Кристина ДЕНИСЕНКО 
Кристина ДЕНИСЕНКО
Я НЕ СОКРОЮ ОТ НЕБЕС ПУСТЫННЫХ УЛИЦ…
МЕЖДУ НАМИ – ВСЕГО ЛИШЬ АВТОБУС
Между нами-то – всего ничего – ночь и память.
Огурцам вяжет шляпки из шёлковых солнц – лето,
Пролетают года словно птицы, и бог лишь знает,
Как не терпится мне тебя снова встретить.
Будь то снежная мгла за окном, будь то в лужах осень,
А лавандовым морем по стенам танцуют тени,
Крымский сон меня в бухту нетронутых скал уносит.
Величавые сосны встают у моей постели…
Ветер гладит немым облакам то бока, то спины,
А на чёрной смородине сладкие зреют бусы.
Между нами – всего лишь автобус, и в волнах синих
Я забудусь.
* * *
А деревья зелены и прекрасны.
Что ни лето, с восторженной дрожью воздух
обнимает за локти, и звуки вязнут
в зеркалах на закат,
в отражаемом свете,
в огне поцелуев поздних
и бесстыдных… А помнишь, иную нежность?
Недо-грех, недо-святость,
мурашки по гладкой коже?
Эпилог нашей повести временем не отложен.
Ты моё сердцебиение.
Я твоя аритмия.
Быть деревом явно проще…
Когда дроны штурмуют трассы,
содрогаются ли тополя и клёны?
И ладони возводят какой мадонне,
чтобы завтра всё так же смотреть на нас?
* * *
Шаганэ вдохновляла Есенина на стихи…
Соловья вдохновляет на песни уральский лес.
Здесь пятнистый олень топчет клеверный малахит,
И ясколка нетронутым снегом сверкает здесь,
Где Шарташ расцелован вечерней зарёй в уста,
И вогульское зеркало свет обращает в ночь.
Я песчинка в больших городах, ну а здесь – гора
И московское время бессточной водой течёт.
Вдох на паузе. Пазлами рельсы, трамвайный мост…
На холодном наречии кедрам поют ветра
Про чугунолитейные земли и стук колёс,
Про плотины и камни, оленьи ручьи, рога…
В чашах жёлтых купальниц растаял медовый звон.
В буйстве эха волна оттеняет мотив тоски.
Здесь, где сотканный богом Шарташ о твою ладонь
Ударяется вечностью… Грустное отпусти.
МАСЛОМ
Берег далёкий, прибой на закате маслом…
Дрогнула кисть. ПВО поражает рой чёрных птиц.
Небо дрожит на воде, как живое. Гаснет
солнечный луч на мольберте. Луна не спешит всходить.
Вечер. Ты – лес, я – тропинка, что вьётся в горы.
Пахнущий мятой и свежестью скошенных трав туман
сходит с холста, и реальность этюду вторит –
всё хорошо. Только дроны летать зачастили к нам.
Сосны в цвету. Колыбель в тихой бухте Крыма.
На лепестках золотистой купальницы – алый свет.
Ты – водопад, я – скала. ПВО незримо
рушит покой и въедается эхом в пласты камней.
Ты – мой волнительный сон, мой хрустальный воздух.
Время застелет лаванду на поле густой зарёй,
и дорисует бессмертный художник звёзды,
чаек над гаванью, мирное небо и нас с тобой.
СВЕРЧОК
Вновь сверчок соревнуется с чёрными птицами.
Кто кого превзойдёт в полнолуние над мостовой.
Клён, остывший от зноя июльского, ижицей
то ли миру созвучен – то ли смирился с войной.
Прострекочет сверчок на античном – балладами.
Ночь из амфоры выплеснет марево в звёздную синь,
и на окнах то вздрогнет герань, то усталая
от внимания пагубных птиц твой очаг заслонит.
Пролетят мотокроссом железные коршуны.
Смерть роняя из лап, сотворённых людьми для атак.
А сверчки на подмостках полыни некошеной,
как ни в чем не бывало продолжат всю ночь стрекотать.
АЛОЭ
Время расстелет и осень по минному полю,
Время расстелет и волны тоскливого гомона птиц
По чердакам, по распахнутым окнам, где молят
Стебли сухого алоэ вернуться домой и полить.
Слышу, как звёзды роняют хрустальные слёзы
В пепел былых городов, деревень, в непроглядный туман,
Боль фронтовая – лунной сонатой Бетховена
Сквозь километры поломанных судеб идёт по пятам.
Миг – промежуток от мира до горького вздоха,
Калейдоскоп из осколков меняет на веру тоску.
И обнимает невидимой тенью Родина,
Та чьё бездонное небо я в сердце своём несу.
КУВШИН
Приглядись к облакам над черешнями в поздний час,
И к сараю со спящими курами, к старой иве.
Шоколадные крошки на сжатых губах горчат,
Оттого что вокруг недостаточно места миру.
Дремлет сад, убаюканный эхом глухой стрельбы,
Снова падает раненый дрон над приморской трассой…
Молоком из кувшина войну бы с Отчизны смыть.
Где найти бы кувшин, чтобы каждый от страха спасся.
Небо чёрной глазурью – растопленный шоколад.
В нём дроблённым орехом рассыпаны богом звёзды,
И туманы над чайной рекой чистотой дрожат...
Доживём до рассвета! А там и бояться поздно.
Я – ИСПОВЕДЬ
Я не сокрою от небес пустынных улиц.
Во мне кругами на воде
мечты замкнулись.
Я – лето,
что истлело на ладонях сентября.
Здесь окна на разбитых стенах
светом не горят.
Я – бывший город солнца,
а теперь – печали.
В развалинах собаки перестали
скулить от голода и выть от жажды,
и ветер стих изменчивым,
стих страждущим.
Дождь – я слышу в каждой капле
детский голос.
Неузнаваемый.
Я стар, и память стёрлась.
Положит осень ордена на жалкий камень.
И это всё…
Я исповедь.
Мне нечего прибавить.
Я некрасивый.
Я – разрушенный.
Безмолвный.
Молчанием потусторонний мир наполнен,
а здесь я осени клянусь, что я живучий,
и не война нависла надо мной, а тучи.
СИРЕНЫ
Мокрый песок озарило рассветом. Иду
по нетронутой глади вдаль,
где гамак между пальм,
убаюканный блюзом,
кивает морским волнам,
где фламинго,
танцуя в пионовых платьях,
застыли в неловком па,
посмотреть то ли в душу мою,
то ли в небо
над морем синим.
Ты идёшь мне навстречу
из сна, где солдат из рогатки сбивает дрон,
где луна уже тает, а небо
над крышами улиц – в дыму густом….
Лунных нимф хоровод
расступился в лучах
по ресницам скользящих зорь.
До сирены в своём настоящем
побудь со мной –
неотразимым.
В абрикосовой мгле
тишина настоялась на свете
погасших звёзд.
Две печальных колибри
в тени амарантовой тучи –
как мы с тобой.
Шаг – и я бы успела
коснуться ладони твоей
и припасть к плечу…
Но опять сирены.
РЯБИНОВЫЙ БЕРЕГ
У правды – лиц, как листьев на рябине в осень.
Всё меньше с мёрзлым воздухом на раненой земле.
И кажется, спасти и сохранить не просят
Ни бога, ни зенитный комплекс – только пожалеть
Разбитый дом, без окон, без дверей, без рода;
Кривую улицу, где детство вишней отцвело;
Деревню с птицами на синем небосводе;
Поля цветов в ещё жилых районах СВО.
Рассветы не сулят проснуться бездыханным.
В округе пилигримом заблудилась тишина.
Мираж рисует стены силуэтам зданий
И листья неживой рябине – у подобия окна.
Ты веришь солнцу. Солнце – ни во что не верит.
Ни картам, ни границам, ни мучению людей…
И так же, как и твой, – потусторонний берег
Горит рябинами, и от того ещё больней.
СВЯТОЕ ПРЕЖДЕ
Дыши со мной доверием и чистым светом,
Некошеной пшеницей и надеждами дыши,
В святое Прежде деревенские дома одеты,
И головы склоняют золотые камыши
На берегу, где осень ловит с кладки солнце,
Где в уцелевших гнёздах птицы стелют мох,
А ветер над рекой то плачет, то смеётся,
Контуженный нахлынувшей взрывной волной.
Дыши со мной под тенью самой старой ели
Прохладой и спасением ни тела, так души.
Дыши со мной зарёй и горьким предвкушением
Застывшей у колодца в небо жалкой тишины.
Дыши вне города, вне страха, вне руин, вне боли.
Животворящий свет струится над полями трав.
Природа оживёт. Природа зла не помнит…
Дыши! Господь велел тебе не плакать, а дышать.
ПОЛИВАТЬ МЁРТВЫЕ ЦВЕТЫ
Встал за стогом стог.
Осень. Храм. Туман.
Журавли на юг…
Отче, не сбылось то, о чём мечтал
и молился вслух
трепетной весной у вишнёвых ран
в дедовом саду,
где колодец звёзд полон по ночам,
светом – поутру.
Отче, здесь война, или я дурак –
стало страшно жить.
Колокольный звон – по ветру набат,
тошнотворный крик.
Город за селом застилает дым –
дроны бьют дома.
Отче, отчего вся страна горит?
Красная кайма…
Опустись с небес, сходим к роднику –
наберём воды...
Будем поливать чёрную листву,
мёртвые цветы.
Сядем на пенёк, а над нами – синь
васильковых астр
обожжёт снаряд… Как тебя просить
нас спасти,
не знаю.
ПОЛЕ
За ручьём, за незримой межою – иней, за инеем поле.
Разноцветие трав пролежавшим до ясного мая минам
тихо шепчет на грустном наречии о материнской боли,
только вслушайся. Маки роняют на землю слезу невинно,
и заря обжигает их влажные щёки огнём холодным.
За ручей не пройти. Не пускает вода, облака и птицы.
Степь седа ковылём, полыньёй... А была ли она зелёной?
Я забыла, как в детстве бежала туда, где заря струится,
за хрустальной, как брошь, стрекозой босиком по коврам плетёным.
И неведом был страх, ни свинцовые тучи… Светло и чисто.
А теперь ни тропы, ни стрекоз… Будто пепел над полем иней.
Не такое, как в сказках, – хлебнуло широким окопом горя.
Журавли пролетают над ним высоко, и тоской дождливой
разливается небо, и я родником разливаюсь чёрным,
и стою между полем и Господом прифронтовою ивой.