Тит ГОРСКИЙ. И ЛЬЁТСЯ ЭТОТ ЗВОН В ЖИВЫЕ НЕБЕСА… Поэзия

 

Тит ГОРСКИЙ

И ЛЬЁТСЯ ЭТОТ ЗВОН В ЖИВЫЕ НЕБЕСА…

 

* * *

Исписался, малец, вышел весь, как худые мехи,

Как бемольная си в исполненьи охрипшей волынки.

Значит, шиш тебе, брат, а не гимны у черной ольхи!

Не напьёшься молочным туманом из пойменной крынки!
 

Не родишь на-гора запредельную летнюю трель,

Как заливистый дрозд под покровом низинного мрака.

На тебя зашипит за порогом ночная метель.

И скупая луна погрозит кулаком: «У, собака!».
 

Мне б сейчас, не таясь, отдышаться в осеннем лесу,

Окунаясь душой в желтоватую серость затишья,

Где с налётом тоски я на сжатых губах понесу

По привычной тропе долгожданную ношу двустишья:
 

«Дай мне, Господи, несколько слов.

И смиренную твёрдость шагов».

 

* * *

                                                         Евгению Разумову 

Так и жил человек сорок лет, да плюс тридцать,

Да ещё ровно сколько напишет Господь.

«Ну и что то, что жил?.. Э-ка важная птица!..

Что – иные у них, руки, ноги и плоть?..».

 

Да, пожалуй, что нет – как у всех, чин по чину.

Но мерцающей жилкой тянулась строка

От болящего сердца – к Отцу, в Духе, к Сыну,

В тот удел, где святые кроят облака.

 

И без устали мнут белоснежную вату,

Чтобы на зиму валенки деткам свалять,

Да особых бинтов молодому солдату…

(Уж об этом всегда чья-то молится мать.)

 

«Только есть ли нам место в тех горних палатах?» –

Думал он всякий раз, поднимая глаза.

И когда вспоминал о войне и ребятах,

Отчего-то в глазах появлялась слеза.

 

Тихо скрипнет перо, уловив на излёте 

Осиянную мысль, и живая строка

Вновь положит начало извечной работе, 

Чтоб однажды вот так же кроить облака.

 

* * *

В глазах дрожала тонкая слюда.

Слоился век – прозрачен и расколот.

И снег скрипел так внятно, что вода,

В худом ведре превозмогая холод,

Расслышала: в разломах бытия,

Под звон цепей и ржавый лязг засова,

Как служится немая лития,

Когда уже не вымолвить ни слова.

Когда кругом – лишь грузные шаги,

Телесный пар и запах телогрейки,

И посреди безжалостной пурги

Во двор босым выносят на скамейке.

И, обернув в сырую простыню,

Порою даже не снимая шапок,

Спешат вернуться к алчному огню,

Роняя мёрзлый хворост из охапок.

 

Но снег скрипел, и стыла полынья,

И плыл туман так белезно и густо,

Что данная судьбой епитимья                      

Преображалась в родственное чувство           

К простым вещам: к ведру, к сырой скамье,

К поленнице, к трубе, к ночному храпу,

И к страшной мысли – нет, не о зиме –

О том, как Бог проходит по этапу.

Сквозь каждую измученную грудь,

Сквозь копоть, соль, простуженные сени,

Когда нет сил ни встать, ни почерпнуть…

И человек сползает на колени.

И видит век, расколотый виной,       

Где всё кругом – мороз, снега, дорога –

Становится молитвой и водой,

Для тех, кто, умирая, ищет Бога.

 

* * *

Меня положат в деревянном срубе,

У изголовья затеплив свечу.

И то, что с шумом крепло в старом дубе,

Припав ко мне, уснёт плечом к плечу.

 

И этот сон, отвязанною лодкой,

Пойдёт сквозь свет, отбросив якоря,

Туда, где нас не поминают водкой

И не скорбят в тени монастыря.

 

Мне хорошо теперь смотреть в окошко

И мирно ждать, задумавшись впотьмах,

Что ночь – в золе печённая картошка, 

Скрип четверговой соли на зубах.

 

Что жизнь порой темна и непроглядна,

Но в этой тьме, не сразу, погодя,

Когда вся даль пуста и необъятна,

Вдруг чувствуешь улыбку, не глядя.

 

И кажется тогда, что я ребёнок,

Разбивший в доме глиняный горшок...

И, Боже мой, как бесконечно долог

Тот полый звук, ударивший в висок!

 

Я будто, вытирая капли пота,

Пытаюсь спрятать совесть в рукаве,

А мне в ответ: «Налить тебе компота?»,

И гладят, тихо так, по голове.

 

И всё тогда становится покойным,

И эта ночь, и затаённый страх.

И тихий свет с чуть слышным треском хвойным,

Хранит мой сон в бревенчатых стенах.

 

Когда меня отмолят в этом срубе,

У изголовья затеплив свечу,

Я знаю: то, что с шумом крепло в дубе,

Разбудит вновь, погладив по плечу.

 

* * *

                         Смерть! Где твоё жало? Ад! Где твоя победа?
                                         Свт. Иоанн Златоуст «Слово на Пасху»

Человек встал на крышку гроба,

оттого-то её не поднять, не открыть.

Смерть зубами стучит и ворчит:

– Эть, твою прыть!

Утроба моя пуста,

аки в разгар поста.

Что ж сие за хвороба,

коль уразуметь неудобо,

как дальше быть,

раз так иттить?!

 

Ну а человек знай смеётся

и в позе своей не гнётся:

– Понеже брат наш не може лечь

в сие прокрустово ложе,

то быть тебе с худобой;

посему ты, мать, не вой.

А коли стыдишься за массу,

то запахни скорей рясу.

И чтоб не сидела без дела

и челюсть твоя не гремела,

повяжи этот скромный платочек

и ступай в сад нюхать цветочек.

 

А костлявой в ответ неймётся:

– Этогой мне не хватало,

чтоб всякая нынче малость

давила на жалость.

Вот только вытащу жало!.. –

Сама по карманам хлопает

да ножкой топает. –

И будет тебе привет!

А ей уж готовый ответ:

– Предвосхищая ваше старание,

спешу передать от Иоанна послание.

– Чтой ещё там за такоя?

Нету мне нынче покоя!

Читает.
                   А там, знать, к беде,

едино писано: «Где?!».

 

– Ах ты! – кричит. – Караул!

Старую тётку надул!

Хвать его, вродь как за дело, –

ну а он весь как будто без тела!

 

– Что ж энто деется, люди?!

А человек ей:
                              – Ну, буди!

Что ты кричишь, надрываесси,

коль так тоща и стара еси?

Есть, несомненно, значение

в том, что легко облачение;

Нынче иная задача,

время стихов, а не плача!
 

– Что ж то за новое слово?

– Это, мать, Пасха Христова!

 

* * *

То не закат, то форменный скандал!

Нет, я решительно сошёл с ума и брежу,

Раз видел, как сиреневую мрежу

Метало солнце в цепенеющий провал,

За пелену холодного простора!

И как разлитое небесное бордо

Горчило нотами предвекового спора,

И насыщаясь тихогласным контра-до

Дымящих труб, густея без остатка,

Скользя по стёклам панорамного окна,

Валилось хлопьями вечернего осадка,

Скрываясь в толще непроглядного сукна –

Заполонившего речную гладь тумана!

Так завершалась пьеса зримого обмана…

И когда мрежу ту тянуть стало невмочь,

Скатившись долу, солнце вытянуло ночь.

 

* * *

В промерзших крепях выбелены в ночь,

Оплаканы ветрами на загривке

Звериных троп, исторгнутые прочь

В угоду кратковременной побывке, –

Те ели, что беспомощно слабы,

Когда их вяжет всяк, со знаньем дела,

Кому неясен скрип глухой мольбы

И хриплый хруст надломленного тела.

Кому неясен возглас с высоты

Когда – «Или! Или!»* – взывают кроны.

Теряя дар той хвойной немоты,

Которой полон взгляд лесной иконы.

И этот выдох, рвущийся с небес,

Когда разбив древесные колени,

Вдруг замирает овдовевший лес,

В молчании пустой холодной звени.

Какой ценой, скажи, какой ценой

Добыта плоть для новой колыбели?  

Раз на снегу открылся Образ Твой,

В бескровной жертве усечённой ели.

----------------------------------------------------
       *(Арам.) «Боже мой! Боже мой!» (Мф. 27:46).

 

* * *

Мне эта зелень, эти пики в изумруде

(Пронёсши отсвет дня, как голову на блюде,

Усекновенную стараниями той,

Кому родная мать приходится луной)

Пронзили сердце своим никнущим исходом.

Пускай я видел эту гибель год за годом,

Но их прощальный взмах у зябнущей реки

Был точно искренность протянутой руки...

Ах кабы не предвзятость стылого простора,

И не колючий нрав в ночи дрожащих звёзд,

Они не ведали бы ледяного взора,

Каким глядит теперь безжизненный погост!

Но на заре, где сумрак был смертельно ранен,

Я прочитал: «Ты победил, Галилеянин!»*.

-----------------------------------------------------------
       *По преданию, возглас смертельно раненого
        римского императора Юлиана Отступника.

 

БЫЛА БЫ ЧАША

Теперь, по чести, надо бы не ждать,

Покуда проступивший серый образ,

Ломая уст застывшую печать,

Ударит остротою сходу в рёбра с

Единой целью, выведать ещё ль,

Цепляя нерв отчаянно и гулко,

Звенящей нотой отзовётся боль

Из всех углов живого закоулка.

А самому швырнуть в своё окно

Свинцовый скол пустого небосвода,

Крича вослед: «Ты с ними заодно!»,

Решив, что в том и есть моя свобода.

 

Так что ж в бессмертной затесалась смерть?

Что сталось, брат, – своя своих познаша?

И ей теперь дороже круговерть,

А не Даров исполненная Чаша?

Как если б я в погоне за чужим

Зашёл в тупик охрипшей подворотни,

Туда, где век уж пьют за Третий Рим,

Предав земле полки свои и сотни.

Туда, где душит эмигрантский спазм,

Где в тесноте скворешни Оффенбаха*

Звенел такой предсмертный исихазм,

Что в широте молитвенного взмаха,

Вобрав всю соль и горние лучи,

Сквозь тихие запавшие глазницы

Остывшим златом грозовой ночи

Сияли слёзы русской заграницы!

 

Не побегу дарованной судьбы.

Не откуплюсь ценой последней точки.

Пусть лучше уж поднимут на дыбы,

Меня в крестильной выцветшей сорочке!

Лишь так же б пел мой воспалённый зоб,

В урочный час всемирного заката.

Пускай мне здесь сколотят даже гроб!

Была бы Чаша. Остальное – плата.

--------------------------------------------------------
       *И.В. Бунин умирал в съёмной квартире
        на улице Жака Оффенбаха в Париже.

 

ТОЧКИ В ЗАПЯТЫХ

«Да у него там, братцы, точки в запятых,

Горбатый мерный слог и прочие этюды.

И что за выспренность? – Хоть выноси святых!

К чему нам эти вот словесные Бермуды?».

 

А я смотрю, как долгоносиком луны,

Ползущим под навес холодными лучами,

Вновь будет выпит горький хмель моей вины,

Со дна усталых глаз бессонными ночами.

 

За что Ты, Господи, так возлюбил мой взгляд?

Не я ль с ухмылкою в Претории Пилата,

Когда Тебя в лицо хулили все подряд,

Смотрел в упор глазами пьяного солдата?

 

Не я ли, Господи, орал в бреду: «Распни!»,

Забыв про день, когда взывал с толпой: «Осанна!»,

Когда Твои, тропами стёртые, ступни

Уже кровили, как одна сплошная рана?

 

Или я был плечом в полуденной пыли,

Когда сведённых вместе тем прямым приказом

С Твоим крестом нас на Голгофу повели,

И Ты смотрел в меня заплывшим кровью глазом?

 

Как вы сказали, братцы, – точки в запятых?

Нет, господа, то были гвозди, кровь и скобы.

На них и держится мой обнажённый стих,

Прикрытый складками прожжённой смертной робы.

 

Из цикла «О белоэмиграции»

* * *

В медвяном воздухе косые осы глаз

То жалили, то плавно замирали,

И знойный луч, срываясь напоказ,

Томил того, кто молча верен в мале.

 

Уже звенел протянутый хрусталь,

И громким смехом прерывались речи.

Уже краснела вызревшая даль,

И обнажались вызревшие плечи.

 

И жив был сад. И страшен нежный рот.

Но в том саду, где поселились осы,

Былой скворец уж больше не поёт.

Июльский Крым. Вино и папиросы.

 

ИЮЛЬ

На воздух брошен золотой Воздух!*

И пух ресниц восторженно-прекрасен.

Ей этот чин чувствителен и ясен,

Ей летний звук ласкает нежный слух.

И что за звук! – неспешное паренье,

Движение божественных порфир!

Здесь мёдом и вином разлит эфир.

Причастникам сердечного мученья

Отрада лишь в плывущей чаше дня –

Глоток животворящего огня,

Чем естество ещё немого слова

Пробуждено – и дар воспеть готово,

Но стойко ждёт небесного смычка,

Когда, совлекши прежнюю незрелость,

Белеющая ткань луны – и смелость –

Вдруг заблестят на дне его зрачка.

Благая песнь вечернего сверчка

И порождённый сумерками шёпот…

В кругу теней затих житейский рокот.

Есть лишь тончайшей белизны её рука

И уплывающие в дымку облака.

-------------------------------------------------
       * Возду́х – большой тканый покров,
       которым покрывают Потир во время Литургии.

 

* * *

Синь неба пролилась на молодую рожь.

Ещё не пущен клич про жатву и поборы.

Ещё недвижен серп и не наточен нож,

А в ней уже слышны часовни и соборы!

 

И льётся этот звон в живые небеса,

Где, с ним соединясь над вечною водою,

Звучат, пройдя сквозь свет, родные голоса,

Что стали до поры звенящей тишиною.

 

Не оттого ли, друг, заслышав летний звон

Живительных дождей и обновлённой сени,

Мне хочется в ответ творить земной поклон

И медленно крестить узор знакомой тени.