Владимир ФИАЛКОВСКИЙ 
Владимир ФИАЛКОВСКИЙ
АПОСТОЛЬСКИЙ ЭКСПРЕСС
Рассказы
ПОСЛЕДНИЕ СТУПЕНИ СЕРДЦА
Если вы знаете, что человек мертв,
воздух в покинутом им помещении
противится каждому вашему движению,
даже мешает дышать.
Рэй Брэдбери, «Смерть – дело одинокое»
Я опоздал на работу и нетерпеливо переминался, словно маялся по нужде, возле обоих лифтов бизнес-центра. В отчаянии мой кулак дубасил по кнопкам вызова, но кабины не спешили на зов скорби. Я и не заметил, как рядом нарисовался, фигурой похожий на медведя, Игорь Ерофеев из смежного подразделения по продажам механических приводов. Мы давно знали друг друга, часто пересекаясь в общих проектах для металлургов и машиностроителей. Поздоровались, я пожаловался на идиотов, бесцельно (мне-то нужнее!) разъезжающих по этажам. Игорь вяло кивнул.
Уже внутри грузоподъемной машины я обратил внимание, что товарищ как-то странно дышит. Из груди его вырывались с равными промежутками похожие на приступ икоты отрывистые вдохи. Его речь прерывалась этими полувсхлипами, а взгляд блуждал по хромированным поверхностям, в которых он, высокий плотный мужик, как будто съежился под невидимым гнетом. Руки и тело его обуяла дрожь. Как любой русский богатырь, Игорь был охоч до выпивки, и я было подумал, что он с похмелья, хотя мой чувствительный нос не уловил характерного амбре. Впрочем, ситуации и причины у всех бывают разные. Я проявил деликатность и не стал пытать коллегу глупыми расспросами. Пожелав хорошего дня, вышел на шестом этаже. Отдел механики располагался на седьмом.
Приятно утомленные сытным обедом, мы убивали вторую половину дня напряженной работой. Серые поверхности столов мягко орошало медовым дождем лучей сентябрьское солнце. С набережной Мойки сквозь приоткрытое окно доносился гул прогулочных катеров и приятно шелестел невидимыми кронами мегаполис. Витька, сидевший рядом, слушал в огромных, как у пилота истребителя, наушниках очередную проповедь по автоматизации промышленных предприятий. По его закрытым глазам и разинутому рту я знал, что он давно видит десятый сон. Вечно занятая ассистентка директора по продажам искала одежду и домашнее барахло в интернете. Бухгалтерия тоскливо выставляла счета ненавистным клиентам, а Петя, наш технический эксперт, который был не в состоянии превратить мысль в текстовый формат, меланхолично бубнил в трубку телефона заклинания, порой доводя оппонента бессмысленной терминологией до истерики.
День из жизни обычной компании понемногу угасал. Офисное пространство неутомимо созидало груды смятых одноразовых стаканов в мусорных корзинах и жалобы на вселенскую усталость. Оставалось три часа до свободы от корпоративного рабства, когда в наше спокойное царство продаж влетела Инга, начальник отдела кадров:
– Там, между этажами, – она, как испуганная курица, махала руками позади себя, – нашего Игоря реанимируют уже минут двадцать!
– Что случилось-то?! – хором проорали мы, вскочив с насестов.
– Плохо стало, отпросился у шефа домой, чтобы отлежаться до завтра, дошел до дверей и упал, – рапортовала Инга, продолжая дирижировать в воздухе. – Вызвали скорую. Носилки в лифт не влезают, стали спускать по лестнице: сердце остановилось, пытаются завести. Инфаркт!
От услышанного нашим теткам стало дурно. Петя остолбенел, держа телефонную трубку перед собой, словно крест. Витёк внезапно проснулся, я же упал в кресло, обмяк, поплыл. Человек, с которым я утром разговаривал, сейчас лежал в десяти метрах на лестничной площадке, беспомощный и недвижимый, а над его телом колдовали медики.
Накатили воспоминания, связанные с Игорем, будто там, в корпоративных игрищах, командировках и переговорах, затаилось спасительное средство. Нужно только вспомнить, забрать и вручить фельдшерам за стеной. Пока я тщетно рылся в памяти, в надутой до отказа, словно футбольный мяч перед матчем, тишине все мысленно сплотились вокруг товарища по оружию. Так молчат перед кроватью безнадежно больного или в церкви перед гробом. Даже у Сан Саныча, старшего менеджера, которого ненавидели за грубость и подлость, тряслись руки.
Надежда, что бы ни говорили, неистребима. Даже самый законченный фаталист в свалившемся в штопор самолете верит в чудо до последнего. Мы и на миг не смели представить худшее. Оно не могло случиться в центре Санкт-Петербурга, в двадцать первом веке посреди мирного, на редкость теплого осеннего дня.
Послышались стучащие по плитке каблуки Инги. Мы напряглись в ожидании.
– Коллеги! – воззвала она, переводя дух. – Сердце завели! Нужны четыре крепких добровольца, чтобы отнести Игоря к машине, а медики продолжат манипуляции на ходу.
Все мужчины отдела ринулись к лестнице. С пролета мы увидели склонившиеся над Игорем две спины в синей униформе. Один из медиков обернулся к Инге, покачал головой и что-то негромко произнес. Сердце снова остановилось, наша помощь пока не требовалась. Вернулись на исходную.
Я сидел, уткнувшись невидящим взглядом в монитор, где траурно-черными полосами ежеминутно выстреливали заголовки непрочитанных писем. Сознание обратилось в слух. Казалось, я слышу, как на лестнице копошатся настойчивые последователи Гиппократа, пытаясь сотворить волшебство. Мне вдруг почудилось, что сквозь утомленные вздохи мешка для вентиляции легких и хруст пальцев возле грудной клетки я ощутил равномерный ритмичный гул. Завели! Они сделали это. Хвала небесам и всему необъяснимому, что влияет на жизнь человеческую! Я радостно оглядывался на коллег и мне хотелось закричать: «Вы тоже слышите эти пульсации?».
– Умер! – упавшим голосом тихо объявила Инга, появления которой в этот раз никто не заметил.
Тетки вскрикнули, кто-то уронил дырокол. Не сразу дошел до меня смысл фразы, словно её везли пассажирским поездом из Владивостока. Внутри зашипело угрюмое отчаяние. Копье безысходной горечи пронзило солнечное сплетение, перехватило дыхание, словно кто-то бросил горсть боли в горло. Накатывали слезы, чтобы скрыть их, отвернулся к окну.
Врачи долго боролись за Игоря, но смерть победила. Он прожил шесть часов с момента нашей встречи в лифте. Тогда я погрешил на трезвого человека и мог бы вызвать скорую. Но сослагательное наклонение еще никого не спасало.
Оглушенные, сидели мы, ощущая гнетущее давление стен, которые поглотили человеческую душу. Рабочий день скончался внезапно: не сговариваясь и не прощаясь, мы хлынули из офиса.
С озлобленным упорством пьяного шагал я к метро. С набережной Мойки свернул на Невский проспект. С изумлением, словно впервые здесь очутился, озирался я по сторонам, всматривался в лица, и внезапно осознал: всё вокруг шло своим чередом, и мир за сегодняшний день ничуть не изменился, ничего экстраординарного не произошло. За скромным исключением. В нем больше не было Игоря.
АПОСТОЛЬСКИЙ ЭКСПРЕСС
В самом глубоком сне не всё утрачивается!
…Даже в могиле не всё утрачивается!
Иначе нет бессмертия для человека.
Пробуждаясь от самого глубокого сна,
мы порываем тонкую как паутина ткань...
И секунду спустя… мы уже не помним того,
что нам снилось.
Эдгар По, «Колодец и маятник»
Черт меня занес в родной городишко! По петербургским меркам – глухомань страшная. Ностальгии захотелось дураку старому, ругал я себя, пока такси несло меня по дороге смерти (так называют трассу Петербург-Мурманск за частые смертельные аварии) в соседний городок, которому бог дал железную дорогу.
Несколько дней, как в беспамятстве, бродил я по унылым улицам и не узнавал их. От домов, площадей и монументов отчаянно веяло захолустьем. Почти сорок лет назад покинул я отчий край, и с тех пор ничего здесь не изменилось. Все, что в детстве и юности представлялось монументальным, на деле оказалось мелкокалиберным и ничтожным. Даже лось, городской символ, которому местные весельчаки каждую весну к известному празднику красили причиндалы в паху, напоминал приземистую таксу, только с рогами. Гранитный вождь в центре, где когда-то в майский день отстоял я в белой рубашке и красном галстуке целых пять минут с задранной ко лбу рукой, тоже, казалось, одряхлел и усох.
Мой бывший дом возле загаженного стоками и ненужным хламом озера напоминал павшую цитадель. Снаряды и пули времени не пощадили его, а в паутинах глубоких трещин обитали голуби. Окно квартиры на четвертом этаже, где в одиннадцати квадратных метрах некогда проживали мы втроем, было заколочено фанерой. Подняться по лестнице к заветной двери не хватило духу, да и суставы давно поизносились.
Родную школу, представлявшую собой метиса двух эпох: сталинского неоклассицизма и советского неоколониализма, я обошел дважды. Этому месту я был особенно благодарен. Здесь я обрел товарищей из своей среды и научился не замечать сочувственно-презрительные взгляды мальчиков из интеллигентных инженерских семей и подрастающих, наливающихся волнующей женственностью, одноклассниц. Мой неказистый облик в вечной школьной форме (имелся еще вариант с обносками от сына более удачливой подруги матери) вопил о нищете, к которой никто не хотел прикоснуться, чтоб не заразиться. На моем челе горела печать неудачника, и даже учительница химии однажды с мудрой прозорливостью заявила при всем классе, что мой удел – профессионально-техническое училище. Надо признать, она не ошиблась.
Учиться после сильной школы в доме ремесел, где нашли приют неспособные к восприятию высших материй, было чрезвычайно легко и приятно. Здесь все были как я: дети рабочих, которых готовили на смену родителям к печам плавильных цехов и дымящимся гладям электролизных ванн. Нас объединяла сопричастность к братству, презирающему вузовское отребье. Мы носили одинаковые бесплатные пальто из светло-серого полиэстера и поглощали за счет государства столовские яства в обед. Никто даже не помышлял поступать в университеты, считая это пустым мирским занятием. Мы жаждали настоящих трудовых подвигов, и жизнь готовила нас к ним.
Мне раньше казалось, что я люблю свой город. Место, где мне в семь лет как раковую опухоль вырезали детство. Не знаю, может, лучше было прожить с этой болезнью подольше, но пришлось рано стать самостоятельным. Я бегал по магазинам, аптекам и присутственным местам, встречал из школы сестру, варил борщи и разные деликатесы, от которых отказывались дворовые псы. Помню даже, как дежурил ночью, под Новый год, у гастронома, чтобы утром выкупить кусок сала с жилкой мяса, который почему-то называли говядиной.
Но больше всего времени я проводил за книгами. Безотцовщину воспитывает улица или литература. Я выбрал второе. Долгие часы сиживал я в библиотеках. Копаясь в однообразной бумажной массе, смеси советских лозунгов и унылой графоманской дряни, выискивал редкие, но столь желанные алмазы захватывающих, удивительных историй. Пусть не всегда ограненные в бриллианты правды.
Много позже я понял, что в книгах собраны вселенские силы созидания и разрушения. В них – не только милосердие мира и величайшие знания, но и революции, войны, власть. Недаром неугодные фолианты публично сжигали во времена античности и в средние века, не забывали бороться с печатным словом императоры, большевики, нацисты.
За школьное сочинение по поэме «Мцыри» меня во всеуслышание похвалила Валентина Васильевна, назвав «самым тонким ценителем русского языка в классе». К чрезмерно строгой учительнице по литературе относились по-разному: либо не любили, либо ненавидели. Я же пребывал в ином агрегатном состоянии. На её уроках я был гигроскопичен, но скрывал это даже от себя, чтоб не уличили в лизоблюдстве. На «ценителя» класс отреагировал мощным хохотом: я, и правда, никогда не был худым, и всегда безрезультатно сражался с лишним весом.
Разгуливая по октябрьским улицам родных пенатов, я почувствовал, что они малы мне, жмут как старые ботинки. Я вырос из них. Невольно каждый раз хотелось пригнуться, чтобы не задеть головой низкое пасмурное небо, обрамленное наследием металлургического комбината: желтыми клубами сернистого газа, бодрящего и приятно кислого на вкус. В сотый раз спрашивая себя, зачем я здесь, ловил на себе я внимательные взгляды прохожих – провинциальная привычка, которая исчезает в большом городе, – но никого не признавал. Логично, ведь прошло несколько десятков лет, и мои сверстники, приятели и даже единственный друг постарели, изменились. Время щедро одаривает перешагнувших полувековую отметку морщинами и жировыми складками, облагораживая лица одутловатостью с синюшным оттенком как ощущения значимости и достатка.
На станции, рядом с водонапорной башней, я вышел из такси в серый туман подступающего вечера. Возвращения к истокам не случилось, резюмировал я, ожидая экспресс на потрескавшемся асфальте перрона. Вояж провалился.
Послышался знакомый гул. Мимо, замедляясь, пролетал состав. Мелькали вагоны. Я насчитал не менее пятидесяти. Еще более странным мне показался их цвет: ярко-бирюзовый. На каждом – горящие золотом надписи, похожие на арабскую вязь. Я почему-то мог разобрать буквы, но они не складывались в слова.
Мой вагон застыл передо мной. Распахнулась дверь, и вперед выступила, улыбаясь, миловидная проводница в белой форме. Это снова удивило: обычно в поездах работают уставшие от жизни дородные тетки с одинаковым утомленным взглядом.
На платформу, как воробьи на семечки, высыпали пассажиры размять ноги, покурить, купить пирожков с начинкой из прошлогоднего мяса. Вдруг среди страждущих свежего воздуха я с изумлением обнаружил знакомое лицо.
– Кирилл? Глазам не верю! Какими судьбами в Петербург? – эмоции переполняли меня, когда я обнимался с бывшим одноклассником. Судьба решила побаловать напоследок встречей с Кириллом Орловым, любимцем учителей труда, черчения и математики, всех тех, кто не признавал моего существования.
С ним мы проявляли пленки и печатали мутные фотографии в школьном фотокружке, его чаяниями я получал хорошие отметки, несмотря на десятки испорченных березовых заготовок для подсвечника (трудовик, не стесняясь, матерился, выбрасывая в брак очередное мое творение), чертежей неведомой машины времени вместо болта с гайкой в разрезе, новаторское видение теоремы параллельности Лобачевского. А сколько мы переписали кассет с музыкой, превращая монофонические мелодии в шедевры. Нам было о чем вспомнить и поговорить в поезде.
Я кратко поведал о мытарствах в городе детства, посетовал на тотальное одиночество.
– В поезде несколько наших встретил: Дениса Кобылова, Сашу Скобелева, Пашу Старухина. Может, еще кто-то едет, пробежимся по составу, – успокоил Кирилл, – не зря ты приехал, не переживай.
Я обрадованно глядел в открытое лицо с добрым, умным взглядом. Справедливость и удача все-таки существуют. Внутри, как от выпитого вина, разливалось тепло, стало хорошо.
– В вашем билете не проставлена дата, – проводница с улыбкой вернула мне документ. – Я не могу вас пустить в поезд.
Фраза девушки оглушила, словно удар ледорубом по темени. Я, со свойственной мне горячностью, попытался доказать, что это ошибка, формальность. В конце концов, деньги заплачены, это легко проверить. Обворожительная стена не поддалась, но деликатно посоветовала обратиться в кассу. Попросив Кирилла дождаться меня, я стремглав кинулся к вокзалу.
Мне повезло: возле заветного окошка торчали всего две фигуры. Древняя бабулька домогалась, и очевидно давно, у кассира какого-то возврата. Время катастрофически уходило, я переживал, что опоздаю на поезд. Бабка, наконец, разрешилась от бремени билета, и, счастливая, отошла. Настала очередь здорового мужика впереди, и я решил попроситься вперед. На мою просьбу он довольно живо откликнулся:
– Чем пахнет, хлыщ столичный? – и сунул мне в нос огромный кулачище с синими перстнями на фалангах.
От его клешни воняло желтым полосатиком и табаком. Но я зависел от его решения, поэтому смиренно, с утонченным подобострастием, произнес:
– Если не ошибаюсь, это – бессмертная классика от Давидофф, аромат под названием «Игра», – выдал я название любимого парфюма.
– Гробовой доской, тупой ты ублюдок! – прорычал здоровяк.
– Сосновой или дубовой? – кротко уточнил я и, на всякий случай, отступил назад. Мужик, громко сопя, набычился.
Поняв, что он не уступит, я рванул обратно к поезду в надежде вымолить у красавицы в белом проход на борт.
Увы, я опоздал. Поезд небесного цвета с позолотой уже медленно отползал. В одном из окон мелькнуло широкое лицо Кирилла, но, может, мне показалось. Я замер в отчаянии, словно пригвожденный копьем к земле.
– Значит, это не твой поезд, сынок, – услышал я позади фальцет знакомой бабушки.
От этой фразы в душе моей пронеслась буря, так обидно стало, что я… проснулся.
Перед тем как навсегда забыть сон, передо мной на мгновение предстали Кирилл и одноклассники, пассажиры загадочного поезда. Их не было в живых, они давно прибыли на конечную станцию.
Я слушал ровное дыхание спящей рядом женщины, и дороже неё для меня во всем свете не было никого. И внезапно я подумал, что лучший подарок судьбы для меня – это билет на поезд, на который мы сядем в один день, в одно время. Я хочу заслужить это.
Апостолы да услышат меня.
НЕСТРАХОВОЙ СЛУЧАЙ КОТА МОИСЕЯ
В бескорыстной и самоотверженной любви зверя
есть нечто покоряющее сердце всякого,
кому не раз довелось изведать вероломную дружбу
и обманчивую преданность, свойственные Человеку.
Эдгар По, «Черный кот»
– Таким образом, выплат не будет! – категоричный тон страхового менеджера лишил меня всякой надежды. – Ваш кот – ваша ответственность, и хорошо еще, что он вас не сжёг. Вам очень повезло.
Эту фразу в последнее время я слышал ото всех близких и знакомых, а теперь вот и от гнусного червяка в дешевом костюме из негнущейся ткани ржавого цвета, купленного на рыночном развале. Засунув бумажку с отказом в задний карман джинсов, спустился я, поникший, по массивному мраморному крыльцу монументального конструктивистского строения, похожего на библейский ковчег, в жгучее пекло петербургского июля.
Ноги отказывались нести до неказистого кирпичного дома по В-кой улице, прямо за панельной многоэтажной пластиной по М-му проспекту. Крайнее справа окно с фанерой вместо стекла на последнем, пятом этаже было облагорожено черной тушью копоти. Там и находилась моя квартира, напоминающая теперь, скорее, логово дикого зверя.
– Семён Вольфович, добрый день, – навстречу спускалась одна из моих учениц, длинноногая кобыла шестнадцати лет, физическое развитие которой намного опережало реальный возраст. – Мама спрашивает, не нужно ли вам чего-нибудь из посуды? И еще кое-что. Можно, пожалуйста, попросить вашего друга не блевать на лестнице, а то наша собака каждый раз макароны с мясом слизывает, и потом у нее несварение случается.
В школе, я это знал наверняка, меня за глаза звали Волкович, Волк или Волчара. Если первые два прозвища использовались либерально настроенными учениками и преподавателями, то последнее – только ярыми оппонентами или теми, кому я упорно ставил неудовлетворительные оценки.
– Во-первых, собаку надо кормить, а не морить голодом пайками по расписанию, – назидательно начал я. – Во-вторых, Вильгельмина (это странное, как трамплин, имя я всегда произносил по слогам), я устал бороться с вашими желаниями подражать англосаксам. Слова «можно» и «пожалуйста» вместе употребляют только они, а русские люди – нет. Ты телевизор смотришь?
– От телевизора у родителей давление скачет и слова нехорошие просыпаются, а у меня телефон есть, – хмыкнула девушка, пропуская меня. – Так что про посуду передать?
– Спасибо, ничего не надо, все уцелело, – соврал я, поднимаясь выше и чувствуя приближающийся знакомый запах гари.
Вам наверняка знакомо ощущение, когда уже давно покинули ресторан, а в легких еще несколько часов живет аромат жареного мяса или пиццы, которые готовят при вас на открытом огне. Шесть дней я жил с вонью от кострища, но почти не замечал этого, привык. Любой, кто пережил подобное, скажет, что находиться в квартире, где пожарные победили красного петуха, невозможно, невыносимо. Но мне жутко повезло, выгорела только кухня с коридором, и еще доблестные бойцы службы «сто двенадцать» выломали зачем-то окно, и, на всякий случай, разворотили паркет в зале.
Существовать приходилось в дальней, крохотной комнатушке. Маленький диван, журнальный стол о трех ногах и стул – вот и все мое оружие для борьбы с неожиданными обстоятельствами. На мое счастье, квартира была застрахована, но я от испуга или по глупости, решайте сами, назвал пожарным истинную причину возгорания. Эта причина сейчас терлась серым боком о мою ногу. В дверь забарабанили, я открыл, на пороге стояла она.
– Что за девица там трется? – не здороваясь, в коридор ввалилась моя бывшая жена. – Господи, какая вонища!
– Вильгельмина, – ответил я. – Ученица моя.
– Где они имена такие откапывают? – поморщилась бывшая, оглядывая закопченные стены.
– В наркотическом опьянении еще и не то на ум придет, – я закрыл дверь. – У родителей её спроси, и еще половину школы можешь опросить по этому же поводу.
В новом учебном году, в нашей школе появится первоклашка, мальчик по имени Дракон с громкой фамилией Беляшов, но я решил не нагнетать ситуацию.
– Давай без сарказма, а? – Расширенными от смеси удивления с презрением зрачками сканировала она помещение, в котором провела несколько счастливых лет.
С Алиной нас познакомил мой университетский друг, Эдик. Тот самый, что исправно оставлял на лестнице ароматные сюрпризы для собак после наших попоек. Ну, не может человек остановить рвущийся наружу обед, с кем не бывает?
Эдик и Алина работали в рекламном агентстве, и как-то раз в пасмурную пятницу они возникли на пороге, уже навеселе. Конечно, у меня было, и, естественно, мы догнались. Эдик, как ненавязчивое эфирное видение, вскоре растворился в воздухе. Алина задержалась. На три с половиной года. В мои двадцать два длинноволосая брюнетка с испорченной рождением ребенка фигурой сделала меня мужчиной. Сравнить мне было не с кем, поэтому все, что она делала, я принимал за эталон.
Вскоре ко мне переехали две женщины: Алина и её семилетняя, замкнутая накоротко, дочка. С Яной, нелюдимой и неприступной, словно средневековая крепость с наполненным желчью и ядом её матери (у разведенных «все мужики – козлы!») рвом по периметру, мы так и не нашли общий язык. Мой педагогический дар довольствовался дежурными «Здравствуйте», «Спасибо», «Что ты до неё докопался?!». Прошу прощения, последнее выражение изрыгала её мать, презирая мои тщетные попытки достучаться до ранимого, но зашитого в свинцовую оболочку, детского сердца.
Узнав о нашем намерении пожениться, Эдик впал в ярость, а потом в уныние. Встречаться перед выходными мы могли теперь только в баре (его жена тоже не терпела мужских посиделок):
– Скажи, на кой черт тебе баба с ребенком? – в сотый раз, заплетаясь на каждом слоге, кипятился он, роняя голову на грудь, верный признак, что ему уже хватит. – Это ведь как устаревшая версия устройства. Можно попользоваться, но покупать-то зачем?
Его раздражало, что именно он свел нас, и в пьяном пылу он норовил позвонить шефу с требованием немедленно уволить Алину. Но я не был готов отказаться от еженощного блаженства, мысленно променяв лучшего друга на сошедшую с античного полотна нагую богиню с многообещающим, исподлобья, лукавым взглядом орехового цвета глаз.
Шло время, мы оба работали, Яна пошла в школу, Эдик не блевал в подъезде. Но я стал замечать, что ночи, приправленные неукротимым темпераментом жены, начали меня тяготить. В начале совместной жизни мне это нравилось, будоражило застоявшуюся кровь девственника. В нехитром искусстве любви для Алины не существовало преград и барьеров. Один только человек уставал общаться с режиссером беспокойной ночи. Я даже пытался хитрить: приносил из школы пачки ученических тетрадей, привычно выковыривал в них красной ручкой бесконечные и ненужные мягкие знаки в «-ться», уничтожал лишние закорючки запятых, с надеждой ожидая щелчка выключателя в нашей с женой спальне. На цыпочках заходил я в комнату, по-пластунски подползал к подушке, стараясь не сотрясать матрас и не разбудить лихо.
Бывали, впрочем, и уместные, приятные моменты. Мне сильно досаждал нижний левый, восьмой по счету, так называемый, «зуб мудрости». Зубной хирург мастерски освободил упрямца из пут неподатливой плоти, раскроив десну зеркальным скальпелем. Белый и чумной от нарастающей температуры притащился я домой. Когда понял, что нарастающую, словно медленно наползающее на голову колесо грузовика, боль ничем не занять и не заглушить, я вызвал Алину. Жена, надо отдать ей должное, бросила работу, примчалась быстрее любого транспорта из породы «сине-красно-мигающе-ревущих». Готов с полной ответственностью заявить (прошу прощения за канцеляризм, но без этого в инструкциях по обезболиванию не обойтись), что нет лучше анестезии, чем неутомимая жена.
Появлению Моисея предшествовал забавный случай. Как обычно, вечером, я возвращался из школы. В подъезде, тихом и сумрачном, на первом этаже обратил внимание на стеклянную коробку. Сверху лежал вырванный из тетрадки лист с надписью. Крупные, запинающиеся печатные буквы, гласили: «Забирайте, кому надо». Коротко, доходчиво, понятно. В тесном террариуме что-то копошилось. Живой субстанцией оказались четыре серые мыши с мощными розовыми хвостами. Поднявшись наверх и вонзив ключ в горло замочной скважины, я распахнул ногой дверь и представил изумленным женщинам новых квартирантов.
– Вот, добрые люди оставили внизу, принимайте, – я осторожно опустил прозрачное пристанище с грызунами на пол под растерянно-изумленные взгляды домашних.
Очухавшись, жена яростно запротестовала, требуя отправить непрошенных хвостатых гостей восвояси, то есть туда, где взял.
– Может, их на помойку отнести и выбросить в контейнер как мусор? – предложил я, начиная, неожиданно для себя, закипать.
И тут меня удивила Яна. Этот каменный неприкасаемый идол вдруг исторгнул из себя несметные запасы слез (наверное, за все годы жизни накопила), утопив в них растаявшую, как останки снеговика под апрельским дождем, мать и требуя пощадить «прелестных мышек». Итак, мыши были спасены. Если честно, я не представлял, что делать с ними дальше, но, как говорят приговоренные к неизбежной казни, «утро вечера мудренее».
Мудрое утро наступило в три часа ночи под вопли Яны, ворвавшейся в наши супружеские палаты о целых пятнадцати квадратных метров. Спросонья мы долго не могли понять, в чем дело, и только вглядевшись в прозрачный монитор клетки с животными, – решено было поселить их на кухне, – стало ясно, что грызунов стало больше. Они суетились и бегали, словно чем-то растревоженные, а под их лапками дергались и пищали крошечные, почти прозрачные, розовые пельмени. Оказалось, что одна из мышей была беременной самкой, и в эту ночь она благополучно разродилась пятью малышами. Алина, в истерике, заявила, что не потерпит в доме (моем, кстати) «рассадник мерзких тварей», Яна ударила в ответ бронебойными воплями в виде нелепых детских обещаний, что будет за ними ухаживать. И тут я понял, что жизни меж двух шипящих змей мне не будет и принял терпкое, с мужским ароматом, решение. В понедельник, пока одна верстала рекламу на работе, а вторая догрызала кусочек крошащегося на буквы и цифры батона науки, я отвез виновников моего неспокойствия в «живой уголок» одной из знакомых мне школ.
Через три месяца наше существование оживило появление Моисея. Пушистый комочек серого цвета притащила с улицы Яна. В надежде, что он просто потерялся или выпал из окна, я расклеил по всем домам в радиусе пятисот метров объявления о находке. Ни один мерзавец не отозвался. Усатый относился к племени флегматичных британских кошек и точно был домашним: отсутствовали некоторые признаки принадлежности к мужскому роду. На удивление, Алина благосклонно приняла кота. В её семье держали кошек, а вот в моей жили собаки, поэтому я долго не мог привыкнуть к складу характера нашего питомца.
Кот тайно шкодил. Казалось, что он крепко спит, свернувшись калачиком или растянувшись на спине, как пьяный барин, но стоило выйти на мгновение из комнаты, раздавался грохот. Так, он поиграл в футбол моими дорогущими очками с немецкими линзами, сбросил на пол вазу с цветами, чуть не опрокинул наш огромный телевизор, разодрал на совесть углы дивана Яны, перевернул на кухне тарелку с горячей кашей, и она пролилась за тумбу кухонного гарнитура. Все это Моисей проделывал в секунду, и угомонить мохнатого варвара, казалось, было невозможно. Пришлось эволюционировать. Мы перестали оставлять кота одного в помещении, где он мог учинить разгром.
Вернувшись как-то с работы с пачкой тетрадей с бесценными опусами моих без пяти минут Пушкиных и Достоевских, я обнаружил двух разъяренных тигриц в домашних халатах и одно серое чудовище, забившееся под диван.
– Я его из окна выброшу! – неистовствовала Алина, пытаясь пробиться к виновнику трагедии.
– Это же кошка! – Яна намертво перекрыла собой спасительный проход между диваном и стеной, растопырив зачем-то руки, как голкипер. – Живое существо!
Чуть позже, когда страсти увяли, из сбивчивых коротких сообщений дочери Алины, похожих на азбуку Морзе (жена дулась на меня в спальне, как будто я был виноват), я узнал причину несостоявшейся расправы над обладателем наглых оранжево-черных глазищ. В тот день Алина неплотно прикрыла дверцу шкафа с одеждой. Среди прочего, там висело её новое кожаное пальто, над которым немилосердно поглумились когти Моисея. Аттракцион был прост: кот вскарабкивался наверх шкафа и плавно, словно катер на подводных крыльях, спускался по гладкой кожаной реке, пропарывая её вложенными природой в кончики лап острыми лезвиями. В итоге из пальто получился лоскутный костюм для индейского вождя, стильный, современный, продуваемый.
Много еще было подобных, не таких убойных для семейного бюджета, эпизодов, но мы с Яной, – кто бы мог подумать, – неизменно спасали неугомонное животное от неминуемой взбучки.
Вскоре мы заметили за котом одну страстишку: он обожал воду. Капало ли из холодильника сзади, мыл ли кто-нибудь из нас посуду или принимал душ, – британец был тут как тут. Видимо, не только людям свойственно бесконечно глядеть на огонь и воду. Эта его необычная привязанность к жидким субстанциям однажды спасла нас от непредвиденных расходов. Перед сном, как обычно, я тискал кота, что воспринималось последним как насилие над кошачьей личностью.
– Яна, а почему у Моисея бок сырой? – с недоумением разглядывал я кошку, нюхая и разглядывая влажные пальцы.
По горячим, вернее, по мокрым кошачьим следам, мы обнаружили под ванной огромную лужу. Прохудилась труба, из которой жидкость стремительно просачивалась, угрожая затопить не только нас, но и этажи ниже. Вот так Моисей реабилитировался за все предыдущие прегрешения, а квартиру я застраховал. Но это не помогло возместить ущерб от пожара.
– Так как это все-таки произошло, погорелец? – спросила Алина, удовлетворившись исследованием уничтоженной территории кухни и останков квартиры, где мне приходилось теперь обитать. – И почему ты убогую пятиэтажку не спалил дотла? Напалма не хватило?
– Когда-то она тебе нравилась, – мрачно заметил я, схватив упирающегося бритта, виновника курьезной, но такой дорогостоящей истории.
В один из одиноких вечеров, мы с котом мыли посуду. Вернее, он завороженно глядел на бесконечную струю воды, сидя на столешнице тумбы рядом с газовой плитой, а я уныло перебирал в раковине тарелки с остатками холостяцкого ужина. Чайник довольно урчал, ласкаемый языками желто-синего пламени, рвущегося из стального сопла. Моисей, погруженный в кошачью нирвану, привычно помахивал хвостом. И тут я почувствовал характерный запах жженых волос. Так же воняли голубиные перья, что мы жгли с друзьями в детстве. Я точно знал, что птиц в квартире нет, а шевелюра моя не испытывала никаких неудобств. На всякий случай, провел рукой по голове, случайно бросив взгляд на блаженного усатого друга, и остолбенел: кот продолжал спокойно (настоящий, выдержанный английский лорд) пялиться на водопад, а его хвост с аппетитом пожирал голодный до экзотики огонь. Пулей мелькнула мысль, что болевой порог кота выше, чем у русской женщины, но впоследствии оказалось, что густейшая шерсть хвоста Моисея с честью выдержала испытание огненной стихии, и до кожи красный петух не добрался.
Так я еще никогда не орал, даже на самых неумных учеников. Может, вам знакомо чувство, когда панический страх за близкого переплетается с трепетом за собственную жизнь, а сделать ничего не можешь? Испуганный неожиданным ревом человеческой сирены, кот спрыгнул с тумбы, ринулся в комнаты с предчувствием неизбежной беды на хвосте и забился под диван в гостиной. Нечеловеческая сила, помноженная на шок и два выпученных глаза, отбросила несчастную мебель на середину комнаты. Кот, словно его собирались убивать, распластался на полу, зажмурившись. Хвост дымился. Я рывком сгреб мохнатое тело и кинулся в ванную комнату. Душ сотворил исцеляющее добро. Моисей был спасен, но, судя по недовольной морде и яростному мяуканью, благодарности ждать не приходилось.
Увы, вечеру не суждено было стать скучным и обыденным. Треск и алые зарницы встретили меня и мокрого Моисея, как только я открыл дверь в коридор. Мох инстинктов живет на нас и помогает в неожиданных ситуациях. Не помню, как оказался на лестнице с шестью килограммами кошачьего недоразумения на руках, как кто-то вызвал пожарных, которые выкорчевали и смыли следы коварной стихии, оставив вместо уютной кухни горькое пепелище.
– Поясни-ка один момент, Сёмочка, – Алина с интересом выслушала мой печальный монолог. – Каким образом загорелась кухня? Кот ведь в комнату убежал.
– Чертовы бумажные полотенца, раскиданные по всей кухне, – пояснил я, добавив несколько соленых слов в конце фразы. – Пламя с кошачьего хвоста, видимо, перекинулось на них. Пока я возился с Моисеем, все и вспыхнуло.
– Ладно, удачно тебе возродить жилище, – Алина засобиралась. – Мне пора. Надо ужин успеть приготовить и уроки с дочерью сделать.
– Слушай, у вас же трехкомнатная квартира. Можно к вам на несколько дней переселиться, пока ремонт будут делать? – взмолился я. – Мне газ и воду перекрыли: ни поесть, ни помыться, вообще никакой жизни.
– А, так вот зачем ты меня позвал, – расхохоталась Алина. – Нет уж! У тебя есть друзья. На крайний случай, в школе перекантуешься. А у меня муж ревнивый, да и кот твой дурацкий, – она неприязненно взглянула в невозмутимую физиономию Моисея, – только неудачу приносит. Избавься от него, а то рискуешь однажды не проснуться.
Дверь хлопнула. Остались только я, кот, да прощальный аромат духов бывшей любимой женщины с ноткой копченой горелой древесины.
К Эдику я пойти не мог: в их с женой крошечной студии не было места еще двум горемыкам. В школе же были электричество, вода и ночлег в учительской. Договорившись со сторожем, я вытащил из шкафа огромную сумку. Когда я спускался по лестнице, груженный котомкой через плечо и переноской с усатым товарищем по несчастью, в кармане завыл телефон. Детский голос несостоявшейся падчерицы приглашал остановиться у них, комната уже ждала двух постояльцев.
– А мама разве согласна? – удивился я неожиданному предложению, застыв между третьим и вторым этажами.
– Главное, что папа не против, – ответила Яна, ухмыляясь (это было что-то новое). – Любимый корм Моисея я уже купила.
Мир, как говорится, не без добрых детей. А хвост, он до ремонта зарастет.
ТИ-РЕКС И САНТА-ЛЮЧИЯ
…И что вполголоса поет
Он мне про милую страну...
И с этой мыслью я засну.
М.Ю. Лермонтов, «Мцыри»
Под конец рабочего дня на Петербург накинулся ливень. Расплавленный июньским солнцем асфальт вздымался как необъезженный мустанг, трескался. Парило. От духоты кружилась голова, просыпалась гипертония у метеозависимых, толпу накрывало раздражение. Злило все: липкая одежда с разводами подмышками, стремительные и ползущие сограждане, истеричные гудки застрявших в пятничных пробках автомобилей. Бодрила только мысль о неизбежности выходных. Павлику Медведеву сегодня выдали аванс, четверть которого он благополучно пропил.
Заводской район, исторически, был усеян питейными заведениями на любой кошелек. До революции в расчетные дни в здешнем парке ручьями текла кровь. Подогретый винными парами рабочий люд выплескивал накопившиеся за неделю трудовую усталость и агрессию. Друзья по цеху на вечер превращались в скульпторов и неистово лепили новые образы из живого материала: разбивали лица и головы, крушили носы и конечности булыжниками, металлическими прутами, пустыми бутылками и всем, что попадалось под руку. Местные предпочитали в эти дни избегать фабричных проходных, не попадаться на глаза разбушевавшимся во хмелю труженикам.
Павлик, покачиваясь, спустился в переход. Шел широко: пьяному и проспекта мало. Народ расходился по сторонам как волны от глиссера. Встречные, как положено, с заискивающим умилением отпрыгивали от нетрезвого молодца под два метра ростом, а следующие за ним распластывались по разрисованным матерными словами плиткам стен, стараясь не потревожить покой громко отрыгивающего луком с селедкой мастерового.
Медведев слыл ценнейшим кадром, поэтому не стеснялся порой заявляться на проходную подшофе. Другого бы давно уволили, но не Павлика. Его сварочный шов на корпусах генераторов для подводных лодок был достоин Нобелевской премии для сварщиков, если б такая существовала. Каким только испытаниям не подвергали Павликову работу – ничто не могло разрушить сотворенное им произведение машиностроительного искусства. Его называли сварщиком от бога, уважали и прощали прегрешения (а кто из нас не без слабостей?). Друзей Павлик не нажил, поэтому не представлял жизни без работы и семьи.
Когда Павлику стукнуло сорок, он привез из умирающей карельской деревни, где отдыхал в семье дальнего родственника, Наташу. Сухонькая с востреньким лицом девушка, сроду не видевшая ничего, кроме сплавляемого по реке леса в виде квадратных «пучков» из сосновых бревен, единственного на округу продовольственного магазина да «дворца культуры» с дискотекой по субботам, была раздавлена чудесами северного мегаполиса. Через полтора года родилась Ниночка, и мужа как подменили. Он словно перестал замечать и жену, и дочку. Лишь дважды в месяц Павлик «прозревал». В дни получки. Вместе с этим начались побои.
Итоги мужниного «внимания» были одинаковыми. С тоской разглядывала она в зеркале иссиня-зеленые груди после приступов удалецкого задора, зияющий экзистенциальной пустотой промежуток в нижней челюсти, благородные черно-желтые узоры под глазами. Павлик ответственно, словно по работе, мастерски орудовал дома тяжелыми как утюги начала двадцатого века кулачищами. Как-то раз он так здорово приложил супруге, что ее невесомое тельце вынесло межкомнатную дверь. Склонившись над бездыханной, как ему показалось, женой, он вмиг протрезвел, изрядно струхнув. «Убил!», – мелькнуло в башке обуянного паникой геркулеса. В тюрьму Павлик не хотел. Кружка ледяной воды вернула Наташу к жизни, и Павлик слезно, на коленях, пообещал жене, что подобного более не случится. Ничего и не произошло до следующей попойки, когда он сломал ей нос.
Павлик вальяжно покачивался в переходе, и его грела мысль о Наташкином борще. Традицией стало заканчивать зарплатный день коронным блюдом жены, для которого она покупала на рынке огромную трубчатую кость с мясным наростом, часами вываривала на медленном огне, одновременно развлекая Ниночку. Вечером Павлик вваливался в квартиру, и когда доползал до кухни, то на столе уже дымилась любимая эмалированная миска с высокими бортами. Рядом с банкой сметаны лежала деревянная, в пестрых узорах, ложка, больше напоминавшая половник. Жена сидела рядом на страже, готовая в любую минуту долить борща. Павлик от удовольствия чавкал, отрыгивая. Стеклянные глаза были сосредоточены на трапезе, и Павлик не замечал настороженного жениного взгляда. Когда кормилец насыщался, он демонстративно откладывал ложку в сторону. Это был знак. Наталья ловко смахивала объедки в мойку, сменяя блюдо. Перед Павликом вырастала кость, и он как голодный бульдог накидывался на бурый шмоток мяса, рвал его так, что от усилий скрипели зубы. Обглодав кость дочиста, приступал к застывшей внутри мозговой субстанции. Сперва со свистом высасывал, а после неистово грохотал ею по дну миски, и из костяного сопла вылетали заветные ошметки. После пиршества стол напоминал операционную после трепанации: остатки капусты и мозга в кроваво-красных потеках борща вызвали бы у непосвященного картину из неоготических ужасов.
На этом вечер не заканчивался. Оросив перед исходом чрево стаканом ледяной водки, победитель четырех тарелок борща требовал любви. Вдавленное в диван тело жены равнодушно и безропотно вбирало в себя остатки сил невидимого в темноте минотавра. Когда скрип пружин сменялся похожим на трубный рев индийского слона храп, Наталья осторожно отползала в сторону, тихонько пробиралась в душ, а оттуда в детскую, где ложилась прямо на деревянный пол подле кроватки спящей Ниночки. Нередко сон не приходил часами. Вместо него накатывали воспоминания о родной деревне, отце с матерью, о местном хоре, в котором исполняла любимую с детства песню «Санта-Лючия». Она пела и мечтала увидеть волшебный Неаполь с его раскаленными южным солнцем улочками, усеянными мусором, по которым носятся стаи мотоциклистов, ей чудилось закатное море на набережной со счастливыми людьми, ей хотелось заглянуть в жерло потухшего, но все еще опасного Везувия и попробовать джелато в маленьком кафе.
Павлик, зацепив плечом мужичка (тот сделал вид, что ничего не произошло), поднимался по лестнице. На середине пролета взгляд ухватился за странный застывший предмет, который на поверку оказался нахохлившейся птицей. Это был старый голубь. Он вжался в угол лестничной ступени и в гуще мельтешащих ног ждал смерти на миру. Такие встречаются под окнами, возле подъездов или магазинов. Обычно их суеверно сторонятся, и даже уличные коты демонстративно отворачиваются, словно подчеркивая уважение к старости, пусть и птичьей. Павлик по инерции прошел мимо. Мутные глаза с рубиновой поволокой белков как в замедленном кадре заприметили мрачный, сливающийся с черным гранитом, силуэт. Возле поникшего клюва чья-то сердобольная рука разбросала крупные куски пшеничного хлеба. Павлик остановился, сдал назад, склонился, пристально разглядывая влажные сосульки перьев. Птица не шелохнулась, выцветшие пуговицы глаз устало моргали. Прохожие пролетали мимо, не обращая внимания на странную пару. Павлик пальцем ткнул в голубя: тот сильнее вжался в каменную поверхность, но, к удивлению нашего героя, не собирался улетать. Павлик поддал ладонью, и голубь опрокинулся на бок.
Исследовательское чувство, подогретое алкоголем, требовало выхода, и то, что произошло дальше, стало неожиданностью для самого Павлика. Жажда познания уместилась в одном точном движении. Разношенный полуботинок сорок шестого размера со всей дури обрушился как топор палача. Хруст костей, звуки лопающихся кишок, остаточное трепыхание вялых крыльев скрадывались шагами бесконечной человеческой вереницы. Если кто-то и заметил казнь беззащитной птицы, то предпочел прошмыгнуть мимо: связываться с пьяным великаном желающих не нашлось. Павлик с фатальным усердием затаптывал остатки божьего создания. Пот струился по массивному лбу, широкой переносице, узким как шнурки губам и капал с напоминающего зализанный пещерный сталактит подбородка на когда-то черную, а сейчас серую футболку. В угаре борьбы он не обратил внимания, как рядом остановилась бабулька ростом с гнома с тростью в руках.
– Что ж ты делаешь, окаянный?! Чем тебе птица помешала-то? – заверещала она, грозно глядя на Павлика снизу вверх.
– Уймись, бабка! – ухмыльнулся Павлик, с трудом переводя фокус на внезапную защитницу голубей. – Иди, куда шла, а то я…
– А то что?! – взвилась бабулька и бесстрашно замахнулась на Павлика клюкой.
Вокруг столпились люди. Конфликт всегда вызывает интерес, особенно когда силы не равны. Старушка, почувствовав за спиной поддержку, пошла в атаку и хрястнула палкой по плечу убийцы. Если б «человек-гора» по имени Павлик всего лишь сделал шаг в сторону собравшихся, их и след бы простыл. Но вырваться из собственной сущности редко кому удается.
Еще учась в профессионально-техническом училище номер пять, которое все называли «хабзайкой» (никто не знал, почему), Павлику довелось пережить много славных минут. На переменах его массивную фигуру часто окружала группа крепких ребят, с которыми не хотелось бы встретиться на ночь глядя в глухой подворотне. Неизменная забава, – а ключевым элементом ее был Павлик, – собирала аншлаги и вызывала у шпаны восторг. Представление начиналось с фразы: «Ти-рекс, явись!», и Павлик, своим крупным телом и маленькой головой напоминающий древнейшего ящера, занимал нужную позицию: скалился, поджимал кисти рук к груди, медленно вращал глазными яблоками и головой, ковылял за угол и, выглядывая оттуда, издавал оглушительный вопль. Потом «тираннозавр», подходил к толпе гогочущих студентов, вытягивал шею и, рыча, описывал полукруги. Изредка, чтобы позабавить «хабзайских» разухабистых девиц, кто-нибудь из ребят «убивал» предка рептилий профессиональным боксерским ударом в солнечное сплетение. Ти-рекс падал ниц, а «доблестный охотник» ставил ногу на Павлика, демонстрируя поверженный трофей на радость ликующей толпе.
Бросив последний взгляд на бабку, растерзанного голубя и недовольно гудевшую публику, Павлик рванул наверх, оставляя на ступенях кровавые следы с вкраплениями из переломанных костей, перьев и потрохов. Рядом с метро он выдохнул, сбавил шаг. Подумал про Наташкин борщ и, вспомнив, как она забыла в прошлый раз купить сметаны, злобно бухнул в воздух: «Убью, заррразу!».
В начищенных до блеска апартаментах негромко звучали песни Робертино Лоретти. На кухне парила на газовой плите пятилитровая кастрюля, в воздухе витали знакомые ноты борща. Наталья сидела на стуле в комнатке маленькой Ниночки, иногда выбегая в кухню, чтобы следить за варевом. Когда суп был готов, она вытащила из кармана халатика полиэтиленовый пакетик с серым порошком и решительно всыпала его весь в кастрюлю. Перемешала, выключила плиту, вернулась в комнату к дочери.
– Обещаю тебе, что однажды ты увидишь Неаполь, – ласково произнесла Наталья, целуя Ниночку в лоб.
И голос любимого исполнителя, который возвещал о царстве гармонии в блаженном уголке, словно подтверждая слова Наташи, невообразимыми октавами взмыл над зловещей тишиной петербургской квартиры.