Тит ГОРСКИЙ 
Тит ГОРСКИЙ
ТАМ, ГДЕ НЕБО КОСНУЛОСЬ ГРУДИ…
* * *
Пусть мне заметят, что недужным бредом
Или вином разгорячённый разум может
Вон тех черёмух утреннюю свежесть –
Когда, в сутулой чёрной бричке проезжая
Пустых садов запущенную участь, –
Роднить с кабацким лаем хрипнущей гармошки
Или с разбитым звяканьем стакана.
То я отвечу влёт: есть дивное наречье,
Каким вещает сердце человечье.
Каким звенят на водной глади звёзды.
И даже камень может выпеть песню,
Едва коснись его жалеющей рукою.
Иной из них – как сердце человека,
Чью тяжесть знает только сердце человека,
Который, вслед за звяканьем стакана,
Рыдал пустых садов утраченную юность.
* * *
Не Бог весть что, душа, а впрочем, пол-луны
Уже недурственно для броского начала,
Но мне б стоять с тобой у вечного причала
И слушать, как прибой полощет валуны.
Мы не пьяны. С какой такой заслуги
Её шаги теперь так мерны и упруги,
И она ищет мои битые уста,
Как если б не было на нас двоих креста?
Нет, неспроста в кольцо сомкнулись руки,
И поднята уже прозрачная вуаль,
Ведь я прознал, душа, её зовут – печаль,
Чей томный взгляд – укол тончайшей муки.
Но где все звуки, так звеневшие вовне?
Или, в довесок этой мраморной луне,
Не пряча глаз и обнажая красоту,
Она решила обратить всё в немоту?
Не Бог весть что, душа, а впрочем – помолчим.
Раз нам не слышно шума вечного причала,
То пусть луна, порой плывущая над ним,
Послужит поводом для броского начала.
* * *
И всё, что нужно ныне, – только этот Храм,
Сырое облако в сереющем просвете
И тёмно-синее, что делит пополам
Вечерний крен высот, запечатляя в цвете
Тяжёлость камня, чья оставленность сродни
Преодолению всеобщего забвенья,
Когда и горние, и дольние огни
Вновь затевают здесь попытку единенья.
Тяжёлость камня, молви, в чём наш общий грех?
Раз мы теперь с тобой навечно будем вместе...
О чём молчишь сейчас? Ты помнишь, как Ламех,*
Обняв тебя, шептал слова безбожной мести?
Не эту ль грань твою, что чувствую рукой,
Он высекал тогда с одной постыдной целью,
Чтоб возвести себе холодный новострой,
А не сложить сынам молитвенную келью?
Послушай, камень, я запомню этот стык –
Когда, подсвеченный вечерними лучами,
Твой вид был тягостней, чем тысячи вериг,
И мне казалось – я их чувствую плечами.
-----------------------------------------------------------
*Ламех – один из потомков Каина, сын Мафусала.
По преданию ослепший Ламех случайно убил Каина на охоте.
ЗВУКИ МЕЛОДИИ
Как рождаются звуки мелодии?
Авраам родил Исаака…
«Чтоб в полдневной тени буерака,
напоследок его заколоть?!
Там же нож!».
Это просто щепоть.
Это к небу воздетые руки,
это просто ударные звуки –
элементы предвечной просодии.
«Те, что стали предметом пародии?».
Это нотные гаммы Отца.
«Коих пор?».
Им не будет конца.
Исаа́къ же роди́ Иа́кова...
«Как же, помним, такого – "не всякого"
Это тот, что черпал из колодца
и с решимостью первопроходца,
дрался.
Ангел ему бровь разбил?».
Нет, он просто упал со стропил,
когда лестницу в Небо чинил.
«Что ж за музыка это? Сподобь!».
То была барабанная дробь.
Иа́ковъ роди́ же Иу́ду...
«Ну сие ясно даже верблюду,
Ведь тот перечень вовсе не факт!».
Но и он прозвучал тоже в такт!
«Назовём это звуками фона?».
Как насчёт красоты полутона?
Человечества звонкие ноты.
«На пюпитре вселенской Субботы?».
Там теперь лишь Воскресный мотив.
И всё ветхое враз очертив
Льётся новая музыка мира,
Сквозь туманы земного эфира.
«Где ж твой мир? Ты вокруг погляди!».
Там, где Небо коснулось груди!
В ЗВУЧАНИИ ТИШИНЫ
На дне бутылки есть такая звень,
Которой поревнуют медь и холод...
Калитка, сад, полуденная тень,
И просто мысль – что я уже не молод.
А день плывёт, он тянется в зенит,
И плавится, и жадно ищет воду,
В которой стекленеет и искрит
Причастное былому небосводу.
И хочется, забывшись, окунуть
Своё лицо в разлитое свеченье,
Как будто бы в одну сплошную суть,
Не требуя ни фраз, ни объясненья.
И ощутить: ни в небе, ни в воде,
Ни в золоте полуденного сада –
А как звенит и ширится во мне
То главное, о чём кричать не надо.
* * *
Расцеловать бы этот вечер в красных маках!
Какая жизнь! Какая жизнь полей!
Мне не писать теперь на скомканных бумагах
О том как боль кричит душе: «Налей!».
Я лишь утру лицо и прислонюсь затылком
К сухой ольхе под батиным окном.
И помолюсь, пройдя к родным могилкам.
К вечерне сходятся. И колокол... По ком?
ЧУЖБИНА
Вереск гудит нам пчёлами.
Даль занялась костром.
Вечер с глазами квёлыми
Мается за окном.
Тешится незабудкою,
Дразнится мотыльком.
Память взметнулась уткою.
В дрогнувшем горле – ком.
Не уходи до времени,
Рядом постой со мной.
Нет в жизни лучше бремени –
Знать, что я здесь – чужой.
БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ
Вот простор и безбрежное горе.
Вот разбитый гранёный стакан.
Вот печалится инок в затворе.
Вот восходит на плаху Иван.
Вот платок на плечах, синий-синий.
И в руках у старухи платок.
Вот глаза, коих нету безвинней.
И в шинели солдатской сынок.
Вот туманы в заснеженной пойме.
Вот письмо от родных у огня.
Вот последняя пара в обойме,
И в эфире: «Огонь на себя!».
И не нужно пустых разговоров
И готовых, заученных слов,
Когда видишь сквозь дымку просторов
Тихий свет в окнах наших домов.
НА ПАПЕРТЬ ПОЛЕЙ
Звенящий луч солнца швырнув, как затёртый жетон,
На паперть полей, под куполом серого неба,
Ветшающий август бодрится, срываясь на тон,
Бредя через дол, где служится странная треба.
Отпетую быль крещают повторно на жизнь!
Вы, стало быть, вняли молитвам, небесные воды?
Не многое в мире кончается рифмой на «-изнь»,
Не многим закатам по осени пишутся оды.
Да что же так звонко? О чём он надрывно поёт?
Похоже, он вспомнил, что тоже когда-то был молод.
Что тоже в ухмылке кривил выразительный рот,
Пока на подвижных губах просыхал горький солод.
Теперь же проступит на стылых полях седина,
Ведь всякому цвету предсказан был пепел заката,
И сколько б ни грела скупыми лучами луна,
Но, хочешь не хочешь, а даль будет льдами объята.
И чёрною лентой потянутся петли дорог.
И станет лик неба белее отборного мела.
Но, может, окажется Истинный Голос не строг
За все перезвоны, какими душа отгремела?
Стихи Тита Горского можно читать как попытку вернуть поэзии то состояние, когда стих был не только литературной строкой, но и богослужебным, сакральным действием. В этом смысле показательна сама этимологическая цепочка: греческое στιχ- связывает стих (строка, прямая линия), стихарь (облачение) и стихиру (церковное песнопение на стихи псалмов). У Горского эти смыслы сходятся: поэт как будто облачает голос в стих, как в стихарь, и служит им, как стихирой. Его тексты — не «произведения» в бытовом смысле, а звуки мелодии, звучание тишины, перезвоны.
1. Мир как храм, стих как литургия
Уже в первом стихотворении возникает главный нерв: есть дивное наречье, которым вещает сердце человечье, которым звенят на водной глади звёзды, и даже камень может выпеть песню, если коснуться его жалеющей рукою. Это не просто метафоры одушевления природы. Это возвращение поэзии к псалмопевческой основе: слово не описывает мир, а служит миру, благословляет его, оплакивает и поминает.
В стихотворении И всё, что нужно ныне, — только этот Храм… сакральная топография становится прямой: Храм, сырое облако, горние и дольние огни, попытка единенья. Поэт говорит не о церкви как здании, а о точке встречи неба и земли, где тяжёлость камня преодолевает всеобщее забвенье. Камень здесь — не строительный материал, а метафизическая категория: память, грех, жертвенник, вериги. Ламех, убивший Каина, высекал эту грань с одной постыдной целью, чтобы возвести холодный новострой, а не молитвенную келью. Так история человечества делится не на эпохи, а на строительство храма или тюрьмы. Поэт возвращает стиху литургическое измерение: он не описывает храм, а служит в нём.
2. Метафизика псалмопевчества: родословие как музыка
Центральное стихотворение в этом отношении — Звуки мелодии. Здесь библейское родословие (Авраам родил Исаака… Исаак же роди Иакова… Иаков же роди Иуду…) читается как ритмическая партитура. Жертвоприношение Исаака — это щепоть, ударные звуки, элементы предвечной просодии. Лестница Иакова — барабанная дробь. История спасения оказывается не хроникой, а музыкой: нотные гаммы Отца, вселенская Суббота, Воскресный мотив. Поэт не сочиняет «на тему» Библии, он слышит в ней космический ритм и переводит его на язык полутонов. Отсюда вопрос: Как насчёт красоты полутона? — это и есть эстетическое изумление, которое не отменяет трагедии, но делает возможной хвалу сквозь слёзы. Стих здесь — не просто строка, а продолжение псалма, в котором родословие, жертва и воскресение звучат в одном такте.
3. Апофатика тишины
Но у Горского есть и обратная сторона — В звучании тишины. Здесь поэзия становится апофатической. На дне бутылки есть такая звень, / Которой поревнуют медь и холод… — это не бытовая зарисовка, а вход в молчание, где день плывёт, плавится, ищет воду, а человек хочет окунуть лицо в разлитое свеченье, не требуя ни фраз, ни объясненья. Итог — То главное, о чём кричать не надо. Это метафизика псалмопевчества: хвала может быть безмолвной, слово исчерпывается, но не исчезает, а звенит и ширится во мне. В стихотворении Не Бог весть что, душа… тот же мотив: помолчим, потому что не слышно шума вечного причала, и луна остаётся лишь поводом для броского начала. Тишина у Горского — не пустота, а онтологический звон, в котором стих учится не говорить, а внимать.
4. Память, жертва, чужбина
Сакральное у Горского не замыкается в храме. Оно входит в историю и страдание. В Без лишних слов перед нами литания образов: разбитый гранёный стакан, инок в затворе, Иван на плахе, платок старухи, сынок в шинели, последняя пара в обойме, Огонь на себя!. Это почти заупокойная служба, где слова не украшают, а поминают. И не нужно пустых разговоров / И готовых, заученных слов… — поэт отказывается от риторики ради тихого света в окнах наших домов. В Чужбине он прямо называет себя чужим: Нет в жизни лучше бремени — / Знать, что я здесь — чужой. Это библейское странничество, которое делает его псалмопевцем изгнания. А в стихотворении Расцеловать бы этот вечер в красных маках! появляется вечерня и колокол: К вечерне сходятся. И колокол… По ком? — стих становится молитвой о родных могилках.
5. Эстетическое изумление как начало молитвы
Наконец, Горский возвращает поэзии художественное и эстетическое изумление. Но это не любование красивостями. Камень может выпеть песню, красота полутона, звенящий луч, утренняя свежесть черёмух — всё это знаки бытия, которое больше слова. В На паперть полей природа становится храмом: паперть полей, купол серого неба, странная треба, Отпетую быль крещают повторно на жизнь! Август, закат, седина, льды — всё это не отменяет вопроса: Но, может, окажется Истинный Голос не строг / За все перезвоны, какими душа отгремела? Здесь эстетическое изумление смыкается с прощением и надеждой. Поэзия оказывается не набором приёмов, а службой, где каждый звук — перезвон, каждая строка — стихира, каждый вздох — псалом.
Тит Горский возвращает стихам первоначальный сакральный смысл: стих — не просто строка, а стихира; поэт — не автор, а служитель; слово — не информация, а звон, молитва, память и плоть. Его метафизика псалмопевчества держится на двух полюсах: катафатике (Звуки мелодии, новая музыка мира) и апофатике (В звучании тишины, о чём кричать не надо). А эстетическое изумление становится у него началом молитвы. Там, где Небо коснулось груди — это и есть точка встречи, в которой поэзия снова становится псалмом.
А. Леонидов (Филиппов), Уфа