Олег АЛИТИС 
Олег АЛИТИС
ОДИН И ТОТ ЖЕ ВЕК
СНЫ
Постель тепла, подушки нежны,
но не спится –
в ночи мерцает белоснежной
верблюдицей
гора, горбы свои метелью
накрывая,
на ледники меня неделю
не впуская.
Она готовит мне лавины,
срыв и пропасть,
посеять хочет в сердце львином
слабость, робость,
но я привык бороться с небом
и коварством,
иначе никогда бы не был
«снежным барсом».
Пусть древний бог разрушил башню
Вавилона,
я у него беру реванш на
скальных склонах,
но знаю – рок мой: на дороге
к Эвересту
закончить, где приволят боги,
путь свой крестный.
И поднимаясь год за годом
выше, выше,
во сне я в спальнике походном
часто вижу,
как, замерзая, льдистым рогом
облекаюсь
на Аннапурне, рядом с богом...
Каюсь.
ПТИЧКИ БОЖИИ
Птичка Божия не знает
Ни заботы, ни труда...
А.Пушкин
Вновь повсюду птичий клёкот,
Щёкот, пересвист и звон,
Лес мой трассами полётов
Связан и перекрещён.
Здесь не в дружбу – только в службу
Песни сладкие поют,
Клювы, когти всеоружно
В гнёздах создают уют.
Выбрал пару, вновь забота –
Защищаться от врагов:
Белок, чаек... Да чего там –
Нет у хищников богов!
И самим (к чему лукавить?)
Убивать... В конце концов,
Как прикажете поставить
На крыло своих птенцов?!
Птичкам надо терпеливо
До зазимков всё успеть, –
Неизвестно, сколько живо
Им на ветках этих петь.
Здесь закон суровый признан:
Певчим некогда и спать –
Знают: радость птичьей жизни
Года три, от силы – пять!
ПЕЧНИК
Копчёный, сухонький,
курец, не краснобай –
сидел на кухоньке
и с блюдца кушал чай.
Ему бы водочки –
мозгов рассеять муть,
да для доводочки
хоть луковку куснуть.
Уже с мещанкою,
умерив голоса,
про печь с лежанкою
рядятся два часа.
Но вот поручкались
и он с учеником
назавтра утречком
встревожил бабий дом.
С утра до вечера
стучали молотки
и все запечные
сбежали прусаки.
– Нежнее, малый,
голову не бычь
и старый славный
не круши кирпич!
Вот печь старинная
разобрана ладком,
затворы с глиною,
извёсткой и песком.
С опечья начата
и сложена в две дни
печь с жарким качеством,
как могут лишь они.
Потом неделями
выхаживали печь –
без трещин в теле ей
покойней греть да печь.
На печку дивную
родня вся собралась,
пирог с свининою
и «чистая» лилась...
Смерть для курильщика –
известный пустячок!
Снег, два могильщика,
три тётушки, дьячок...
В слободке маетной
тепло всем, потому
в народной памяти
не холодно ему!
ВЕНЕРОЧКА
На косу лёг из одуванчика
сплетённый золотой венок,
подол простого сарафанчика
ты зажимаешь между ног,
чтоб не задрал его нечаянно
весёлый ветер полевой –
такой прилипчивый, отчаянный,
что кружится над головой.
Коса длинна, да ум не короток –
он светится в твоих глазах,
и вся ты ясная, некроткая, –
с такой не попадёшь впросак!
Стоишь Венерой полудетскою,
вся – воплощенье красоты
и пацанам никак не деться
от неосознанной мечты!
В ТУПИКЕ
Если позабыв заботы
вы взлетите налегке,
видно с птичьего полёта
низкий домик в тупике.
У зелёного оконца,
где гераней красных ряд
кот встречает летом солнце
а зимою снегопад.
За его усатой мордкой,
позабыв на годы счёт,
ограничена каморкой
жизнь привычная течёт.
Там в монашеском порядке,
светлом чистеньком ладке
Божья матерь при лампадке
и старушка при платке.
Год за годом, час за часом
время каплет, как вода,
в рукомойнике над тазом
затаившись навсегда.
Кот зевает, как мальчишка,
заскучавший на печи,
а под белою манишкой
сердце верное стучит.
Он за ушком лапкой чешет –
и к хозяйке, не спеша,
помурлычет и утешит,
если встронется душа.
Так уж решено Всевышним,
Тем, кто вечно всех живей,
что она лет сорок с лишним
ждёт пропавших сыновей;
каждый божий день наивно
(или мудро, кто решит?)
всё молитвы дивом дивные
за здоровье их творит.
Пусть наружно безутешно
жизнь застыла в тупике,
вечно юная надежда,
словно просфора в руке:
скоро жизни окончание,
но у смерти на краю
нет отчаянья, лишь чаянье,
что увидятся в Раю.
За весной настанет лето,
тёплый вечер будит ночь...
Темнота добрее света –
и другого не пророчь!
БЕЗ ВЫБОРА
Лучше быть на рынке рубщиком,
породниться с топором,
чем дрожать в пророчьем рубище
да склоняться над пером;
в звании разнорабочего
жизнь была бы хороша –
ведь признания всеобщего
в нём не требует душа;
или вот в водопроводчиках
жить себе – не горевать,
накатить под вечер водочки
и спокойно почивать;
а пойти послушно с «сидором»
по монашеской тропе?
Но, к несчастью, право выбора
не дано, поэт, тебе!
Если ухом профетическим
ловишь помыслы богов,
если слогом поэтическим
людям их нести готов,
коль по месту пребывания
освещаешь мрак и глушь,
словом правды пробивая
скорлупу калёных душ,
так твори неприспособленным
между тварей и подлиз –
белым одиноким соболем
в стае осторожных лис.
Будь всегда самоотверженным,
пьян ты или же тверез,
и неси по свету бережно
богом данный светлый крест.
В ПЕРЕХОДЕ 1993 ГОДА
Подземный переход от станции
метро до шумного вокзала –
сквозь гул шагов звенят каденции
гитары и полёт вокала:
слова простые, как дыхание,
паденье яблок, шорох крови...
Что обращать на них внимание? –
для перехода всё не внове!
Идёт торговля беспредельная:
трусы и ножки Буша, даже
там, за углом, предложат «тельное»,
мальчишечье... Всё на продажу!
А в песнях правда заскорузлая,
такая дерзкая, что спеть бы
её шаляпиным, карузам ли,
наверное, и не посметь бы!
За тех, кто сам себя стесняется,
певец высказывает боль, –
ему дано святое таинство,
пусть сам он – пьянь и сам он – голь.
Кто ты, певец? Какою музою
ты окрылён и кто под землю,
быть может, славу всесоюзную
загнал напоенную зельем?
Что докучать тебе вопросами?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А на душе темно и гадостно!
Понятно, кажется, ослу:
страна всё обречённей катится
от справедливости ко злу, –
учёных, стынущих над атомом,
старушек с тысячью обид,
премьер-министр наш с плутократами
упёк в разверзнутый аид...
Певец бьёт в струны и сутулится,
усмешка искривляет рот, –
там, наверху, грохочет улица,
а тут шуршит простой народ.
Вновь палец за струну цепляется,
но вместо песни пьяный бред,
и ближе к вечеру для «паяца»
уже закончился концерт.
Вот он ступеньками покатыми
домой плетётся за женой,
сержантов серых с автоматами
не замечая за спиной...
А что народ? ...Он переходами
спешит, обманутый «свободами»...
Осень 1993
'АЛЕФ, ЛАМ, МИМ
Он тайна тайн.
Ив. Бунин
'Алеф...
Лам...
Мим...
перед зачином стихов –
ниспослана богом самим
разгадка колодца грехов.
'Алеф, лам, мим –
буйвол, стрекало, родник...
Смысл логии неуследим,
но тот, кто в него проник,
закутанный, весь дрожит
и плачет, как в матке сын –
и как теперь дальше жить,
и что теперь будет с ним?
Что с миром до боли родным,
что с матерью, что с отцом?
И сам он куда гоним
разума острым концом?
Лишённый перспектив,
надежд и мечты лишён,
знает, что лишь инвектив
заслужит от близких он.
И покидая юдоль,
он впишет в свою тетрадь –
'алям (страдание, боль).
И нечего больше терять...
САМООБМАН
1.
Как мы с тобой обманываться рады:
и в декабре нежданный солнца луч,
пробив навылет мощные преграды
нависших над столицей чёрных туч,
разбудит счастье – детство на реке,
и червячка кривлянье на крючке
ещё нам ни на что не намекает, –
мы веселы и на него плюём,
не представляя, кто нас покарает,
так, что сейчас сухие слёзы льём…
2.
Как мы с тобой обманываться рады:
мгновенная улыбка, нежный взгляд
нам незнакомого доселе человека –
подарок, озаривший серый день,
пусть радости чужой случайный отсвет,
а вот душа вдруг с головою в омут
её нырнёт, как в юности, увидев
весь мир вокруг счастливей и добрей!
ВЕЧЕР
День уходит, как ушёл вчерашний:
Затихают поле и река,
Еле-еле облачные башни
поворачивают красные бока,
в золотых борах и сонных рощах
замолкает птичий пересвист,
осень плодоносную пророча
медленно кружится первый лист;
сумрак кроет избы и заборы,
тихая подходит полоса
и ведут простые разговоры
у калиток бабьи голоса...
Прирастают сумрачные тени –
вот уже почти накрыли нас, –
спрятаться бы в мамины колени,
чтоб не встретить страшных сказок час!
Я живу среди родной природы
и со мной пребудут навсегда
радость детства, доброта народа,
жалость и созданья красота.
И за счастье мне не расплатиться
с этим миром древним и родным...
Золотое облако Жар-птицей
догорает медленно над ним.
* * *
Во мне живут так много человек, –
Сказал бы – личностей, но не вполне уверен.
Да только жаль: один и тот же век
И мне, и им природою отмерен.
Теперь понятно, почему они
Стремятся все на книжные страницы –
Когда трава мои заглушит дни,
То жизнь созданий может и продлиться.