Анатолий ТЕПЛЯШИН 
Анатолий ТЕПЛЯШИН
СВОБОДЫ ВЕТЕР ЛЕДЯНОЙ
* * *
С какой-то обречённостью
встречаю юбилей:
хоть день не самый чёрный мой –
но были и белей.
Дни жизни скоротечные
во благо нам даны.
Мы знаем, что не вечны мы,
что годы сочтены.
И значит, светом утренним
должны мы дорожить:
всем в мире, даже устрицам,
дана от Бога жизнь.
Я на судьбу не жалуюсь,
и с детства знаю я:
поют весною жаворонки
во славу бытия.
Поют они, не тужатся,
и славят Божий день:
а в небе коршун кружится,
на них бросая тень.
И мне бы песнь сердечную
пропеть на праздник свой –
но словно тень зловещая
висит над головой.
Нет никого, с кем в детстве я
на крылышки вставал,
нет никого, кто в детстве мне
слезинки утирал.
Стою пред Богом первым я,
сжимая в сердце дрожь:
а с неба брызжет перлами
июльский светлый дождь.
СВОБОДЫ ВЕТЕР ЛЕДЯНОЙ
Так что же сделалось со мной –
куда теперь мне деться:
свободы ветер ледяной,
как лист, уносит сердце.
Свободен я, впервой за жизнь,
как конь на вольной воле,
когда хозяин мой лежит,
раскинув руки, в поле.
Свободен я, как волк в лесу
над мёртвою волчицей –
когда волчат его несут
куда-то злые лица.
Вокруг чужой огромный мир –
со всех сторон открытый:
свободен я, как дезертир
из армии разбитой.
В ночи, просмотренной до дыр,
не вижу я просвета:
свободен я, как поводырь,
сам заплутавший где-то.
Но кто на свете не мечтал
вот о такой свободе,
кто цепь свою не проклинал
и место в хороводе.
Да, через горе и беду
мы обретаем волю:
и даже в райском том саду
мы б не были довольны.
Твой этот день, и вечер твой,
и ночь твоя отныне:
свободы ветер ледяной
гуляет по пустыне.
Но сердце, полное тоской,
любви и ласки просит:
свободы ветер ледяной,
как лист, его уносит.
* * *
Ну, хоть бы кто-нибудь не умирал,
как будто годы проходя столетья:
чтоб в память все эпохи он вобрал –
от всех причин и до грядущих следствий.
Истории свидетель рядовой
и всех времён нечаянный попутчик –
он мог бы с новой высоты земной
прошедших лет загадки нам распутать.
Пусть он с царями рядом не сидел,
а просто жил, как все живут на свете, –
он всё равно б такое углядел,
что нам увидеть никогда не светит.
Ведь если мы через десяток лет
готовы всё осмыслить по-иному –
то он бы точно мог бы дать ответ:
как виден век с высот эпохи новой.
Он мог бы рассказать, что путь земной
в любое время был всегда таким же,
и жизнь связала долею одной
владельцев каменных палат и хижин.
Никто не минул срока своего,
и это всех объединяло свято:
и ратников простых и воевод,
и барина с холопом на запятках.
Но, отдаляя свой грядущий час,
все жили так, как будто были вечны:
и сто веков не изменили нас,
всё также мы твердим: «Ещё не вечер…».
И то, что было сотни лет назад,
в грядущем веке так же повторится:
и смех, и плач, и мимолётный взгляд,
и пламень, что на сердце возгорится.
Ну, хоть бы кто-нибудь не умирал,
чтоб осветить нам долю человечью:
каким бы век коротким твой ни стал –
пусть хоть в одной душе мы будем вечны.
Нам через край судьбы не заглянуть –
но всё же мы цепи единой звенья:
он, многих провожая в дальний путь,
вновь растворялся в юных поколеньях.
И, вспоминая время Калиты,
глядел с улыбкой на летящий поезд:
а на лугах цвели всё те ж цветы,
всё та ж берёзка зеленела в поле.
* * *
Ум ищет Божества, а сердце не находит.
А.С. Пушкин
В противовес словам поэта
ум прозревал лишь тьму и страх –
а сердце так хотело света
и вечной жизни в небесах.
Умом не видел я спасения
от общей доли на земле –
а сердце жаждет откровения
и звёздной тропки в вечной мгле.
Умом хотел я в просвещении
стать прямо с веком наравне –
а сердцем постигал священные
слова, звучащие во мне.
С ума сходил я в дни печальные
и не в себе как будто был –
а сердцем видел встречи дальние
с душой, которую любил.
Бывало: мысли жгли и жалили,
но веял холод гробовой –
а сердце от любви и жалости
горело верою живой.
* * *
Что может быть лучше молчания?
Наверно, красивая песня,
весенних потоков журчание,
от сердца любимого вести.
Поэзии строфы сердечные
и в чувствах горячих признание,
и россыпи мудрости вечные,
и светлый порыв покаяния.
* * *
Дым отечества сладок.
Гомер «Одиссея»
Наверно, и Гомер не первым был,
кто эти чувства передал потомкам,
кто дым родной в разлуке не забыл,
скитаясь по чужим краям с котомкой.
Я тоже в детстве помню этот дым,
что синей струйкой вился над трубою,
или стелился облаком седым,
иль свечкой рвался в небо голубое.
Он пах смолой, уютом и теплом,
и веником берёзовым, и хлебом.
Я по нему определял свой дом,
когда сугробы поднимались к небу.
Сжималось сердце от тоски в комок,
когда в открытом настежь океане
на горизонте виделся дымок –
нежданно вдруг повеяв русской баней.
Охотой к перемене мест гоним,
бродил бы я по свету и поныне:
но сладок был отечества мне дым,
сливаясь с горьким запахом полыни.
Нет дыма без огня – и для меня
един огонь в печи и в нашем сердце:
все, кто согрет у этого огня, –
мы все в душе навек единоверцы.
БЫТЬ МОЖЕТ
Я иду искать великое «Быть Может».
Франсуа Рабле
Всё, что нас и мучит, и тревожит,
всё, что нас волнует и влечёт –
это всё великое «Быть Может»:
с вечной тайной – «нечет» или «чёт».
И мечты несбывшиеся наши,
и всегда далёкий горизонт,
и судьбы таинственные знаки –
для всего есть вера и резон.
Что хотел найти в объятьях смерти
громогласный Франсуа Рабле?
Сколько вы над бытием ни смейтесь –
не иссякнут слёзы на земле.
Вечность ожидает нас – быть может,
рай врата откроет – может быть:
смейтесь – если это вам поможет,
плачьте – если не устали жить.
Постоянно жизнь загадки множит,
всё в ней зыбко, как на тех песках:
и любовь – великое «Быть Может»,
и талант – да чтоб не расплескать.
Пушкин, не познав покоя с волей,
так земное счастье называл.
Кто-то, помирившись с горькой долей,
годы, как богатство, наживал.
Чем же ты, великое «Быть Может»,
нам предстанешь в суете земной:
вечной тьмой, что всех нас уничтожит,
или светом стороны иной.
Вот и мира будущее тоже
под вопросом видится уже:
и над ним великое «Быть Может» –
словно камень тяжкий на душе.
Мы стоим, как будто на развилке,
и гадаем: «нечет» или «чёт» –
а меж тем, из треснувшей бутылки
жизнь вином нетронутым течёт.
* * *
Уж больно хорошее утро,
и сердце почти не болит.
А если немножечко муторно –
то пусть меня осень простит.
Она тут ни в чём не повинна,
блистая красою своей:
и сердца второй половиной
сливаюсь я полностью с ней.
А там, где бушует ненастье,
где прячется в сердце тоска:
там нет и просвета для счастья –
и нечего даже искать.
Два сердца в одном – это круто:
две памяти, радость и грусть.
Уж больно хорошее утро –
что даже уйти не боюсь.
* * *
Я тебя не искал, о тебе я не думал:
ты сама появилась, как будто из тьмы.
Может, я долгой ночью твой образ придумал,
может, вместе друг друга придумали мы.
Ничего мы не знаем о прошлом друг друга,
как два Сфинкса, в душе мы загадки несём:
разгадаем загадки – друг друга погубим,
нет разгадки – не быть никогда нам вдвоём.
Для чего же была эта странная встреча,
без малейшей надежды на завтрашний день:
чтоб до боя часов провести этот вечер
и вздохнуть, провожая печальную тень.
Мы друг друга уже никогда не забудем
и печальную повесть в душе сохраним:
как сошлись на земле одинокие люди,
хоть судьбой не дано было встретиться им.
* * *
Вся жизнь моя – как Северное море,
и летом, и зимой – в угрюмом цвете:
всегда на товсе будь – иначе смоет,
души не раскрывай ты – сдует ветер.
Спроси меня: какое время года
люблю я больше всех других на свете,
какая больше нравится погода –
мне кажется, я не смогу ответить.
В моей душе всегда одно и тоже:
как будто стаю, ветер волны гонит –
не девять баллов вроде, но похоже,
любой официант поднос уронит.
Я знаю, где-то вечное есть лето,
где мы с тобой вдвоём на солнце ляжем.
Как волк морской, скажу я по секрету:
я никогда не видел море с пляжа.
Вся жизнь моя, как Северное море,
но только с ним душою мы похожи:
нас не сломают ни шторма, ни горе –
поскольку жить иначе мы не можем.
* * *
Раны, что другие нам наносят,
заживают всё-таки с годами:
давней болью пробуждаясь в осень –
но в душе уж нет той боли давней.
Раны, что другим наносим сами,
в сердце никогда не заживают:
и ночными долгими часами
снова о себе напоминают.
Видно, нанося другому рану,
мы её себе наносим тоже:
и однажды, поздно или рано,
эта рана нас и уничтожит.
Есть ли в этом правда, я не знаю,
но тоска ночами силы точит:
на груди – полоска лишь прямая,
а на сердце рана – кровоточит.
* * *
«Ах, если бы вы знали то, что знаю я,
то вы бы не смеялись, а рыдали…».
Так говорил Пророк, в душе своей тая
то, что другим увидеть небеса не дали.
И каждый смертный в самый горький час
излиться может теми же словами:
«Ах, если б знали вы, хоть кто-нибудь из вас…» –
но как пробиться к тем, кто душами не с вами.
Свой каждый стих готов начать поэт
с такой же фразы, с продолженьем медля:
но что поделать, если слов созвучных нет –
и золотой запас уйдёт словесной медью.
Ах, если бы вы знали… Если бы.
Но каждый знает только то, что знает.
И в высший час неведомой судьбы
смеётся он – когда Пророк рыдает.