда приходил домой «навеселе». В таких случаях отец приносил обязательные гостинцы: шоколадку, апельсинку, пирожное или какие-нибудь заграничные открытки… Мама тогда суровела и гремела посудой на кухне, а я предательски радовалась.
Однажды, когда папа пришёл сильно «навеселе», я с обычным любопытством спросила его:
– А сегодня что ты принёс?
Прислонившись к стене, отец понурил голову, осторожно достал бумажный свёрток, который держал под мышкой, и бережно развернул передо мной.
– Жареные гвоздики, – шумно вздохнул он. – Дефицит. У нас всё дефицит.
Я увидела кучу согнутых гвоздиков, видимо, для какой-то столярной надобности отца. Обёрткой гвоздям служили скомканные страницы журнала «Огонёк», на которых застыли в полётах и прыжках неземные воздушные создания: балерины! Их красота оказалась безжалостно скомкана, не замечена, превращена в обёртку. Папа покосился в сторону кухни и пошёл в другую комнату к своей заветной тумбочке, где хранил столярные инструменты, ведь у него были золотые руки. Я побрела следом и вдруг – разревелась, а он уселся на полу, скрестив ноги по-турецки, и перевёл на меня изумлённо-туманный взгляд. Прибежала встревоженная мама:
– Что ещё случилось?
– Там… там – ба-балерины! Ты их помял, папа! А я-то их собираю!
Словно очнувшись, отец сосредоточенно пересыпал «жареные» гвоздики в железную коробочку и прихлопнул широкой ладонью грациозные силуэты на странице под заголовком «Лауреаты Международного конкурса артистов балета им. П.И. Чайковского».
– Щас мы их раз-гладим! И все дела.
– Ну, уж нет. Иди-ка ты спать, – подоспела мама. – А мы сами справимся.
Она уводила отца в спальню, как медсестра раненого бойца с поля боя, а затем расправляла балерин: гладила страницы утюгом через марлю. Они оживали! Китри и Жизель, Сильфиды и Феи – все они пополнили мою коллекцию в большой конфетной коробке с колокольчиками.
Теперь встречая новости про балет, папа отдавал изучать газеты мне, и я вещала:
– «Майя Плисецкая покорила зрителей новым образом в балете «Кармен-сюита»...». А мы её с тобой видели, между прочим. По телеку в «Умирающем лебеде». Помнишь?
– Лебедя? – Философски задумывался отец, растянувшись после работы на своём диванчике. – Помню, конечно.
– Музыка грустная такая: там-тара-ра-ра-ра-ам…
– Хр-р…
Громкий храп завершал нашу беседу об искусстве, и я отправлялась восвояси на кухню.
– Мам, он опять уснул! На самом интересном.
– Папа устаёт, дочка… – хмурилась мама. – Встаёт в шесть часов. А после смены ещё собрания-заседания. Или сабантуи…
Родная моя рукодельница! Она-то после своей смены ещё и стряпала-стирала, шила-вышивала, вязала спицами и крючком. Лишь когда папа задерживался очень долго, она становилась хмурой, и я развлекала маму «Правдой» о достижениях советского балета. В этот раз писали о постановке Григоровича «Спартак» с фотографиями Мариса Лиепы и Владимира Васильева.
– Вот это мужчины! – воскликнула я с восхищёнными нотками.
Мама засмеялась, глядя на доморощенного балетного критика с косичками, а потом сосредоточилась на духовке, отправив туда противень с белыми сырыми пирожками.
– А наши мальчишки говорят, что танцы – это занятие не для мужчин.
– Ишь ты!.. А что же для них занятие?
Справившись со стряпнёй, мама присела на низкий табурет отдохнуть, и вытянула свои стройные ноги.
– В танцах кавалер всегда ведёт даму. И как без партнёра танцевать, например, вальс?
– Никак… Наша Ирина Васильевна даже в школу приходила искать способных. Нам в русскую пляску очень нужна мужская поддержка.
– И что? Нашла?
– Не-а. Все ребята смылись. Никто не хочет.
– Почему?
– Музы Петровны не было.
– А ваша Муза могла бы заставить поплясать под свою дудку, – улыбнулась мама, и я сразу представила строгого завуча в образе Феи с золочёной дудкой.
Моя фантазия нарядила Музу Петровну в развевающиеся светлые одежды и отправила летать по школьному спортивному залу, зорко выглядывая мальчишек, способных к искусству танца. И на кого она посмотрит из-под очков зорким взглядом, тот сразу начинает плясать под её дудку: и двоечник Юрка, и косолапый Серёжка, и даже осанистый физрук Виктор Степанович. А вот Ваську я заберу себе. Вальс! Школьные пары кружатся под воздушными шариками по большому кругу спортивного зала…
– Мамуль, а Васька мог бы стать моим партнёром. Он ловкий.
– Знаю. Соседи рассказали... Лара, не забывай, пожалуйста, ключи. Не до десятого же класса парню лазать в нашу форточку?
Но Васька и в десятом классе пролезал в форточку на кухне. Ведь у меня всегда была масса важных дел, и меня частенько надо было выручать.
На каникулах занятия в танцевальной студии отменили. Стоять «на пальцах» я научилась дома, глядя в большое зеркало раскрытого шкафа. Там отражалась настоящая балерина в самодельной балетной юбочке из картона. Круглая пачка крепилась булавками к белой пионерской рубашке с отрезанными рукавами: вместо них я самостоятельно приделала пышные крылышки из старой тюлевой занавески, предполагая, что когда мама увидит мою работу, то наверняка обрадуется, как чудесно получилось! Бумажную основу изящной паутинкой скрывает вологодское кружево нежно-песочного цвета. Издали – настоящий концертный костюм!
Но пора его прятать. И действительно, едва только я успела переодеться в пижаму, прячась за дверцей раскрытого шкафа, мама заглянула в комнату и велела выключить музыку, лечь спать. Она была огорчена тем, что отца всё ещё нет с работы. А ей пора уходить в ночную смену. Я ответила, что уже засыпаю. И, как и была, в пуантах, прыгнула в постель, чтобы мама не заметила мои проказы и не расстроилась ещё больше. Пальцы ног горели, но я могла потерпеть. Вот, слышно, как стукнула входная дверь. Наконец, пришёл папа. Раздались его тяжёлые шаги. Что-то запрыгало резиновыми мячиками. Похоже, это рассыпались по полу апельсины. Гостинцы стучали: тук-тук-тук-тук…
За стеной угадывался плач мамы. Тут же и у меня перед глазами задрожал серебристый дождик на ёлке, расплылись цветные огоньки. Мне захотелось куда-то исчезнуть, а папа запел про заводскую проходную, что «в люди вывела его…».
– Ты – отец, или кто?! Что ж ты удержаться-то не можешь никак?! – шикнула на него мама.
– А я держусь. Пришёл вот. А ты – цыть! Ларочку разбудишь…
– Видеть тебя не могу, ты пьяницей становишься!
По телу пробежал неприятный холодок. Невольно подслушивая, я свернулась клубочком под одеялом, чтобы согреться. Ещё раз хлопнула входная дверь – это мама ушла в ночную смену… Бах! Что-то рухнуло на пол, и всё затихло.
Я встала выглянуть в коридор. Папа в праздничном костюме и белой рубашке с разболтанным цветным галстуком подложил руку под голову и спал, кротко умостившись на смятом половичке. В недоумении я покрутилась вокруг, подняла шапку-ушанку, повесила на вешалку его сброшенное пальто и укрыла самым тёплым одеялом, а потом вернулась к себе в кровать и уткнулась лицом в стенку. Что-то неладно у нас дома. Как раньше было хорошо, весело. У некоторых, говорят, родители разводятся. Вон Васька живёт с одной мамой, а папа неизвестно где… А вдруг у нас тоже так будет? Вдруг мама уедет? Или папа? Что скажешь, ёлочка-зелёная иголочка…
Ёлка загадочно мерцала фонариками, напоминая таинственный уголок в доме дедушки Захара, где всегда светилась лампадка из розового стекла. Там, среди бумажных цветов виднелась Икона, которую бабушка называла просто «Боженька», а дед по вечерам вёл с ней неспешный тихий разговор. Глядя на огонёк лампадки, он степенно крестился и повторял: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…». Убеждение в том, что есть высшие силы, помогло деду вынести все испытания его многотрудной жизни. Короткая дедова молитва пришла мне на ум в этих размышлениях о семейной жизни и как-то примирила с действительностью. Про ёлку, как символ Рождества Спасителя, я тогда ничего не знала. Религия – символ отсталости общества, так нас – октябрят учили… Мой папа – начальник и коммунист, он для меня самый лучший! И мама – лучшая. И всех жалко. Саднящие пальцы не беспокоили – болела душа.
Глава 4
«Скорая помощь»
Разноцветно искрятся морозные узоры на стекле. Доброе утро! Проснувшись, я первым делом хотела снять пуанты, в которых заснула. Но не тут-то было! За ночь кровавые ссадины накрепко присохли к атласным туфелькам. Обувь не снималась. Но не век же мне так ходить?.. И мама ещё не вернулась с работы.
В коридоре отца уже не было, видимо, он перебрался на кровать самостоятельно. Я поковыляла в спальню и разбудила его, погладив по лысине:
– Папуль, у меня проблема: пуанты не снимаются.
– Проб-лема... А я говорил так делать нельзя. Арматурина – хрясь! И все дела… – бормотал он о чём-то своём, так и не проснувшись.
– Они не снимаются, а ты спишь, – зашмыгала я носом. – Пуанты приклеились к пальцам, понимаешь? Как их снять?
– Да разве это проблема, – вяло отозвался папа. – Напильником разрежем, и все дела.
Я разревелась:
– Не надо напильнико-а-ам!
Папа вскочил с кровати и с энергией спасателя призвал на помощь нашу соседку медсестру тётю Таню. Она жила в квартире напротив, и мама с ней очень дружила. Называла её «наша скорая помощь».
«Скорая помощь» прибежала и запела:
– Ох, как тебя балуют! Яки туфли дивны покупают... Ну что, наплясалась, красуня? Ажно ноги разбила! А моя маты, бувало, руки работой себе так натрудит, до кровяных мозолей…
– Почему руки? – слёзы мои остановились, и я задумалась над судьбой женщины с разбитыми от работы руками.
– Так вона робила руками много. Танцувати некогда було. Бувало, придёт с работы, сядет, еле живая, и говорит: «Доня, сходи сама подои корову, бо я нэможу: усе рученьки в ссадинах, дуже болят…». А я – така, як ты была – маленькая ещё. Бувало, плачу с нею рядом, сижу, – прослезилась вдруг тётя Таня.
– А почему руки были у неё в ссадинах?
– Она для скотины загородки плела из лозняка. Норму такую давали в колхозе. Умри, но сдай в срок! Так-то було…
Папа с полотенцем на плече уже нёс в комнату тазик с тёплой водой:
– Эй, соплистка... Опускай сюда ноги! Водой сейчас размочим твои пуанты и снимем.
Тётя Таня молчала, глядя в окно... А мне вспомнилось, что от воды гипсовые пробки на пуантах испортятся. Ведь именно они служат твёрдым носочком для балерин. И про свойства гипса я знала не понаслышке: перелом руки в прошлом году мы с отцом «заработали» вместе, когда гостили у деда Захара в Липецке.
Тогда папа позволил мне разгуливать по широкому краю плотины, а сам шёл внизу и держал меня за руку, развивая мою смелость и баланс. Иногда он ненадолго отпускал руку. Вокруг нас простиралось зелёное поле, за которым виднелся сосновый бор, а с другой стороны – искусственное море до горизонта. Простор! Рокот моторов со стороны поля привлёк тогда наше внимание. Под синим небом с клокастыми белыми облаками двигалась колонна красных тракторов, вздымая за собой большие столбы серой пыли. Папа любил технику и масштабы. Мы вдвоём загляделись на эффектную картину, и я оступилась на своём «спортивном снаряде»: в нарядном платье кубарем покатилась по бетонному склону прямо в воду. Но папа перемахнул через барьер и поймал меня у самой кромки воды. Я тогда ещё не умела плавать. Наша тренировка обошлась переломом правой руки, и мне наложили гипс, который мочить категорически запрещалось!
– Нет, тётя Таня. От воды пуанты испортятся. Там же гипсовые пробки! Ты забыл, папа? Гипс мочить нельзя!
– А ну, цыть! Делай, как говорю! Сейчас мамка придёт, – что мы ей скажем?
– Тю! Та вы шо, Николай Иванович? Она же – артистка у вас, балеринка. На таких дюже ругаться неможно.
– Соплистка она, а не артистка. – Папа недовольно хмыкнул и отошёл в сторону. Пыхнув спичкой, закурил свой «Беломор». Он курил только эту марку.
А Тётя Таня сказала, что принесёт шприц, чтобы через него прицельно влить немного воды – спасти как туфли, так и пальцы. Я всхлипнула и покосилась на папу, дымящего в коридоре. Он повернулся ко мне спиной.
Соседка зашептала мне на ухо:
– Я пойду, а ты будь ласка, не плачь больше. Глянь, как батька переживает за тебя, кохает. Все мужики боятся боли: и своей, и твоей – бо помочь не вмеют.
Дверь за ней захлопнулась. Какое красивое слово «кохает»! Я знала, что по-украински это значит «любит»… Папа молча ходил по квартире, пытался дозвониться куда-то, наверное, маме. Он перистыми облаками пускал сизый дым по всем комнатам, что совсем не дозволялось в её присутствии… Ничего себе: «кохает»?! Курит. Пьяный пришёл вчера. Дразнится на меня «соплисткой». «Разве так любят?» – размышляла я о непонятных человеческих чувствах…
Настенные часы отсчитали десять часов утра, а мама не появилась. Может быть, сменщица заболела? Тётя Таня вернулась, папа обратился ко мне с новой дразнилкой, подтверждая теорию соседки.
– А вот и укольчики. Эй, «застуженая соплистка» без публики, готовсь!
Я решила не обижаться на человека, который ничего не понимает в искусстве. Что же, надо потерпеть, как бывало на уроке в хореографическом классе, когда Ирина Васильевна говорила во время экзерсиса: «Терпим, девочки! Больно, значит – правильно…».
Я терпела, когда тётя Таня отдирала пуанты:
– Ай-яай-яай! Хэм-хм-м-ма-чка-а-а! Больна-а-а!!!
– Будь ласка, терпи, красуня. До свадьбы заживе!
– Ну, Ларка, попадёт нам с тобой, – запричитал папа и тут же погрозил: – Смотри, чтобы такого больше не было!
– Чиво это не было-о-о?! Хм-хм-хм…
Тётя Таня успокаивала нас обоих:
– Та будет вам, Николай Иваныч, обижать балеринку, хай танцуе! Артисток дуже ругать нельзя.
Тётя Таня обрабатывала мои ранки мазью, а я горестно рассматривала балетные туфельки, увы, потерявшие свой парадный вид.
– Это артисток нельзя ругать, а «соплисток» – можно! – ворчал за спиной отец.
Стало вдруг так обидно и за артисток, и за «соплисток», за то, что они вечно «застуженные», и что «без публики», и мамы нет рядом, а папа ничего не понимает в искусстве, и мазь щиплет! Помимо моей воли слёзы градом покатились из глаз. Вытирая нос ладошкой, я не выдержала:
– Никакая я тебе не «соплистка», а ты ничего не понимаешь в искусстве, папочка! И я с тобой больше не дружу!
Мой добрейший папочка с досадой отфутболил вожделенные некогда пуанты далеко в сторону и вышел вон из комнаты. Круглые глаза тёти Тани выражали мне сочувствие. Она снисходительно махнула рукой в его сторону:
– Тю! Да што с мужиков возьмёшь! Прощать надо, бо иначе долго с ними не выдержать… Сейчас мы причепуримся с тобой, причешемся, пока мамка не узнала, что тут у вас случилось… Пока вона не вбила вас обоих. Вот я б, точно – вбила. Слышите, Николай Иваныч! Точно – вбила б!
– Спасибо, Татьяна Ильинична, за всё хорошее!
Папа уже нёс капроновую сетку с апельсинами для соседки и красную ленточку с расчёской для меня.
Мы стали наряжаться, если по-украински, то «причепуряться». Тётя Таня вытерла полотенцем моё зарёванное лицо, заплела косы. Вздохнув, я приободрилась и пригласила соседку полюбоваться на нашу ёлку. А папа хозяйничал на кухне – ждал маму.
– Дуже гарна ваша ёлочка! Дуже чепурна! И ракеты, и шишки. А вот тебе, Ларочка, мой подарунок! – Жестом фокусника добрая соседка достала из кармана вязаной жилетки шелковистую розу. – На, держи. З Новим Роким! З Рождеством Христовым!
Она посадила на мои ладошки цветок с хрустальной бусинкой! Бархатная роза с переливчатой капелькой росы казалась настоящей! Оказывается, тётя Таня делала их сама. Такую необычную ёлочную игрушку я не встречала и решила припрятать «подарунок» на самую нижнюю веточку – пригодится для концерта. Ведь мы с Леночкой готовили фокусы по журналу «Юный техник», а там пишут, что главное в этом деле – отвлекающие моменты и тайники!
Из коридора раздавалось:
– До побаченнья!
– А на посошок? – удивлялся из кухни гостеприимный папа.
На меня вдруг накатила беспричинная радость, и я отправилась ему помогать.
Глава 5
Фокусы любви
Пришла с работы поблекшая мама. Папа уже не балагурил, а кряхтел и топтался в коридоре, принимая у неё пальто. Они старательно делали для меня вид, что никакого ночного происшествия не было.
– А что у тебя с ногами? – произнесла мама, глядя на мои забинтованные пальцы.
– Это по роли так надо, – неожиданно выпалила я. – Сейчас будет концерт! Рождественский!
– А-а-а… концерт, – отчуждённый голос мамы звучал непривычно. – В пижаме?
– Так я же буду этим… клоуном!
Папа поддержал мою творческую импровизацию.
– Посмотрим-посмотрим. Гм-гм… Да, Маруся?
Мама повела плечами и отстранённо посмотрела мимо него. Может быть, силой искусства я смогу помирить родителей? Потянула их в большую комнату к ёлке и усадила на диванчик, но танцевать для них не могла: пальцы в примочках сковывали движения. Но я отважно встала под ёлку осваивать другие жанры: декламировать стихи, петь песни. Наверное, учительница по литературе могла бы поставить мне десять пятёрок за артистизм, но зрители сидели вежливо и напряжённо. Значит, надо попробовать фокусы! Взрослые ждут чудес не меньше, чем дети, только не показывают вида.
– А теперь – фокус! Впервые на арене цирка! Мировой а-а-атракцион: «Подарунок»! Но для него нужна одна шляпа и один платок. Дорогие зрители, кому не жалко?
Папа, подыгрывая мне, метнулся в коридор, притащив шляпу с широкими полями, а мама вялым жестом сняла с шеи бирюзовый платок. Я же покрутилась вокруг себя, незаметно «зарядила» в шляпу «подарунок» из тайника и снова нахлобучила её себе на голову. Теперь, надо помахать платочком, вновь снять шляпу и тогда поколдовать вокруг неё руками.
– Та-да-да-дам! Та-да-а-ам!
Мамин газовый платочек взлетел ярким облачком.
– Але-оп! Только для вас – живая роза холодной зимой!
Увидев «подарунок», мама потеплела – она очень любила цветы.
– Только для вас и только один раз! – Я водила перед родителями цветком, а папа сделал удивлённые глаза и сосредоточенно понюхал розу:
– Ишь ты, цветок-лепесток… Как пахнет!
Мама, наконец-то, просияла, согрев нас улыбкой, родители обнялись и замерли. Вот пусть бы так и сидели! Надо задержать мгновение! Петь у меня всегда не получалось, но для такого случая я постаралась во всю:
– Эх!
Всё могут короли,
всё могут короли!
И судьбы всей земли
вершат они порой!..
Мама погладила папу по голове, а он взял её руку и тихо прижался небритой щекой к узким пальцам.
– Эх!
Но что ни говори,
жениться по любви
Не может ни один,
ни один король!
Родители благодарно смотрели, как старается возле ёлки их юная артистка в розовой пижамке, размахивает то шляпой, то платком, разгоняет обиды. Побеждала любовь! И тут родители подхватили песню вместе со мной:
– Да!
Не может ни один,
ни один король!
Я счастливо раскланялась. Фокус удался! Жаль, что балетная пачка с бабушкиными кружевами не пригодилась, а то зрители порадовалась бы ещё больше! Но это будет следующий сюрприз. Маме на праздник – 8 марта!
Глава 6
Друзья-товарищи
А вот Леночка не нашла в «подарунке» ничего особенного. Васька, тот вообще, замечал на ёлке только конфеты.
Пока на пальцах болели ранки, ребята сами проведывали меня. Сегодня заглянул с новостями названный «братан» Васька:
– А Петька из 3 «Б» ногу сломал!
– Ужас!
– А Сашке коньком руку порезали. Представляешь?
– Не представляю. Как это?
– Девчонка одна шлёпнулась на спину, а ноги вверх. Ха-ха-ха!
– Ха-ха-ха!.. Ужас.
– А-га! Прямо невезуха пацану. Он мимо неё летел – держал руки в стороны. Ему по руке лезвием и попало. Кровищи-то на льду было!.. А когда ваш балет?
– Теперь нескоро, когда Толик новые пуанты пришлёт из Ленинграда... Там и розовые бывают, продаются, и белые, и какого хочешь цвета. Даже красные!
На Ваську, однако, мои фантазии не произвели никакого впечатления. Тогда, в начале 70-х это были девчоночьи фантазии: цветные пуанты, сейчас же пуанты другие делаются – без гипса и какого угодно цвета… Да, тогда Васька безразлично пожал плечами и вскоре ушёл. А заботливый брат никогда больше не присылал для меня пуанты из Ленинграда. Написал на открытке с памятником Ленину, что моего размера в магазинах нет, и не скоро будет. Вот когда страна построит коммунизм – тогда будет всё, а сейчас пока – нет. Дефицит.
На улице намело высоченные сугробы. Чтобы выйти из дома, мама выдала мне валенки, потому что ноги с забинтованными пальцами никак не помещались в сапожки. Идут школьные каникулы, но во дворе пусто и тихо – вся детвора на новом катке, и слышен только упрямый рокот техники за строительным забором. Но мне нескучно – я начинаю свой концерт, брожу, поскрипывая большими валенками по снегу, и разговариваю с подрастающими деревьями: «Итак, Лип-Сергевна, я приглашаю вас на концерт!». Вокруг меня переливались на солнце разноцветные снежинки.
– «Сен-Санс. Умирающий лебедь». То есть неумирающий лебедь!
Ля-а-а! Тра-ля-а-а!.. «Лебедь» в моём исполнении падал в сугробы, а потом поднимался, вытягивая тяжёлые валенки из снега, и оглядывал свой отпечаток: красиво или очень красиво?
– Исполняет народная артистка СССР – Майя Плисецкая!
У-у-ух! Я вытянула руки наверх, взмахнула «батманом» и повалилась на спину в голубые снега – красота!..
Совсем рядом захрустели шаги, и чей-то звонкий голос произнёс: «Девочка, а во что ты играешь?». Повернув голову, я увидела большую рыжую лису. Вернее, шапку из рыжей лисы. Оттуда весело выглядывали зоркие глазки новенькой. В нашем городе дети так не одевались: заячья шубка и меховые сапожки, расшитые бисером. Девочка в красивой зимней одёжке шлёпнулась в снег рядом со мной, и тогда я ответила:
– Играю в балет!
– И я хочу.
– Это можно. Только надо музыку уметь слушать, чувство ритма иметь, – повторила я слова Ирины Васильевны.
– А я на скрипке играю, – удивила ответом рыженькая, – и мама у меня – учительница музыки. Слух у меня точно есть.
– Здорово! А в концерте моём будешь участвовать?
– Буду! И петь я умею.
– Ура! Знаешь музыку из умирающего лебедя?
– Ещё бы! Ля-ля-ля! Ля-ля-а-а-а! – завопили мы на два голоса, покружились, взявшись за руки, и забросали друг друга вопросами:
– Откуда у тебя такие сапожки? Из Москвы?
– Нет, с дальнего Севера. Мы летели через Москву.
– А как тебя зовут?
– Меня Светлана. Можно Светик.
– Меня – Лариса. Можно Лара. А сапожки бусинками тебе мама расшивала, да?
– Нет. Они так и продаются. Это унты из оленьего меха. Очень тёплые.
– Ого! Ты видела оленей? Ничего себе... А Северное сияние?
– Мильон раз! – И новая подружка стала рассказывать про свою жизнь в большом северном посёлке, вокруг которого бродили олени, росли малюсенькие карликовые берёзки, а на тёмном небе переливалось разноцветное полярное сияние.
– А цветы на Севере растут? Розы, например?
– Вырастают летом. Только цветут совсем недолго.
– А вот у меня роза цветёт – настоящая! Знаешь, Светик, есть такой сорт – неувядающий! «Подарунок» называется. Покажу, если хочешь.
– Хочу!
Светику роза понравилась. Она сказала, что это произведение искусства, и совсем не обиделась на мой розыгрыш. Мы с ней стали настоящими друзьями на много-много лет!
К старшим классам во дворе собиралась уже целая стайка наших ровесниц, и вездесущий Васька развлекал всю компанию, распевая самые модные песни. Он играл на бас-гитаре в школьном вокально-инструментальном ансамбле «Лира» и, как музыкант, отвоевал у педагогов право носить длинные волосы. Леночка развивала свой опыт модельера. Как настоящий художник по костюмам, она сшила «Лире» простые рубахи из дешёвого чёрного сатина, набрызгала гуашью на них яркие кляксы в духе импрессионизма, и парни смотрелись со сцены сногсшибательно! А моё свободное время занимала, в основном, муза танца – Терпсихора…
Глава 7
«Жемчужина КМА»
Все школьные годы мы со Светиком вдохновенно занимались танцами у Ирины Васильевны Фрицлер. Подруга даже забросила свою скрипку. И вот нам скоро шестнадцать. Впереди – просмотр в основной состав народного ансамбля танца «Жемчужина КМА». КМА – это наша земля: Курская Магнитная Аномалия со своей жемчужиной – огромным круглым карьером.
Руководители нашей «Жемчужины» – в прошлом солисты танцевальной группы знаменитого Кубанского казачьего хора. Главный балетмейстер – Вячеслав Николаевич Погодин, а педагог-репетитор – наша Ирина Васильевна. К тому же – она одна из лучших солисток ансамбля: ветром крутит «бегунок», стреляет в потолок «батманом», а улыбкой сверкает так, что видно с последнего ряда! Во взрослый состав приняли всех первых выпускниц её детской студии, нам со Светиком рекомендовали занятия в группе солистов. Вот это да!.. Но моя радость смешалась с недоумением, ведь солисты удивляют чем-то особенным, а наш дуэт выделялся разве что высоким ростом, да ещё длинными косами. У меня – льняная, у подруги – пшеничная.
Светик недоумённо пошутила, будто прочитав мои мысли: «Хлеб-соль», наверное, доверят выносить.
После просмотра худрук попросил нас распустить волосы, схваченные узлами на затылке. Он оглядел каждую, как скульптор оглядывает глину, из которой задумал что-то слепить, и сказал: «Хорошо. Только не отрезайте волосы…». Ничего себе – волосы ему понравились! А мы думали, у нас – шея, руки, шаг…
И вот начались репетиции там, где не было скидок на юный возраст, уроки, болезни. На общих репетициях рядом с нами болтались другие новички – долговязые партнёры, набранные из горного техникума по принципу «обязаловки». Но они уже были своими – с творческим азартом и блеском в глазах! Проблему нехватки мужского состава Вячеслав Николаевич решал мобилизацией студентов с помощью городского отдела образования. Парней обучали по ходу дела. В того из них, кто не слышит музыки и «шарашит поперёк такта», Погодин иногда мог запустить разбитым танцевальным сапожком. Когда постановка на двадцать пар: поди-ка, поговори с каждым, особенно, на сводной репетиции с оркестром! Бывало, наш танцмейстер так и ходил по хореографическому залу с сапожком в руке или с гладкой палкой, поправляя танцовщиков у балетного станка лёгкими, но твёрдыми касаниями.
Однажды, во время экзерсиса лицом к станку, такая указка коснулась и моей спины. Погудин жестом показал: «На выход!». Значит, идти в женскую раздевалку – и думать. Это хуже «двойки». Опустилась на деревянную скамейку в непонимании за что ссылка? Голова гладкая, прибранная, форма в порядке. С подружками не перемигивалась, «реливе» делала правильно. Проходит минута, другая, все занимаются, а я… сижу и чуть не плачу! Но вот зашёл худрук, и слёзы остановились на подступе.
– Ну что, Лара? Поняла, за что ссылка?
– Поняла...
Он строго и внимательно смотрел в глаза, а в уголках губ тщательно пряталась смешинка.
– Хорошо. Иди заниматься.
Я бегом вернулась на своё место, сосредоточенно контролируя теперь каждое движение, каждую мышцу. Работаю головой, лицом, кончиками пальцев – стараюсь! Но технически правильное исполнение не всегда радовало нашего руководителя. Требовались эмоции и верные акценты. Надо уметь тянуть руки «по всему пространству», допрыгивать «до потолка», и при этом ещё звонко «давать подголоски», короче, распространять радость на весь мир: «Й-и-ха!».
Парни куражились в пляске по-своему, изредка восклицая: «Главное – вовремя кончить и крикнуть: «ха-а!» Правда, девчонки?».
Пожалуй, это была самая солёная мужская шуточка, долетавшая до нашего уха, смысл которой сводился к тому, что замысловатые групповые «хлопушки» парни частенько завершали вразнобой, а никак не одновременно. Но в целом на репетициях царила серьёзная рабочая атмосфера: «Кто не умеет улыбаться – ещё раз: то же самое и с самого начала!».
Удовольствие от хорошо сделанной коллективной работы в хореографическом зале не заменяла мне ни одна пятёрка в школе! Но жёсткий режим занятий и взрослые физические нагрузки в ансамбле плохо сочетались с учебной программой старших классов, и мама стала возражать против «танцулек». В семье поставили такое условие: у балерины не должно быть ни одной тройки в школе! Свою обидную дразнилку «соплистка» папа давно отменил и чёткое расписание для меня считал единственным выходом. Справлюсь!
Однажды вечером, когда я честно пыталась разобраться по биологии в теории Менделя, позвонила Светик с важным сообщением. Оказывается, наши с ней сольные партии намечены в лезгинке! В грузинском мужском танце! Какая биология? Погодин собирает всех на внеплановую репетицию: Ас-сса!..
А школьная успеваемость? Любимые гуманитарные предметы идут на «отлично». Правда, добрейшая Мария Ивановна снилась после школы в кошмарных снах с задачками по тригонометрии, но в реальности могла «натянуть» четвёрку. От сурового физика поблажек не предвидится, к тому же в школе появилась бойкая географичка с любовью к предмету. Аналитические задания по экономике, картографии и топографии задавались индивидуально, и списать их было невозможно – только выучить! Ещё и Васька вносил сумятицу в мою жизнь – собирал своих поклонниц прямо под окнами, всячески мешая сосредоточиться над учебниками, и горланил под гитару: «Гё-о-орл… та-ра-да-та-ра! Гё-о-орл!..».
Но моя «Жемчужина КМА» готовилась к ответственному московскому концерту, посвящённому дружбе народов, и мне было совершенно некогда присоединиться к их весёлой компании.
– Пахать надо! Потеть надо! – восклицал на репетициях Вячеслав Николаевич, расхаживая своей размашистой походкой по всему залу и дотрагиваясь ладонью до наших лбов. Так проверялось, кто насколько вспотел и что ещё можно из нас выжать.
– Девочки, ну где акценты? Я сказал – стрелять носком! Я сказал – «стрелять в сердце», а все мажут мимо… Ножкой надо ему, ножкой!
– Как вроде под дых, – тихим смешком советовали нам за спиной партнёры.
Отпустив основной состав ансамбля, худрук оставил нас со Светиком отрабатывать свою партию в русской пляске, но мы получили от него двойку на двоих. Снова идём к зеркалу разбираться в «ковырялочках», «верёвочках», «моталочках». Показываем результат. Э-эх-ма! И-их-а! У-ха!.. Чувствуем, что неплохо справились. У-ф-ф… Аж, колет под ложечкой.
– М-да… Двойка – каждой. – повысил оценку Вячеслав Николаевич и продолжил другим, мягким голосом: – Вам нравится танцевать, девочки?
Мы удивились вопросу.
– А выглядит так, как будто я вас плёткой заставляю плясать.
Женский состав он называл «девочки» – обращался с нами деликатно, сапожком не кидался, но умело применял тактику внушения, давления или ободрения, смотря по необходимости. «Звёздные болезни» тоже лечил при первых признаках, и в ансамбле заразной болезни тщеславия не было ни у кого, а вот настоящие таланты, всегда готовые поддержать, трудились рядом! И мы тянулись за ними. Конечно, бывало обидно за «двойки», но плакать нельзя: «это не детский сад».
– Детский сад, честное слово. Ученический вариант. На сцену всё это не годится... – сказал Погодин в наш адрес. – Впереди ответственные выступления – Венгрия, Москва…– Он значительным жестом указал наверх. – Не знаю, Ирина Васильевна, что с ними делать. У нас всё-таки взрослый коллектив.
Рядом с Вячеславом Николаевичем наша Ирина с невозмутимым лицом индейца выслушивала разнос. В большом зале повисла долгая пауза. Неужели всё так плохо? А нам так хочется попасть в номер! Чего же ему не хватает?..
– Мне нужны выразительные лица, а не только выразительные движения. Ну, где ваши глаза? – уже другим тоном продолжал Вячеслав Николаевич. – Почему в пол всё время смотрим, девочки?! А где улыбки? Где подголоски?
И тут наш востроносенький худрук сменил озабоченное выражение лица на лучезарно-концертное, при этом поднял в руке палку, словно роскошный букет и смешинки защекотали мне горло.
– Сделаем! – подмигнула нам Ирина Васильевна, не позволяя себе улыбнуться.
– Ещё раз! – скомандовал худрук.
Эх! Мы частим дробушками и держим улыбки так, что губы пересохли. Й-иха! У-уха! Всё. Уф…
Ирина Васильевна победно взглянула на Вячеслава. Хорошо?!
– Плохо!.. Но зубы – ровные, и это прекрасно. А я, было, подумал, что они у вас кривые. – веселился глазами Вячеслав Николаевич. – А смотреть на зрителя надо с любовью, девочки. Войти в образ, представить Принца на белом коне что ли… Или меня. – Мы представили его и захохотали все вместе. – Вот такие весёлые глазки мне нужны! Запомните.
Понимая, что с нами всё будет в порядке, Ирина Васильевна взглянула на часы и попрощалась. Мы со Светиком внутренне готовы были последовать за ней – время-то позднее, однако нас не отпускали. После короткой передышки энергичный голос худрука воскликнул:
– А теперь повторим медленную часть. Готовы?..
Аккомпаниаторы тоскливо покосились в нашу сторону. Широко, с душой, снова развернули баяны. И лирические звуки музыки поплыли по залу. И раз!.. Вот, худрук уже улыбается. Мы молодцы? Показалось, что Вячеслав Николаевич доволен репетицией. Сейчас отпустит! Всё-таки завтра в школе контрольная по физике.
– М-да… А сколько вам лет?
– Шестнадцать скоро.
– А мне шестнадцать уже исполнилось. – осмелела Светик.
– Ну и где ваша юность? У солистов должна брызгами излучаться энергия, молодость! А вы – работу работаете. Танцевать надо от избытка чувств, понимаете?.. Устали, что ли? – участливо спросил он, и мы наивно закивали головами.
– Ещё раз! И с самого начала!
Баянисты бесстрастно посмотрели друг на друга и грянули: «Э-эх-ма!..».
Глава 8
Кремлёвский концерт
Мастерство мужского состава составляло особое внимание для Вячеслава Николаевича, и наши солисты могли удивить танцевальной техникой самых взыскательных профессионалов: чеканили замысловатые хлопушки, джигитовали саблями, пружиной выскакивали в прыжках! Для концерта в Кремле ансамбль готовил два массовых концертных номера: «Большая Руда КМА» и «Лезгинка», да ещё разудалый танец с трещотками «Русский сувенир» на четыре лучших пары. Участники поездки на горячее время гастролей освобождались от работы и учёбы. Всячески откладывая школьную проблему с географией, я решила, что возьму учебник в дорогу – почитаю в автобусе. Условие отца – ни одной тройки в школе – выполнялось мною не без труда. Мысли занимал танец!
Перед поездкой в раздевалках ансамбля царила весёлая суматоха: шла примерка костюмов! Для «Руды» мы надеваем изящные «спецовки» с мерцающими от блёсток шахтёрскими пелеринами, ждали костюмы для «Лезгинки». А в сапожках из мягкой кожи мы со Светиком уже давно осваиваем мелкую технику кавказского танца на пальцах и крутимся по полу волчком на коленях! Обувь давно стала нашей – сапоги шиты по индивидуальным меркам и ладно сидят на ножках, но не обошлось без трудовых мозолей. Наконец, костюмерша торжественно выдала под роспись долгожданные костюмы. Облачившись в черкески, мы побежали в зал. Там, оглядывая себя со всех сторон, уже крутились перед зеркалом «джигиты» из горного техникума. На головах у них чёрные повязки. Мы с подругой вошли в репетиционный зал в лохматых белых шапках.
«Вах!» – воскликнул Погодин... Нам тоже понравились отражения в зеркалах: графически чёткий силуэт черкески вытягивал фигуры, наборный поясок делал талию тоньше, а на цепочке сверкал почти настоящий кинжал! Двигаться в этом великолепии оказалось очень удобно. Мы видели костюмы на эскизах, но сегодня было чему удивляться: тёмно-синий костюм отливал искрой, алый подбой мелькал в движениях яркой молнией! Белые папахи придавали каждой из нас загадочности. О-ля-ля!.. Но как жарко под лохматой шапкой! А ещё танцевать в ней.
И вот – Москва! Концерт Министерства чёрной металлургии посвящён дружбе народов СССР! Готовность номер один и праздничное настроение! Все мы чутко ловим за кулисами торжественные слова ведущих:
– Всесоюзная ударная стройка… Многие республики страны прислали специалистов в Курскую область: Казахстан и Украина, Дагестан и Белоруссия, Социалистическая Болгария!
– Хореографическая композиция «Большая руда КМА» – «Хрустальный кубок» за лучший танец о рабочем классе! Руководитель – Вячеслав Погодин. Город Железногорск. Михайловский Горно-обогатительный комбинат!
Это мы. Вперёд!
В любом зале раздавался шквал аплодисментов, когда под стремительную музыку Свиридова «Время – вперёд!» из длинного коридора, который составляли девушки по диагонали сцены, один за другим появлялись парни в мягкой низкой присядке. На раскрытой ладони каждого сиял в огнях софитов крупный бутафорский камень: железный колчедан. Добытая руда на конвейере! Жестом от сердца ребята выкладывали самоцветы чёрной металлургии на сцену и по одному исчезали в левой кулисе, но поток железной руды казался бесконечным, потому что «жемчужинцы», обежав сцену кругом, снова вступали в движение! Эффект достигался армейским кроссом через огромное закулисье Кремлёвского Дворца Съездов, ныне – это Государственный Кремлёвский дворец. Добежать в нужную секунду ребятам было невероятно сложно, но мы создавали образ нерушимой страны, богатой своими недрами, талантами, трудом – и парни успевали! Мы – девушки в это время создавали на сцене своеобразный тоннель, через который и проходил этот поток руды: парни с железорудным самоцветом на раскрытой ладони. Это было рискованно, но никто из них не замешкался! Железная горка на сцене росла и загадочно поблёскивала.
Первое отделение московского концерта начиналось этой маленькой хореографической поэмой, воспевающей горняцкий труд. А на финал готовилась «Лезгинка»! И вновь со сцены доносятся торжественные голоса:
– Лауреаты Первого Всероссийского фестиваля художественного творчества. Народный ансамбль танца «Жемчужина КМА»!
– «Лезгинка»! Посвящается дружбе братских народов!
Вот вступили барабаны. Там-та-дам! Там-та-дам! Там-та-дам! Хэ-эйя!
Курские «горцы» с темпераментом не хуже кавказского орлами вылетают из-за кулис! В наплыве звуков вступают бубны – оркестр «Русская мозаика» даёт жару! Только Погодин, как обычно, на выступлениях своего коллектива молча замирает где-то в кулисах. Мы его не видим и не слышим – только чувствуем и знаем, что он в нас уверен.
Вот позванивают сабли солистов: дзын-дзын-дзын! И сейчас наш со Светиком выход. Пригнувшись, мы проносимся позади полукруга «джигитов». Они опускаются на одно колено, подставляя широкие спины для нашего переката. Переметнувшись через них, мы появляемся на сцене: «Хэй!». Поднимаемся на пальцы. Атакуя зал, я впервые увидела публику, состоявшую почти сплошь из серых костюмов. По центру в окружении дам с пышными причёсками выделяется министр и его свита в чёрных костюмах. В зале поблёскивают стёкла очков. Наше дело – перебирать ножками, да мелькать сапожками: «в сердце» – раз, «в сердце» – два! А-сса!.. До нашего слуха волной доносится рокот аплодисментов: «джигиты» на пальцах понравились важным зрителям, а впереди ещё самый зрелищный трюк ансамбля – трёхъярусная пирамида! И-эх!
Парни выстраивают два нижних яруса, а на самый верх – взлетать нам, лёгким танцовщицам с хорошим балансом! Движения рассчитаны, мы уверенно наступаем на руки, сцепленные в замок, на крепкие плечи партнёров. Раз-и, два-и. Первый ярус! Три-и, четыре-и. Второй ярус! О-па! Мы уже наверху и держимся руками за воздух! Светик – справа, я – слева. «Жемчужинцы» чутко чувствуют друг друга. Вот это ансамбль, вот это партнёры: братья и сёстры! Держимся. В зале витает напряжённая тишина, а в ней протяжно звучит вокальное трио: «Го-о-огия! Го-о-огия!».
Раздалось: «Бра-во!». Зашумели по залу громкие аплодисменты, от которых у нас захватывает дух и растут крылья! Теперь главное– спуск. Раз-два-три… Всё! Уже стоя на сцене, я чувствую в горячем воздухе общую взрывчатую радость: «Хэй!». А дальше вовсю понеслась «бисовка»: парни лихачат, повторяя для зрителей самые яркие трюки: «А-асса! Хэй! Хэй! Хэй-я!». В этой феерии публика не замечает, как позади горячих «горцев» мы с подругой готовим и свой нехитрый сюрприз. После зрелищных мужских трюков наше соло будет простым…
Расправив под шапками жгуты волос, мы подкидываем папахи вверх и прыгаем, разметав волосы в огнях рампы. У меня льняные, у Светика пшеничные. По залу прокатывается возглас: «О-о-о!». Неужели сразу было не понятно, что мы – вовсе не «джигиты»?
– Бра-во! – закричали звонкими голосами дамы с причёсками.
Всем общий поклон. За спиной слышно шумное дыхание старших друзей. В кулисах Погодин затаился с улыбкой творца, воспетого при жизни, а рядом с ним девчонки в такт аплодисментам прыгают от радости. Номер прошёл на ура! Мы вместе: оркестр и танцоры, горняки и начальство, Россия и Грузия!
Пирамида – на бис. Раз-и… Два-и… Мы вновь поднимаемся на вершину и держим баланс, словно орлята, растянув по воздуху свои руки – крылья. Ш-ш-шорх! Вдруг резкая тень промелькнула перед глазами. Ой! И ещё раз. Это заметалась над головой летучая мышь, что иногда встречается под высоченными потолками сценического пространства. Видимо, она там живёт и концерт ей надоел.
Наши крылья задрожали. Меня повело в сторону, Светик охнула, пирамида покачнулась, одна за другой, мы кособоко скатились вниз, растеряв папахи и рискуя сломать себе шею. Спасла от этого страховка партнёров, но слышно было, как волной охнул зал, и как оркестр, не смея прерваться, замедлил темп – пирамида на «бис» распалась! Я ощутила, что меня поставили на пол, старалась удержаться на ногах. В голове шумело, но краем глаза я увидела, что подруга тоже уцелела. Подхватив нас, «джигиты» перестроились на финал номера и, сливаясь с музыкой, согласно своей шуточке, дружно воскликнули: «Ха!».
Публика притихла на несколько мгновений, а затем загремела овацией. У меня по спине ледяной змейкой пробежал запоздалый страх, а реальность поплыла перед глазами замедленной киноплёнкой, но с чёткостью до мелочей. Вот я вижу, как министр чёрной металлургии размахивает руками своим дородным помощникам, чтобы те скорее несли на сцену цветы, примечаю, что дирижёр оркестра народных инструментов «Русская мозаика» вытирает со лба испарину красным платком. Краем глаза вижу, как Светик с улыбкой кинодивы принимает большой пёстрый букет и наши улетевшие папахи. Невесть откуда в моих руках тоже оказываются красные гвоздики в шуршащем целлофане. Их терпкая свежесть придаёт бодрости, и я кланяюсь на сцене с той искренностью, на какую только способна девочка, засыпавшая малышкой в пуантах, потому что танцевала во сне...
За кулисами Погодин встречал каждого «джигита» взволнованной улыбкой, жал каждому руку, а парни вытирали со лба пот и шутили: «Ваша школа, Вячеслав Николаевич, главное – вовремя кончить и крикнуть: «Ха!». Правда, девчонки?». Они целовали нас в макушку: «Умницы! Красавицы! Не ушиблись?..».
Худрук подошёл и посмотрел на нас так, будто встречал из космоса. Мы протянули Вячеславу Николаевичу гвоздики и не знали, что сказать, а он охватил нас вместе с цветами и притих. Так мы и замерли втроём, обнявшись, пока не услышали, что в другой кулисе Ирина Васильевна хлопнулась в глубокий обморок.
Глава 9
У Заступницы-Троеручницы
После концерта с участием летучей мыши нам не спалось. По правилам ансамбля школьницам выходить из гостиничного номера после двадцати трёх часов не разрешалось, а нам вовсе не скучно! Мы перебирали в памяти то красоты Москвы, то, как министр чёрной металлургии радовался на торжественном ужине, что его «чёрное» ведомство перещеголяло в танцах «цветников», да как он галантно целовал ручки красивым дамам из жюри. Мы проведали Ирину Васильевну, так испугавшуюся за нас и ругали кремлёвскую неугомонную мышь…
У себя на теле находили всё новые и новые синяки. Хватка у партнёров железная! Их отметины проявлялись на руках, боках, ногах, а у Светика засияла и ссадина на лбу. Пробовали, как лучше будет её замазать: гримом или тональным кремом? Пришлось наложить тон на всё лицо, но результат подруге не очень понравился.
– Без глаз – это ужасно! И как я в школу пойду?
Мы начали экспериментировать с гримом: создавать стильный макияж по рекомендациям «Бурды», самого модного журнала 80-х. Удлинённая подводка глаз и многоцветные тени делали нас очень интересными и взрослыми. Жаль только, что в школу так не пойдёшь – выгонят! Пока не посветлело за окнами, мы примеряли новые образы, начёсывали волосы модной гривой и делились нехитрыми девичьими секретами. Какой тут сон!
Вдруг незнакомый гудящий звук заставил нас прислушаться. Что это?.. Отодвинув тяжёлые портьеры, мы впустили в комнату сияющее небо с тёмно-синими облаками в золотистой кромке рассвета. За окном пел заповедный колокол. Но где тот старинный уголок, в котором из века в век текут ручейки особой церковной жизни? Найдём?! Переглянувшись, мы подхватились в путь с решимостью предстоящего открытия. Пробовали расспросить у швейцара дорогу к зовущему храму, но он только недоумённо пожал плечами. Что ж, мы направились на гулкий звук по сонной улице, туда, где друг за другом выстроились старинные особнячки с мемориальными досками. За нами увязалась трёхцветная кошка и упрямо не отставала. В отсутствии дневной суеты по городу свободно летал запах молодых почек – казалось, старая Москва, улыбается нам этим рассветным утром.
Большой колокол умолк, но совсем близко вступили другие – мелкие, а потом всё стихло. Мы явно были у цели, только людей в такую рань не видно – спросить дорогу не у кого. Лишь кошка продолжала весело путаться под ногами. Я взяла незваную попутчицу на руки, и мы побрели дальше наугад.
Одинокое такси на обочине, словно, проснулось. Из машины выглянул лохматый парень и приветливо помахал нам рукой:
– С добрым утром, девчонки!
– С добрым утром!
– Прекрасно смотритесь!
– Спасибо! – Светик прикрыла ссадину пышной прядкой.
– Вам куда? Подвезу бесплатно!
– Да, нам здесь рядом – в церковь!
– Что? Грехи с утра замаливать, да-а-а? – хохотнул он.
Отогнав нехорошую насмешку, мы поспешили прочь, сохраняя внезапное возвышенное настроение.
Подруга замурлыкала какую-то песенку, а я широко вальсировала с кошкой по пустынной проезжей части и вдруг поймала на себе чей-то взгляд. Обернулась, увидев Лик Богородицы…
Оказалось, что за поворотом мы вышли к маленькому храму с лазоревыми куполами и золотой луковкой посередине. Среди сероватых высоток мегаполиса невероятным окном в другой неведомый мир смотрелась большая Икона в обрамлении цветных изразцов, встроенная в церковную стену. Лампадка рубинового стекла мерцала перед ней…
Мы подошли поближе и с удивлением заметили, что Образ Божией Матери запечатлён с тремя руками, а надпись гласит: «Чудотворная Икона Богородицы – Троеручницы». В тишине позади нас зашуршало – это подошла сухонькая маленькая старушечка в старомодном плаще и перчатках-митенках с открытыми пальцами.
– Я такую в кино видела, – усмехнулась Светик себе под нос.
– Девочки, у вас всё хорошо?
– Спасибо… – пролепетали мы одна за другой. – Всё хорошо. А как называется этот храм?
Старушка тёплым взглядом оценила нашу любознательность.
– Церковь Успения Богородицы в Гончарах. Слобода здесь была подмосковная. Гончары жили. – Кошка, спрыгнув на мостовую, повертелась у ног рассказчицы, да так и уселась ей прямо на левый ботинок. – С семнадцатого века тут службы идут: ни пожары этот храм не задели, ни бомбы, ни атеисты.
– Как интересно!
– Да. Сильна Заступница! – бабушка перевела взгляд на Икону и трижды перекрестилась с поклоном. – Главная Святыня храма.
– А почему у Богородицы изображено три руки? Какая-то легенда с этим связана?
– Это не легенда. Это – Вера.
– И вы часто сюда приходите?
– Часто – вот уже десять лет, как я церковный староста. Меня зовут Анна Карповна. Будем знакомы.
– Очень приятно. А мы Света и Лара. У нас город молодой, комсомольская стройка, церквей там нет. А я бы хотела поставить свечку. Но не знаю церковных правил, – вдруг сформулировала подруга нашу цель.
– Главное правило: любить ближнего… – улыбнулась в ответ Анна Карповна. – Ну, пойдёмте-ка со мной, девочки! Начнём с чистого лица.
Мы зашли в маленький домик за церковной оградой. Скрывая неловкость, я пояснила, что яркий грим у нас потому, что мы ещё не спали после ответственного выступления.
– На сцене Кремлёвского Дворца съездов, – добавила со значением подруга.
– Артистки, значит?
– Не совсем. Мы – танцовщицы.
– Ещё лучше!
– Вас это шокирует?
– Меня трудно шокировать, барышни. Ведь я почти ровесница века и всякое повидала.
Весь её облик классическим лицом и неунывающими морщинками выдавал невероятную красавицу прошлого. Анна Карповна сняла с себя несколько шпилек и ловко заколола Светику взбитые волосы, а затем, принялась за меня. В церковном домике нашлось всё необходимое для снятия грима. Попутно нам рассказали уникальный рецепт мытья волос ржаным хлебом… Бабушка размышляла вслух о том, что светлые мысли возможны и в растрёпанной голове, равно, как и наоборот.
– Кстати, если нет под рукой лака для волос, то можно сахаром начёс делать, знаете? Сиропом.
Показалось, что Анна Карповна не посмеётся над тем, что мне пришло в голову принять сегодня обряд Крещения, потому что дома, в Железногорске, это будет сделать невозможно, просто негде.
Так и получилось, что мы втроём вошли в двери маленького храма с цветочными витражами.
– Пожалуйста, приобретите крестики и платочки, – поджав губы, произнесла тихая свечница, критично оглядев с ног до головы новых прихожанок: одна в мини-юбке, другая – в джинсиках.
Ароматы тающего воска окутывали мягким тёплом. Повязав простые белые косынки, каждая из нас растворилась в новой атмосфере под сводами малолюдного храма. Моему слуху были совсем непонятны протяжные песнопения и слова, кроме некоторых фраз, знакомых по урокам истории и литературы. Но среди молитвы я чувствовала, как во мне просыпался забытый русский дух: вспоминались бабушки, дедушки и те далёкие родичи, про которых я совсем ничего не знаю, кроме того, что фамилии нашего рода простые, деревенские – Евсиковы и Петровы, Фурсовы и Калинины…
Наверняка все они истово крестили лбы при взгляде на Святые Иконы. И мне хотелось быть с ними заодно. Конечно, если бы отец меня здесь увидел, то рассердился бы, ведь он, как поклонник научного прогресса, был убеждённый атеист. Только мама каждую весну сообщала мне на ушко, что наступила Пасха и Христос Воскресе! Вместе с ней я почитала это таинственное событие, отвечая: «Воистину Воскресе!».
Когда редкие прихожане стали расходиться, седой священник с мохнатыми бровями подошёл к человеку в строгом костюме, что стоял неподалёку от нас. Поговорил с ним недолго. Затем обратил внимание и на меня:
– Вы тоже на Крещение?
Казалось, что ярче всколыхнулись огни лампадок и свечей. Я согласно закивала и время остановилось...
– «Да воскреснет Бог! И расточатся врази Его! И да бежат от лица Его, ненавидящии Его!..».
Так Москва стала мне крёстной матерью.
Глава 10
Гибель розы
«Жемчужина КМА» возвращалась в Железногорск ночью. Все друзья-товарищи мирно спали в креслах новенького «Икаруса». Мне же не спалось. Достала листочек, который получила от Анны Карповны. Она распечатывала молитвы дома под копирку на дореволюционной пишущей машинке с буквой «ять». Читая в автобусе под малюсенькой лампочкой машинописный текст, я с удивлением обнаружила, что слова на церковнославянском языке мне запомнить гораздо труднее, чем текст на английском!..
Подумав, что комсомольский значок на школьной форме и шнурок на шее от крестика вместе не сочетаются, я сняла крестик и спрятала его в карман, а листочек с молитвой – подальше, в сумку... Достала читать географию, но мысли снова унесли меня в Москву. Я вспоминала, когда побывала там с отцом впервые. Несмотря на протесты мамы, он взял меня с собой в командировку под самый конец четверти.
– Что ты хочешь, дочка, в Москве посмотреть?
– Самую знаменитую балерину.
– Хм-м… А кто – самая знаменитая?
– Ну, ты же знаешь. Народная артистка Советского Союза – Майя Михайловна Плисецкая.
– И где?
– Папочка, ну ты что?.. Конечно, в Большом театре!
Отец днём занимался делами, оставляя меня в Третьяковской галерее, где я долго могла бродить, попадая в сказки Васнецова или туманные дебри Врубеля. Помню, однажды заглянула в тихий зал древнерусской живописи и увидела другой мир, ясный мир забытого города Китежа… Глядя на Рублёвскую Троицу, рука сама собой потянулась ко лбу, и я помню, как обернулась от неловкости: не заметил ли кто, что пионерка перекрестилась на Икону? Но зал был пуст. И только древние Лики повели со мной безмолвный разговор, смысл которого постичь было невозможно.
В Москве мы с отцом остановились у наших родственников по папиной линии. Наш брянский род разметало по всей стране ещё в тридцатые годы. Дядя Андрей и тётя Юля жили в двух шагах от метро «Щёлковская». Они восстанавливали архитектуру города после войны, так и остались москвичами. Завершая мой первый вояж в столицу, папа за ужином похвастался, что достал билеты в Большой театр, но родственники недоверчиво улыбнулась этой новости.
– Не может быть! – дядя Андрей вскинул седые брови. – Туда простому смертному не попасть. Вдруг тебя обманули? Прохиндеев, да перекупщиков здесь пруд пруди!
Папа с добродушием волшебника показал билеты.
– Смотрите сами, что написано: «Отчётный концерт артистов балета ГАБТ трудящимся Москвы». А мы – кто? Мы – трудящиеся.
– Ну, ты – молодец! – затормошил папу по шее дядя Андрей.
Он приходился отцу настоящим дядей, а мне двоюродным дедушкой, но я всю жизнь величала московских родственников «дядя и тётя» и безраздельно пользовалась их хлебосольством и гостеприимством, наезжая в студенчестве погостить, а бывало, что и с подружкой.
Как удался папе тот наш «культпоход» в Большой театр, до сих пор не знаю, но он собирался на балет, как заправский театрал, помню, что прифрантился польским полосатым галстуком с блестящим зажимом. Его открытое лицо с большими голубыми глазами располагало к себе многих, для меня же он всегда был красив, несмотря на кругленькую фигуру, лысину и травмированную переносицу с маленьким шрамом.
И вот, по мановению руки моего доброго волшебника, каким представлялся отец, вечером, в танцевальных миниатюрах на сцене Большого театра я увидела тех, чьи фотографии вырезала из газет и собирала в коробку с колокольчиками: Надежда Павлова, Наталья Бессмертнова, Екатерина Максимова… Они отличались друг от друга, как прекрасные цветы – нежный подснежник, благородная лилия, трепетный красный мак. Вышла Майя Плисецкая! Роза. Сюжет балетного номера «Гибель розы» был величественно прост: человек сорвал розу, чтобы насладиться её ароматом. И она погибала у нас на глазах. А я следила, как руки-лепестки у балерины то красовались и трепетали, то волновались и увядали, облетая медленно и плавно, словно прощаясь с белым светом.
Отец смотрел на сцену, будто читал серьёзную книгу, а потом философски заметил:
– Вот такой цветок-лепесток… Как солдатик. Да, дочь?
– Почему, как солдатик?
– Спокойно встречает смерть.
Так они поняли друг друга – французский балетмейстер и английский поэт, знаменитая балерина и мой папа. «Гибель розы» по мотивам стихотворения Блейка в исполнении Плисецкой и Брийанса... Одно из самых ярких впечатлений детства.
Глава 11
Крестик для атеиста
Под утро ансамбль вернулся в Железногорск. Участники выходили на своих остановках с чувством внутреннего триумфа, и когда я выбиралась на выход по узкому проходу «Икаруса», Погодин задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Ой, Лара, держись! Не могу сказать…». К чему это он? Наверное, пора рассказать родителям о том, что ансамбль готовится на гастроли в Венгрию, и в этом году я поступать никуда не буду. Останусь танцевать в ансамбле! Впереди заграничная поездка и мы – самые младшие уже фотографировались для буклетов и афиш. Как там «Чардаш»? Та-а-та-та…
Дверь квартиры я открывала своим ключом:
– А вот и я! Кто дома?
Потянуло непривычным запахом каких-то лекарств.
– Вот она, явилась не запылилась, папина дочка. – как-то зловеще прозвучал в нашем доме чей-то чужой голос. – Всю жизнь делает, что хочет. Ты разбаловал, а теперь мне расхлёбывай…
Непонятно, кто это говорит? Нахлынуло едкое чувство неотвратимости нечаянного горя. Бросив сумку, я кинулась в комнату. Мама, повязанная чёрным платком, так и не повернула головы из глубокого кресла. От нахлынувшей тревоги я застыла в дверях. Что с мамой? Неужели это она? А почему приехал брат? Вот он подходит, не глядя мне в глаза.
– А где папа?
– Вот так всегда: первым делом к нему, а к матери даже не подойдёт… – горько усмехнулся голос из кресла.
– Проходи, сестрёнка, – произнёс Толик. – Тебе уже сообщили?
Я так и застыла в ступоре.
– Что сообщили?
Похватав воздух сухими губами, он продолжил:
– У нас несчастье, Лара. Только обойдись без истерик, пожалуйста.
– А где папа?
Старший брат, похожий на него как две капли воды, поднял глаза, полные дрожащих слёз:
– Отец умер. Похороны завтра…
Метнувшись в спальню, я увидела на кровати чёрный костюм отца и его белую рубашку, сложенную в прозрачный пакет, изнутри которого просвечивалась записка яркими фиолетовыми чернилами: «Бутов Николай Иванович». На полу стоят папины начищенные ботинки. И всё…
– А где папа?
– В морге. – глухо ответил за спиной Толик.
Резко вскрикнула заполошным голосом мама:
– Ты подойдёшь к матери или нет, негодница такая?!
От неожиданности я вздрогнула, и в первую секунду показалось, что, наверное, вот так сходят с ума, только почему это со мной происходит? Я что, схожу с ума?.. Она прежде так никогда не разговаривала.
– Держись, Лара! Мама на тебе остаётся, а мне уезжать через три дня… Срочная работа.
Мама продолжала бормотать:
– Всё ей разрешал, разбаловал – и вот – выросла, неблагодарная… Подойти к матери не хочет.
Что это я слышу? Что же это будет?.. Ко мне беззвучно подошёл Толик и подал какие-то капли. В детстве ему, старшему брату, частенько доставалось за меня от родителей. И сейчас я его не слушалась – оттолкнула лекарство и плюхнулась на пол, оглушённая тяжестью событий. Брат горестно вздохнул и уселся на корточки рядом со мной. Вокруг пахло валерьянкой. По всей квартире расставлены какие-то склянки. Он гладил по голове, как бывало в детстве:
– Ты сильная, ты справишься. Мама слабее. Держись, Лара. У неё это временно, наверное. Может быть, это от лекарств.
Но у меня не было ни слёз, ни истерик. И мыслей не было. Только ощущение нереальности происходящего, в которой звучит чужой голос:
– Никакой жалости к матери у тебя нету. Всё танцульки на уме… Наплевать на нас…– продолжала издали травить меня моя милая бедная мамочка.
Толик посмотрел на часы и начал аккуратно складывать папин чёрный костюм, роняя на него крупные слёзы.
– Надо отнести сегодня до десяти.
– Всю жизнь отец меня мучил, всю жизнь мне испортил. И вы, дети, о матери и думать забыли.
– Толик, а туда разве галстук нужен?
– Я не представляю папу без галстука…– промолвил брат.
Я мимоходом поцеловала маму и выскочила на улицу.
Всего через три дома от нас начинался лесок, и я бежала среди деревьев по знакомым тропинкам до тех пор, пока не споткнулась, уткнувшись носом в сырой мох… Заметив, что залезла в глиняную размазню по самую щиколотку, я села на сухой пятачок перевести дух. Неясные мысли наскакивали одна на другую, но слёз не было – внутри бушевали злость и обида! На маму за несправедливые упрёки, на брата за скорый отъезд, на Погодина, что не сообщил про страшную телеграмму, на себя за то, что не успела к живому…
В тяжёлых размышлениях прошло много времени, я не заметила, что уже высоко поднялось солнце и проглядывало в берёзовых ветвях. Лес жил и дышал, радуясь новому дню. А моё беззаботное детство ушло навсегда.
– Не считай, что отдаёшь… – это тихонько сказал мне на ухо большой шмель. Я подняла голову, а маленький философ больше ничего не посоветовал, он только жужжал, покружил вокруг носа и отлетел в сторону.
Что я знала об отце, занимаясь только собой? Знала, что он многим помогал, а сам отказался от дачи, от новой квартиры улучшенной планировки. Мама тихонько печалилась об этой его «непрактичности», но папа всегда был так заботлив к нам, что я нисколько не винила отца за маленький недостаток... Вспоминался ещё один недавний разговор с мамой на кухне:
– Лара, нашего папку чуть из партии не исключили.
– За что это?! – наверное, я впервые поинтересовалась проблемами отца.
– Да ни за что... За модернизацию организации труда по капитализму. Всё хочет, как лучше для производства. Тут у любого забарахлит сердце, а ведь он почти не болел. Если только простудное... – переживала мама и сама глотала валерьянку. – Всё борется за справедливость и мешает начальству – Рыцарь Советского образа. Сколько нервов отцу потрепали!
Видимо, какого-то ответного удара не выдержало отзывчивое сердце нашего Рыцаря. С дерева на мою голову посыпался мусор. Оказалось, наверху вовсю работал дятел! В его стуке послышалось: «Ла-ра! Де-лай де-ло!». Выбирая мелкую труху из волос, я поднялась и оглянулась. Меж дубков сероватой полоской сверкало озеро. Далеко, значит, я убежала! Золотистая бабочка уселась на руку и зашевелила усиками. Что она хочет сказать? В памяти возникли слова, только вчера слышанные у «Заступницы-Троеручницы»: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...».
Когда до моего сознания стал доходить смысл каждого слова, поплыли тихие слёзы: со смертью человек не уходит в небытие, он уходит в жизнь вечную... С этим знанием мир никогда не рухнет, он изменится на переходе в другую жизнь.
Лес дышал свежим ветром, вокруг пахло оттаявшей землёй, а среди прошлогодней листвы выглядывали лиловые головки первоцветов – медуницы и фиалки. Найду ли подснежники? Наверное, отцвели, если только по овражкам поискать, на краю последних сугробов...
Во время церемонии прощания с отцом вместе с хрупкими синими цветами я положила отцу в гроб и свой нательный крестик на шнурке. Он был убеждённый атеист, но крещён в детстве и Бог милосерден.
А во дворе в дымке первой зелени графически чётко выделялись силуэты деревьев. Как подросла липовая аллея! И, если не знать про их крепкие корни, может показаться, что липы держатся за воздух ветвями.