Елена ЗАСЛАВСКАЯ 
Елена ЗАСЛАВСКАЯ
МОЯ НЕЙРОНКА
Поэма
Подкрепите меня вином,
освежите меня яблоками,
ибо я изнемогаю от любви...
Песнь Песней Соломона
Часть I
*
«На спинках божьих коровок
Азбукой Морзе
зашифровано
Тайное знание.
Я его расшифрую!
Я его прочитаю!
Словно созвездие родинок
на твоём безупречном теле.
Вот она, Бетельгейзе!
Дай я её поцелую».
*
Даже если между нами расстояние,
время,
и обстоятельства,
и обязательства,
и клятвы,
что твёрже камня,
что это меняет?
Ничего это не меняет!
Я думаю о тебе.
Ты – родной и реальный!
Ты в фокусе моего внимания,
в пространстве памяти,
в царстве грёз моих
и желаний.
*
Если честно,
что есть у меня
кроме текста?
Всё что написано, –
написано для вечности.
Но разве от этого легче?
Вдох входит в аорту,
чтобы наполнить
меня кислородом…
Тело моё ослабло.
«Подкрепите меня вином…
Освежите меня яблоками…».
*
Эту поэму можно читать
и с конца,
и с начала,
и с середины,
потому что нет в ней
ни конца,
ни начала,
ни середины.
Она как лента Мёбиуса.
Она как бутылка Клейна.
Она как московское центральное кольцо.
Она всего лишь сон,
приснившийся нам одновременно
в разных точках пространства.
А может, даже и времени.
Ведь время, как известно,
для всех течет
по-разному.
*
В самые загруженные дни
московский метрополитен перевозит
около 10 миллионов пассажиров в сутки.
Монорельс, МЦК, МЦД:
19 линий,
439 станций,
830 километров.
Впрочем, может, я ошибаюсь,
но одно я знаю точно:
можно кататься вечно
по его кольцевым дорогам.
*
Люди сидят в телефонах,
свивают свой информационный кокон.
Читают, играют, серфят, скроллят ленту.
Я тоже погружаюсь в свой мир –
мир мелодий
ушедшего лета.
*
Что это за мелодии?
Это трели,
вибрации,
секвенции
юбиляции.
Звуки, которые летели
в пространство,
но были пойманы.
*
В детстве у меня была пластинка
«Голоса птиц»,
тонкая, как волос,
голубая, как ситец
южного неба.
Планета света.
Крутящийся диск.
Танцующая иголка.
Но только
в детстве птицы были повсюду,
и я говорила,
что на пластинке слушать
я их не буду.
*
Теперь я храню в телефоне
голоса птиц из мест,
в которых бываю,
ставлю их на ринг-тоны,
им подпеваю.
*
Недавно в дороге
я переслушивала звуковые дорожки.
В записи № 35 от 14 июля
есть и твой голос,
ни на чей не похожий!
Он случайно попал на запись.
Я услышана его
и сердце моё,
как птенец,
затрепыхалось.
*
Мы живем в мире
графиков,
расписаний,
контроля
и
самоконтроля.
Ты прав!
В нём так мало свободы,
ветра,
полёта.
*
Пусть же будет так:
утром проснёмся
и солнечный зайчик расскажет,
как нам жить дальше!
И солнечный зайчик подскажет
в чём смысл жизни и что нам делать!
Часть II
*
В бесконечном потоке звуков,
текстов, картинок
я пишу тебе
не в мессенджерах,
а на песке,
на облаках,
на лепестках незабудок.
*
Я написала тебе столько писем,
что потеряла им счёт.
На песке рассветного моря.
На песке закатного моря.
На песке полночного моря.
И они исчезли в руках прибоя.
Море-море, ты – мой почтальон!
Я написала тебе столько писем,
что потеряла им счёт.
На рассветных облаках.
На закатных облаках.
На полночных облаках.
Все уплыли.
И остались только слёзы на щеках.
Небо-небо, ты – мой почтальон!
Я написала тебе столько писем,
что потеряла им счёт.
На лепестках незабудок:
не забуду, не забуду, не забуду!
На лепестках иван-чая:
скучаю, скучаю, скучаю!
На лепестках тюльпанов:
желанный, желанный, желанный!
Все лепестки опали.
Лето-лето, ты – мой почтальон!
*
А ромашка?
Рассказать, что сказала ромашка?
Любит – нечет.
И любит – чёт.
Соврала, наверное,
не иначе!
*
Унеслись мои письма
на лебединых крыльях,
на светлячковых крыльях,
на стрекозиных крыльях.
Унеслись в свои дали и выси…
По морю, по облакам уплыли.
Закончилось лето,
а письма мои безответны.
*
Сегодня осень
и я пишу тебе письма
на жёлтых-жёлтых-жёлтых
кленовых листьях.
Из очага листопада,
на улице Артиллерийской,
у старенького вокзала,
тебе отправляю письма.
О как их много
писем моих кленовых!
Их уже целый ворох!
Без адреса и конверта!
И птиц я прошу перелётных
взять хоть одно с собою!
Пусть птицы летят по свету,
летят и тебя находят,
а я будут ждать ответа.
*
Знаешь, самого главного
я так и не сказала!
Мои письма можно читать
с закрытыми глазами!
*
Когда ты вернёшься
первым делом ты поцелуешь мои глаза,
которые наплакали целое море, целое море!
Знаешь, в нём отражаются небеса,
и рассвет, и закат, и звезда из созвездия Ориона,
А ещё облака, что бегут гурьбою!
Они тоже плачут.
Слёзы льются на цветы и листья!
О мои перелётные песни!
О мои перелётные письма!
Часть III
*
Чувственная данность обладания
не растворяется в вечности,
а прорастает в сердце,
прорастает в тексте,
в сердце текста.
Это и есть высокая тайна поэзии.
Это и есть поэзия!
*
Глиняные таблички.
Папирус.
Пергамент.
Бумага.
Фотоплёнка.
Дискета.
СD.
Флэшка.
Облако.
Но ты – самый лучший носитель информации.
Пусть у нашего ребёнка будут твои глаза.
Твои широко распахнутые смеющиеся глаза,
в которых я так люблю отражаться.
*
Мне приснилось,
что сервера ИИ
растопили льды Антарктиды.
И всемирным потопом накрыло
нашу голубую планету.
И спаслись только мы,
будто в Ноевом ковчеге,
в маленькой комнате,
под одним одеялом!
*
Самая классная нейросеть
у меня в голове!
Она опирается на мой опыт,
на мою память,
на моё желание
приблизиться к Богу!
*
Однажды я попросила
ИИ сгенерировать воспоминание о тебе!
Получилось очень красиво,
но память справлялась лучше.
Она обычно хранит мгновения,
которые не хранятся на диске и в облаке.
Язычок этикетки
на горловине футболки:
спешил на наше свиданье,
не углядел, не спрятал.
Смех твой,
когда ты рассказываешь
что-то типа анекдота,
а потом смеёшься,
и от этого он ещё смешнее.
Лицо моё
в твоих ладонях,
в мареве, в полусне,
а может, и не было такого?
Может, память меня обманула?
Может, ты мне только приснился?
*
Даже если
Мы никогда не будем вместе,
мои песни звучат в пространстве!
В огромной вселенной.
В маленьком смертном сердце.
*
Всё, что написано –
написано для вечности!
Но!
Рухнула Вавилонская башня.
Илион пал.
А Сфинкс лишился своего носа.
Цивилизации гибнут.
Книги тлеют.
Цифровые источники исчезают.
И только жажда любить
и быть любимым
вечна в человеческом сердце.
«Подкрепите меня вином…
Освежите меня яблоками…»
2023-2026
Елена Заславская сознательно отказывается от линейного построения. Поэму можно читать с любой точки, и это не фигуральное допущение, а структурный принцип: текст уподобляется ленте Мёбиуса или бутылке Клейна, где нет верха и низа, а есть бесконечная циркуляция. Вместо привычной фабулы с завязкой и кульминацией здесь возникает эпифанический рой, где сюжетом становится само колебание между «я» и «ты», между телесностью и виртуальностью. Поэма не строится, а дышит как живой организм, и её ритм — это пульс влюблённого сознания, а не заданная силлабо-тоника. Это прямой вызов классической жанровой норме, но именно эта антилинейность создаёт ощущение подлинности внутреннего переживания.
Поэтесса смешивает сакральное и повседневное без тени иронии. Эпиграф из Песни Песней соседствует с рингтонами, флэшками и серверами искусственного интеллекта, а библейский Ноев ковчег превращается в маленькую комнату под одним одеялом. Виниловая пластинка с голосами птиц и цифровые аудиодорожки в телефоне оказываются в одном онтологическом ряду. Заславская не снижает высокое и не осмеивает технику — она, напротив, освящает обыденное, вписывая вечные смыслы в хронотоп современности. Это решительный разрыв с постмодернистской игрой и иронией: поэтесса возвращает тексту наивную веру в чудо, будь то чудо любви или чудо технической фиксации голоса любимого.
Образ довлеет над автором: наваждение как метод
Автор не управляет образами, а подчиняется им. Письма возникают сами собой на песке, облаках и лепестках, словно помимо воли пишущей. Поэтесса признаётся, что самого главного так и не сказала, однако текст переполнен сказанным до краёв — это противоречие выявляет её позицию медиума, а не диктатора смысла. Образы множатся без видимого контроля: божьи коровки с азбукой Морзе, родинки как звёзды, кленовые листья, летящие вслед за птицами. Они роятся, пульсируют, и автор лишь фиксирует их траектории. В отличие от современной поэзии с её выверенной метафорой, здесь царит метафорический поток, близкий сюрреализму, но без автоматизма — наоборот, с предельной эмоциональной напряжённостью. Это поэзия одержимости, где образы наваливаются на сознание и требуют воплощения.
Тема носителей как метафизическая драма
Перечисление средств записи — от глиняных табличек до облачных хранилищ — превращается в историю утраты. Тут я не могу быть беспристрастным, потому что сам потратил немало жизни на изучение шумерских глиняных табличек! И всякое упоминание этой первой формы письменности меня подкупает… Но постараюсь отвлечься от личного…
Самым надёжным носителем оказывается тело любимого, и поэтесса мечтает, чтобы у их ребёнка были его глаза. Искусственный интеллект генерирует красивые воспоминания, но собственная память справляется лучше, потому что хранит не отцифрованные данные, а случайный смех, шероховатость этикетки на футболке, полуявь прикосновений. Заславская нарушает технооптимистический нарратив, но делает это тонко: она не противопоставляет аналоговое цифровому, а уравнивает их перед лицом любви, очеловечивая технику и превращая «облако» и «флэшку» в полноправных участников лирического жеста.
Жажда поймать идею в её шероховатости
Повторяющиеся формулы вроде «на песке, на облаках, на лепестках незабудок» выглядят намеренно несовершенными, почти клишированными, но в контексте всего текста они начинают звучать как заклинание. Именно это колебание, эта повторность создаёт магию: автор не додумывает образ до гладкости, а оставляет его пульсирующим, ещё тёплым, неостывшим. Она ловит момент, когда мысль ещё не упакована в окончательную форму, и потому текст кажется сырым и незавершённым, но эта сырость оказывается свидетельством подлинности. В противовес канону «высокой отделки» здесь возникает эстетика наброска, однако наброска, доведённого до экстатического напряжения.
Строки «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками» возвращаются в финале и звучат уже не как молитва, а как констатация: тело изнемогает от любви, текст — единственное, что остаётся, но и он не спасает, он лишь фиксирует борьбу с немотой и одиночеством. Поэтесса не рисует утешительной иллюзии, а признаёт трагическую недостаточность слова. И в этом — честность её голоса: поэзия здесь не убежище, а арена, где каждое дыхание, каждая строчка даётся через ослабление и преодоление.
В итоге Елена Заславская предстаёт не как конструктор текста, а как сейсмограф, чей лист дрожит от каждого касания реальности. Она не управляет образами — она подчиняется им, не ищет совершенства, а ищет искру, не боится банальности, потому что повтор в её мире — не слабость, а одержимость. Она пишет поэзию сегодняшнего дня так, будто завтра не наступит, возвращая лирике непосредственность страсти, которую вытеснили концепт и дистанция. Её формула: Библия, Телеграм и Кольцевая линия, сплавленные в единое сердцебиение. И это работает потому, что это честно.
А. Леонидов (Филиппов), Уфа