Дмитрий АНОХИН 
Дмитрий АНОХИН
СТОПТАННЫЕ ТАПОЧКИ
Рассказ
Утопавший в зелени южный город с трех сторон обнимало море. Оно напоминало о себе повсюду – в названиях кафешек-забегаловок на главном бульваре, в укоренившейся по странному стечению обстоятельств греческой топонимике гаваней, бухт и лиманов, в ядреном летнем воздухе, оставлявшем у обычно многочисленных посетителей пляжей солоноватый вкус невысказанных надежд на губах.
Но в этот сезон пляжи пустовали. Кое-где на песке валялись стреляные гильзы, мотки «колючки» и проржавевшие опоры артиллерийских орудий. На бечевнике повсеместно, и даже кое-где в воде – там, где прежде маячили буйки, за которые «не заплывать», – красовались установленные еще ополченцами предупредительные таблички «МИНЫ».
На маленьком полудиком пляже за вокзалом ежедневно гуляли двое местных – бабушка Ариадна Трифоновна с внучкой Глашенькой. От их дома на Паровозной улице до этого места было рукой подать, и во время необходимого ежедневного моциона бабушка неизменно заходила сюда. Когда-то очень давно, таким же ярким и сочным, но мирным летом, именно здесь она познакомилась с молодым парнем – заезжим из республиканской столицы веселым бородачом-физиком. Они много плавали, ели мороженое, запивали его безбожно горьким кофе на бульваре и бесконечно ходили на новый фильм «Иду на грозу!», про который бородач все шутил, что это про него снимали.
Следующим летом на свет появилась Наташенька. Ариадна Трифоновна в ней души не чаяла, и отсутствие мужа не очень-то её пугало. Умная дочка выросла писаной красавицей, отучилась в Москве и вернулась на родину работать завотделением в новой детской поликлинике. Удачно, как судачили кумушки-соседки, вышла замуж за хирурга из больницы «интенсивного ликування», как теперь по новой моде значилось на табличке лечебного учреждения.
Глашенька родилась с больной ножкой. Срочная операция исправила бы дело сразу. Но началась война. «Ополчение», «фронт», «мобилизация», «бомбежки» – такие слова поплыли над причалами и над морвокзалом, над железной дорогой и над всеми кварталами. Глашин папа ушел защищать город, мама сутками пропадала на дежурствах на «скорой», куда перевели весь оперативный персонал клиник. Ариадна Трифоновна днями сидела с Глашей. Особенно упорно и нежно учила её правильно ходить, но ножка с серьезным изъяном развития повиновалась с трудом. Через три года девочка перестала её подволакивать, но все же хромала весьма заметно.
Еще через год осколком на городской окраине убило её папу.
Фронт приближался, канонада ухала где-то сразу за вокзалом. Мама перестала выходить на дежурства, вместе с бабушкой и с дочкой они нашли большой подвал универсама под искореженной вывеской «Сiльпо» и вместе с парой десяткой соседей укрывались там. Когда туманным моросным утром мама с большой флягой пошла добыть к колодцу воды, её скосила автоматная очередь невесть откуда взявшегося патруля нацобороны. Небритый уставший лейтенант долго извинялся и разводил руками – мол, стрелял в пару вооруженных ополченцев, которые взялись неизвестно откуда и стремительно исчезли за углом. И даже пригнал на следующее утро трех хмурых молчаливых солдат с двуцветными нашивками. Они взяли маму, положили в наспех сколоченный гроб и похоронили за изрытым артснарядами церковным двором.
Через неделю город взяли наступавшие. Фронт стремительно ушел куда-то вдаль. Ариадна Трифоновна с Глашей вернулись в свой домик – как ни странно, совсем не пострадавший в боях, и потянулись для них похожие один на другой дни. Обходя с утра пораньше точки раздачи воды и гуманитарной помощи, они неизменно заходили сюда, на пляж. Отдыхали в тени деревьев, грелись на солнышке, дышали морским воздухом.
Здесь всегда было тихо и пустынно. Разве что такие же горемыки пересекали с тележками иногда территорию, срезая угол. Но в этот раз Глаша сразу с удивлением указала на древнего седобородого старичка, который облюбовал их место и что-то чертил веточкой на песке. Старичок был явно не местный, в смешном темном халате до пят и чудной круглой вязаной шапочке.
– Не жарко? – подозрительно поинтересовалась Ариадна Трифоновна, просто чтобы завязать разговор. – Вы, наверное, не из местных?
Старичок кивнул и улыбнулся уголками губ. «Я знаю твою маму!» – вдруг ни с того ни с сего с мягким нездешним акцентом сообщил он, обращаясь к Глаше.
Ариадна Трифоновна пожалела, что вступила в беседу. Явно какой-то бомж, да еще и не все дома… Она было потянула внучку к дороге, но та словно вросла сапожками в песок. «Она просила передать тебе… вот…» – старичок порылся в висевшей за плечами торбе и достал черный продолговатый сверток. «А что это, дедушка?» – пробормотала девочка. «О, это туфельки для маленькой принцессы!» – с загадочным видом проговорил незнакомец, поднялся и на удивление легко и споро зашагал прочь по берегу.
«Выбрось-ка лучше, – посоветовала бабушка, брезгливо доставая из свертка пару видавших виды истоптанных тапочек. Да уж, на туфельки, тем более принцессины, они совсем не походили. – А впрочем, если хочешь, можешь в них по огороду ходить».
Придя домой, после обеда Глаша примерила новую огородную обувь. Та пришлась впору. И странное дело: больная ножка в ней вроде бы начинала жить нормальной, здоровой жизнью – несмотря на то, что девочка честно пыталась в меру своих сил делить с бабушкой все тяготы нехитрых садовых сельхозработ. Поначалу она не заметила, что в этой странной обнове почти не припадает на больную ступню. Но день за днем чудо повторялось. Боясь признаться в этом себе, уходя с огорода домой, Глаша прижимала тапочки к себе как величайшую драгоценность и поселила их на почетном месте в тумбочке. Ариадна Трифоновна только вздохнула, но промолчала.
Таким же обычным утром в дверь постучала соседка Васильевна. «Трифоновна, слыхала – на приход мощи привозят. Настоящие! – скороговоркой заговорила она. – Обязательно сходите, говорят, помогает!». Какие мощи, зачем, откуда?! Васильевна, даром что церковный завсегдатай, сама мало что умела объяснить. Глаша поняла из путаных фраз только то, что какой-то великий иностранный святой посетил их края. На церковном дворе с бабушкой они бывали почти ежедневно – ходили к маминой импровизированной могилке. Но внутрь никогда не заходили. Теперь же, тихонько встав в конец недлинного хвоста, они скоро вошли под прохладную сень храма. Ларец с мощами стоял посреди перед амвоном. Слева от него была установлена большая икона святого, справа, в отдельной сокровищнице – еще что-то маленькое, издали было не разглядеть. Но Глаша за несколько метров сильно дернула бабушку за рукав. Впрочем, та и сама застыла, не в силах вымолвить ни слова.
С иконы в смешной круглой шапочке смотрел на них внимательным и ласковым взглядом тот самый странный седобородый старичок. А справа от ларца… «Бабушка, это точь-в-точь такие же тапочки!» – непроизвольно вырвалось у девочки.
Сзади напирала очередь, но Ариадна Трифоновна с Глашей все же смогли задержаться у святыни на пару секунд. Удивительно, до чего похожи – даже рисунок потертостей совпадает! Приложились к мощам и, не говоря друг другу ни слова, вернулись домой.
Бабушка не выходила из своей комнаты до ужина. А Глаша как обула подаренные тапочки, так и не снимала их до самого сна.
Проснулась она будто от толчка. За окном брезжил рассвет. В углу комнаты копошился тот самый святой. Девочка теперь знала, кто это, и почти не удивилась. «Спасибо… – она не узнала свой голос. – Только… зачем вы достали тапочки из моей тумбочки?!» – «А они тебе, Глашенька, больше не нужны, – святитель бесшумно подошел и погладил ее по головке. – На свете много других мальчиков и девочек, которые тоже ждут от меня помощи…». Глаша смахнула слезинку и очнулась по-настоящему. За окном ярко светило солнце, щебетали птицы. Вскочив, ринулась к тумбочке.
Пусто.
И только тут потрясенно заметила, что обе ступни её совсем-совсем одинаковые. Былого изъяна не было вовсе. Ходить, бегать и даже прыгать ничегошеньки не мешало! «Бабушка, бабушка!» – потрясенно повторяла Глаша, прижавшись щекой к Ариадне Трифоновне. А та, отвернувшись и глотая слезы, неумело и впервые в жизни крестилась.