Владимир КОЗЛОВ 
Владимир КОЗЛОВ
КАЛУЖСКИЙ РУБЕЖ
Повесть
– Да здравствует император! Победа или смерть! – кричал генерал Дельзон, размахивая окровавленной саблей, и блики бушующего пожара летели от клинка во все стороны, как брызги.
Это его пехотная дивизия отличилась в бою под Островно в атаке на каре графа Остермана-Толстого. Это его солдаты выбили егерей полковника Бистрома из Бородина.
– Зачем ты так вырядился? Шитый золотом мундир превращает тебя в отличную мишень! – сказал ему перед сражением брат Жан-Батист Антуан Жеро Дельзон, молодцеватый адъютант. И прижался щекой к щеке.
– Ты забыл побриться! Колючий, как ёж! – криво улыбнулся генерал, отстранившись, и уголки губ его предательски дрогнули.
Он любил брата самозабвенно, всей душой.
Когда садились рядышком на брёвнышко у беспокойного бивачного костра, говорили взахлёб, Алексис, светясь улыбкой, осторожно поправлял на лбу Жан-Батиста непокорную прядку волос, убирал, сложив пальцы щепоткой, прилипшую к мундиру соломинку. Бывало, они укрывались одной шинелью под звёздным небом и пили из одной манерки ледяную, пахнущую болотцем воду.
– Я буду рядом, – сказал брат, поглядев пристально. – Я буду рядом, и, если тебя ранят, во что бы то ни стало вынесу тебя из огня.
Алексис легонько ударил его по щеке расслабленной влажной ладонью и, покачиваясь из стороны в сторону, как пьяный, пошёл на позиции.
День был солнечным, тёплым.
Император Франции Наполеон Бонапарт чихнул и вскинул к носу белый платочек.
И тотчас же по кремлёвской площади пошли войска, сверкая касками и амуницией, отдавая честь.
– Гвардия! – тихо сказал Наполеон генералу Раппу, убирая в карман платочек. – Хорошо, что я не пустил её в дело под Бородино. Я и так выиграл сражение, без её участия!
Хрипло кричали трубы, барабаны рассыпали густую дробь.
«Нет, ещё не всё потеряно, – думал император. – С такими молодцами можно горы свернуть, пройти от моря и до моря!».
Он вспомнил переправу через Неман.
Как хорошо всё начиналось!
Переправившись на правый берег, солдаты радовались, как дети!
Впрочем, не все. Перед рассветом несколько человек были ранены русской пограничной стражей. Возбуждённые, наполненные верой в свои силы, они прыгали с лодок в беспокойную прибрежную воду, когда к реке выехали на статных мускулистых конях и изумлённо застыли русские гусары. «Кто идёт?!» – по-французски закричал офицер, привстав в стременах. «Франция!» – выплеснули ему в лицо. «Что собираетесь вы здесь делать?» – холодно спросил русский. «Увидите, чёрт возьми!» – было ему ответом. Губы гусара обидчиво дрогнули, он вскинул руку и рубанул ею сырой предрассветный воздух: «Пли!». И свинцовый град сыпанул по французам, заставил распластаться на мокром холодном песке. Это была первая кровь, пролитая в России.
Наполеон вздохнул.
Потом были ручьи, потоки, реки крови.
Островно, Смоленск, Бородино.
И вот – Москва. По кремлёвской площади стройными рядами проходит гвардия. «Да здравствует император!».
«Нет, ещё не всё потеряно, господа!».
Русские сожгли свой древний город. Взорвали пороховые склады. Император Александр не ответил ни на одно письмо. Ничего, ничего! Он ещё даст о себе знать!
– Прибыл курьер от Неаполитанского короля! – прошелестело осенним ветром. – Срочно просит принять!
У адъютанта Мюрата, лейтенанта Беранже, глаза воспалены, губы обветрены, щека оцарапана, мундир на плече разорван, сапоги забрызганы грязью.
– Что за вид?! Приведите себя в порядок!
– Прошу прощения, ваше величество!
Ждал минуту, барабанил пальцами по подоконнику. Ночью приснились бородатые русские мужики в просторных рубахах, с закатанными до локтей рукавами. Огромными топорами они рубили с хеканьем парное мясо.
– Маршал Мюрат разбит под Тарутино, ваше величество! – выдохнул офицер. – Русские атаковали внезапно, мы не успели прийти в себя!
Император усмехнулся. Не поверил. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Иоахим Мюрат – смелый, бесстрашный и решительный полководец, личным примером увлекающий солдат на подвиги. Он непобедим!
– Мы потеряли убитыми около трёх тысяч человек, пленными – свыше тысячи. Тридцать восемь орудий осталось в руках казаков…
Император помрачнел.
Его армия увязла в Москве, как в болоте. Холод и голод унесли за месяц около тридцати тысяч человек. Похоже, пора снова браться за оружие! Он предлагал русскому самодержцу переговоры о мире. Тот оставил его предложение без ответа. Что ж, пусть пеняет на себя!
Император пошёл по комнатам, размышляя. Варварская, непонятная страна! Маркиз Лористон, посланный им в лагерь Кутузова, просил русского генерал-фельдмаршала унять русских мужиков, нападающих из леса на его отряды, истребляющих его фуражиров. Кутузов, усмехнувшись, сравнил вторжение французов с монголо-татарским нашествием и сказал, что бессилен что-либо сделать.
Наполеон вернулся к адъютанту Мюрата, предложил ему присесть за стол. Сам сел напротив, погрел озябшие руки (в этих белокаменных русских палатах особый, пронизывающий до костей холод) фарфоровой чашкой с горячим пуншем, вздохнул, поглядел исподлобья.
– Рассказывайте. Правду. И ничего, кроме правды.
Седой, желчный Беннигсен, генерал от кавалерии, склонился над картой местности, повёл рукой, словно сеятель, бросающий в пашню зёрна.
– К левому флангу французов почти вплотную примыкает густой лес. Этим необходимо воспользоваться. Ночью можно скрытно подойти и обрушиться как снег на голову. Отсюда – я, а оттуда – вы, Михаил Андреевич.
Милорадович, генерал от инфантерии, русоволосый красавец, в крестах и звёздах, склонился, посмотрел искоса, коснулся ухоженным пальцем карты.
– Атака правого фланга и заход в тыл?
– Нет, просто атака. А с тыла ударит генерал-майор Дорохов.
– Я могу, пройдя лесом, занять позицию на Старой Калужской дороге, у села Вороново, – сказал Дорохов.
– Дельно! – выпрямился Беннигсен. – Мы – воробьи стреляные, и всё у нас получится!
– И что же, Мюрат не выставил боевого охранения возле леса? – спросил Наполеон, раздувая ноздри, расстёгивая тесный мундир.
– Нет. Он понадеялся на генерала Себастиани. А тот потерял бдительность.
– Проклятье! Ну же, дальше, дальше!
Генерал Орлов-Денисов «взял» французов «тёпленькими», ничего не понимающими спросонья. Они успели сделать лишь несколько выстрелов навстречу казачьей лавине. Потом – крики, стоны, беготня и молнии сабель над всклокоченными головами.
Левый фланг Неаполитанского короля был смят в считанные минуты.
Мюрат, в наполненной ветром рубахе, метался на горячей окровавленной лошади по всему полю, собирая и останавливая бегущих. Было несколько контратак. С той и другой стороны загремели пушки.
– За мной, ребята! – усаживаясь в седло, вынимая из ножен зазубренную саблю, сказал генерал Багговут. Круглолицый, с пушистыми тёмными бакенбардами, спокойный, мягкий в движениях, он вселял в солдат уверенность в своих силах.
Несколько слепых ядер пролетело над его головой.
Одно оказалось зрячим.
Кровавые брызги, густо заляпавшие изготовившихся к атаке солдат, дикое ржание смертельно раненной лошади, оторванная генеральская нога в начищенном до блеска сапоге.
– Вперёд, ребята! – хрипло сказал Багговут, бледный как полотно. – Послужите царю и Отечеству, как я служил. Бегут французы. Как зайцы бегут. Вперёд, ребята! Вперёд!
Кровь, бегущую ручьём, долго не могли унять.
Багговут умер через пятнадцать минут.
Французы пристрелялись. Почти все их ядра стали зрячими.
Рухнула с проломленными рёбрами лошадь генерала Бестужева. Ядро, свалившее животное, контузило в ногу Беннигсена.
Беннигсен, не отличавшийся особой храбростью, скрипя от боли зубами, приостановил атаку, и Мюрат, отбиваясь от налетавших казаков окровавленной саблей, выскользнул из западни. У Воронова он схлестнулся с Дороховым и, теряя коней и людей, кинулся к Москве.
– Мюрат пал жертвой случайных обстоятельств, – сказал Наполеон, облегчённо вздохнув. – Если бы он просчитал всё, как в шахматах, фортуна бы не повернулась к нему спиной. Хорошо! – звучно шлёпнув ладонью по ляжке, сказал Наполеон и встал. – Завтра мы уйдём из Москвы. Но, уходя, хлопнем дверью!
Пламя. Жаркие, жадные языки лижут закопчённое нутро печки.
Укрощённый пожар Москвы. Он приходил к нему в снах, и не было от него спасения. Ночи были беспокойными, тревожными. Он часто просыпался на скомканных, мокрых от пота, липких простынях и долго лежал без движения, глядя в потолок. Одиночество. «Одиночество – удел тиранов», – прошелестело как-то осенним ветром у него за спиной. Бросить всё, уехать в Париж! К жене, к сыну! Нельзя! В Европе почувствуют его слабость, начнутся освободительные войны, Европа утонет в крови! Нельзя!
Пламя. Жаркие, жадные языки лижут закопчённое нутро печки.
Наполеон сидел на корточках перед открытой дверцей, раскалившейся докрасна, читал черновики писем, комкал, бросал в огонь.
«Князь Кутузов!
Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно, когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом».
С этим письмом был послан в ставку Кутузова маркиз Лористон.
Наполеон вздохнул. Скомкал бумагу. Бросил в огонь.
Громадная тень заплясала на белокаменных сводах.
Девятнадцатого октября 1812 года, во второй половине дня, обер-шталмейстер императора Арман Огюстен Луи де Коленкур повстречал на дороге приятеля – офицера из полка карабинеров Шарля де Бово, раненного у села Вороново.
Офицер страдал от раны, но был весел.
– Куда путь держите, милый друг? – улыбнулся Коленкур, подсаживаясь к нему на скрипящую всеми суставами телегу.
– В Москву. В лазарет. По слухам, император оставил там тысячу двести больных и раненых солдат.
– Да, это так. Но Москва скоро будет занята неприятелем. Мы ушли из Москвы и больше туда не вернёмся.
Тень огорчения набежала на лицо офицера.
– Кампания проиграна? – едва слышно спросил он.
– Нет. У нас свыше ста тысяч штыков и сабель, и мы в любую минуту готовы дать генеральное сражение. Император хочет отбросить Кутузова за Калугу, разрушить в Туле крупнейший оружейный завод, поставляющий русской армии несколько тысяч ружей в месяц, и закрепиться в Смоленске. Оттуда, весной, с удара на Петербург, начнётся новый победоносный поход.
Телегу качнуло на кочках, и офицер скривился от боли, вымученно улыбнулся.
– Схватился с казаком на саблях, выбил из руки оружие, но казак выхватил из-за спины пику и ударил меня в бедро. Я упал под копыта и был бы непременно убит, если бы не подоспел генерал Дери, начальник личной гвардии Мюрата, со своей свитой. Началась свалка, и меня вынесли из боя. А Дери погиб.
– Да, Дери погиб. Наутро на русский аванпост передали письмо Мюрата с просьбой выдать ему тело генерала. Русские не нашли его на поле сражения: многие в стычке с казаками были изрублены в кашу.
Небо хмурилось. Моросил дождь. Колёса телег, экипажей, фур, орудий были густо залеплены грязью.
– Не возвращайтесь в Москву. Я поговорю с императором, и он, надеюсь, найдёт вам местечко в одном из своих экипажей.
Выглянуло солнышко. Вспыхнули золотом и зашумели на ветру влажной листвой берёзовые леса.
– Эх, сейчас бы на охоту! Ружьё, болотные сапоги и верный пёс – рядом. Если уцелею, выйду в отставку – буду жить в своё удовольствие, – улыбнулся Шарль де Бово, лёжа на разостланной шинели возле потрескивающего, исходящего сизым дымком костерка, с наслаждением вдыхая крепкий запах клокочущего в исцарапанном котелке куриного бульона.
Распогодилось. Тучки унесло ветром.
И вдруг среди ясного неба – гром.
Звук отдалённого грохота стёр улыбку с лица карабинера.
– Слышали? – встревожено встрепенулся он, повернувшись в сторону раската. – Гроза? Русские?
– Успокойтесь, – мрачно улыбнулся Коленкур, сидя на корточках перед костром и помешивая в котелке ложкой. – Это маршал Мортье, оставленный императором в Москве, взорвал Кремль, Арсенал и соборы. Представляете, каково сейчас там! Во всех уцелевших от пожара домах наверняка вылетели стёкла! Нет, всё же вам чертовски повезло, Шарль! Если бы вы не встретили меня, ваша жизнь была бы полна приключений!
– Не понимаю. Москва и так сожжена почти дотла…
– Самодержец Александр не ответил императору на три письма и поплатился…
– Я благодарен Наполеону за то, что он приютил меня в одном из своих экипажей, но неоправданную жестокость всегда осуждал и буду осуждать, – приподнялся на локте Шарль.
Золотой лист, сорвавшись с ветки, шикарным эполетом лёг на его плечо.
– Русская осень производит вас в маршалы! Браво, русская осень!
Карабинер грустно усмехнулся. Осторожно снял с плеча лист, поднёс к лицу.
– Ах, бедный! И он пахнет пожаром!
– Император в отместку русским за пожар Москвы приказал сжигать на пути всё, абсолютно всё!
– Не понимаю. Неразумно. Ведь нас уже сейчас с головой захлёстывает партизанская война!
– Императору виднее. А вам советую прикусить язык! – белозубо засмеялся Коленкур.
Коленкур был недоволен разговором. Ржавчина свободомыслия разъедала железную дисциплину армии. Непогрешимость императора подвергалась сомнению. Нужна оглушительная победа над врагом, чтобы всё вернулось на круги своя! И она будет, обязательно будет!
Император Франции Наполеон Бонапарт чихнул и вскинул к носу белый платочек.
И тотчас же все заговорили наперебой, предлагая варианты.
Наполеон внимательно слушал, тщательно вытирая нос.
– Господа, – сказал он наконец, пряча платочек в карман, – я внимательно выслушал вас и хочу предложить следующее: мы обманем Кутузова так же, как в своё время обманул нас он. Его армия исчезла после Бородинского побоища, словно растворилась в воздухе. Генералы сбились с ног, но ничего не могли поделать. Лёгкие отряды, пущенные русским главнокомандующим в разные стороны, дезориентировали нас, заводили в болота и дебри. Крепкий арьергард время от времени контратаковал, нанося ощутимый урон. Армия шла по ночам с большой осторожностью и вскоре стала прочным заслоном, перекрыв дороги на Калугу и Тулу. Таким, в общих чертах, был его марш-манёвр. Мы сделаем то же самое. Отряды Нея и Мюрата будут маневрировать на виду у русских, изображая Великую армию. Мы же, прикрытые ими, сделаем стремительный переход со Старой Калужской дороги на Новую и вырвемся на оперативный простор. Там, под Калугой и Тулой, русских войск нет, там мы будем делать всё, что захотим. В плодородных южных губерниях мы пополним запасы продовольствия и фуража, тульский оружейный завод обеспечит нас вооружением и боеприпасами. Кутузов не решится атаковать нас до весны, а весной мы снова начнём победоносный поход, и никто, никакая сила не сможет остановить нас!
– Да здравствует император! – закричал маршал Мюрат. – Да здравствует Франция!
Наполеон улыбнулся, с благодарностью посмотрев на полководца. Мюрат был женат на сестре его – Каролине, и, глядя на него, император всегда вспоминал Тюильри и семейный очаг.
Генерал-фельдмаршал Кутузов, седой, тучный, сопящий, глухой ночью писал письмо жене – Екатерине Ильиничне: «Бог мне даровал победу вчерась при Чернишне; командовал король Неаполитанский. Были они от сорока пяти до пятидесяти тысяч».
Писал напряжённо, пальцы не слушались, ныли суставы.
Слова прыгали в утомлённом мозгу, как спасающиеся от борзых зайцы.
Макнул остро очиненное перо в чернильницу, задумался.
Битва задумывалась исподволь, назревала сама собой.
Войска Мюрата под Тарутино, у реки Чернишни, утратили бдительность, две недели изнывали от безделья. Русские офицеры съезжались с французскими на передовых постах, вели разговоры «за жизнь».
Фронт и правый фланг Неаполитанского короля были прикрыты реками Нарой и Чернишней, к левому флангу почти вплотную примыкал густой лес, и атака из леса была предсказуемой. Нападение готовилось в строжайшей тайне. Но Мюрат выведал-таки дату боя – семнадцатое октября – и отлично к нему подготовился. Всю ночь стояли в полной боевой готовности его пехотинцы, артиллеристы и кавалеристы, всю ночь не смыкали глаз. Нападения не последовало. Мюрат терялся в догадках. Он был уверен, что его обхитрили. Он так и не узнал, что всему виной был начальник кутузовского штаба генерал Ермолов, «загулявший» на званом обеде и вовремя не приехавший к войскам. Ермолову крепко влетело от главнокомандующего, но задержка атаки дала положительный результат: французы утратили бдительность.
Около трёх тысяч убитыми, свыше тысячи пленными потерял Неаполитанский король. Тридцать восемь пушек досталось победителю.
«Первый раз французы потеряли столько пушек, первый раз бежали, как зайцы, – писал, улыбаясь, разбрызгивая чернила, Кутузов. – Между убитыми много знатных, об которых к Государю ещё не пишу, не зная на верное».
Утомлённо посопев, отложил перо, потёр кулаком подслеповатый правый глаз, искалеченный турецкой пулей.
Началось! Началось изгнание врага с родной земли!
Так летит по степи лошадиный табун – мелькают в пыли мосластые ноги, развеваются длинные гривы! Ты не видишь табун из-за кургана, ты, приложив ухо к земле, лишь слышишь грозный нарастающий гул. И вот – взлетают, и вот уже стекают с кургана бешено клокочущей рекой горячие кони!
Пока только гул! Но ничего! Затопчем! Затопим!
Маркиз Лористон, присланный предложить перемирие, был бледен, нервно пощипывал ухоженными подрагивающими пальцами пушистые бакенбарды.
«Я уже давно живу на свете, – сказал ему Кутузов, – приобрёл много опытности воинской и пользуюсь доверением русской нации; и так не удивляйтесь, что ежедневно и ежечасно получаю достоверные сведения обо всём, в Москве происходящем. Я сам приказал истребить некоторые магазейны, и русские по вступлении французов истребили только запасы экипажей, приметивши, что французы хотят их разделить между собою для собственной забавы. От жителей было очень мало пожаров: напротив того, французы выжгли столицу по обдуманному плану; определяли дни для зажигательства и назначали кварталы по очереди, когда именно какому надлежало истребиться пламенем. Я имею обо всём весьма точные известия. Вот доказательство, что не жители опустошили столицу: прочные дома и здания, которых не можно истребить пламенем, разрушаемы были посредством пушечных выстрелов. Будьте уверены, что мы постараемся заплатить вам».
Кутузов вздохнул и, засопев, вытер кулаком заслезившийся глаз.
Внезапно в дремлющем лагере заплескались возгласы, восклицания, смех.
Главнокомандующий поглядел в окно и увидел освещённого луной незнакомого офицера. Офицер почти бежал, и выражение лица его ежесекундно менялось: прыгали брови, дрожали губы, оскал неизъяснимой радости озарял, вспыхивал ослепительно белым пламенем.
– Главнокомандующий спит! Не велено!
– Пустите, ваше превосходительство! Наполеон ушёл из Москвы!
Упало и покатилось сердце.
Он знал. Он не спал. Он предчувствовал.
Свершилось! Спасена Россия! Спасена!
Тихо. Так тихо, что отчётливо слышно журчанье реки Лужи, скрытой плакучими ивами. Над речкой, на холмах, утопающих в садах, безмолвствовал Малоярославец.
– В городе – ни души, – сказал генералу Дельзону мальчишка-офицер в помятой сабельным ударом каске из жёлтой меди, возбуждённо поблескивая влажными белками глаз из-под длинного козырька. – Никого. Жители спаслись бегством, узнав о нашем приближении. Однако, мост разрушили, канальи.
– Как же вы переправились? Вброд?
– Речка неглубока, но сейчас мочить одежду не хочется: ночи холодные. Разведка перешла речку по мельничной плотине.
– Отлично! Два батальона – в город, шесть останутся на заливном лугу. Выставьте надёжные посты, и можете отдыхать, набираться сил после трудного перехода. Да не забудьте покормить солдат горячим супом!
Мальчишка козырнул и исчез.
Дельзон пошёл к речке.
Солнце садилось в лиловых тучах, багровые и жёлтые отблески прыгали в жидком прозрачном хрустале. Дно было каменистым, тёмные продолговатые рыбки сновали туда-сюда, скользили по желтоватым, вылизанным течением камням зыбкие тени.
Генерал присел на корточки, зачерпнул горстью ледяной воды, глотнул с наслаждением, плеснул в лицо. Не нужно войны! Главное – вот это: безмолвные осенние леса, обжигающая холодом речка, рыбы в прозрачной, пронизанной до дна закатным солнцем воде.
Дельзон улыбнулся, зажмурился! Хорошо!
За спиной раздался шорох, покатились с откоса камушки.
Генерал резко обернулся.
– Боишься? Только честно! Боишься?
– А, это ты…
Встал, улыбнулся, толкнул брата кулаком в плечо.
– Тревожно. Русских поблизости нет, но всё равно тревожно.
– Брось. Мы выполнили приказ императора: заняли Малоярославец. Теперь можно почивать на лаврах.
– Император ждёт Кутузова у Боровска; фельдмаршал, сделав от Тарутина стремительный переход, может внезапно ударить нам в левый фланг и начать генеральное сражение. Поэтому я ввёл в город только два батальона, а шесть оставил на заливном лугу: если мы услышим канонаду, легче будет свернуть лагерь и прийти на помощь императору.
Помолчали, вглядываясь, вслушиваясь.
– Хорошо здесь. Тихо. Покойно. Остаться, пожить здесь некоторое время для услады души! – мечтательно улыбнулся Жан-Батист Антуан Жеро Дельзон.
– Кстати, здесь есть рыба!
– Да ты что!
– Советую срезать длинную гибкую ветку, сделать удочку и посидеть часок в оглушающей тишине. Только потом – спать! Крепко, без снов, чтобы утром сверкать золотым луидором!
– На каждой пуле и на каждом ядре написано, кому быть раненым или убитым, и они свою жертву найдут, – сказал притихшим солдатам, совершившим беспримерный марш-бросок от Аристова до Малоярославца, генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров, коренастый генерал в поношенном мундире, со звёздами на груди. – Не лучше ли в таком случае умереть на том месте, которое указывают долг и честь?
Светало. На востоке светлело, зеленело, желтело, рдело, на западе сизо-свинцовыми тучами громоздилась темь. Лёгкий прохладный ветерок трепал султаны на киверах, лошадиные гривы, оглаживал смуглые лица, одаривал последней лаской.
– У Калужской заставы – французы! Делайте с ними, что хотите! Отомстите за матушку Русь! – помолчав, шумно выдохнув сквозь ноздри, сказал Дохтуров. – Вперёд, ребята! С Богом!
Зазвенела амуниция, тускло блеснули штыки.
Проглотили затопленные предрассветным сумраком улицы тысячу егерей.
Глядя им вслед, Дохтуров вспомнил Бородинское сражение: он заменил в полдень раненого генерала Багратиона и до позднего вечера сдерживал атаки французов на левом фланге. Русские солдаты дрались с остервенением. Жаркий огонь мщения полыхал в их глазах. Точно такой же огонь вспыхнул и в глазах егерей, посланных к Калужской заставе.
Дмитрий Сергеевич вспомнил горькие дни отступления и вздохнул.
В сентябре он писал своей жене Машеньке: «Я, слава Богу, совершенно здоров, но я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Мы уже по эту сторону столицы. Я прилагаю всё старание, чтобы убедить идти врагу навстречу; Беннигсен был того же мнения, он делал что мог, чтобы уверить, что единственным средством не уступать столицы было бы встретить неприятеля и сразиться с ним. Но это отважное мнение не могло подействовать на этих малодушных людей: мы отступили через город. Какой стыд для русских покинуть Отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешён, но что же делать? Следует покориться, потому что над нами, по-видимому, тяготеет кара Божья. Не могу думать иначе: не проиграв сражения, мы отступили до этого места без малейшего сопротивления. Какой позор! Теперь я уверен, что всё кончено, и в таком случае ничто не может удержать меня на службе: после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить – я возмущён всем, что творится!».
Он остался на службе, потому что усилием воли заставил поверить себя в военный гений Кутузова.
«Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на Провидение, ибо оно спасёт армию, – сказал генерал-фельдмаршал на военном совете в Филях притихшим генералам. – Наполеон подобен быстрому потоку, который мы сейчас не можем остановить. Москва – это губка, которая всосёт его в себя».
«С потерей Москвы не потеряна ещё Россия», – помолчав, сказал он.
Тарутино. Река Чернишня. Позорное бегство Мюрата.
Сбылись предсказания мудрого старика. Чутьём опытного охотника он угадал, куда двинется зарвавшийся Наполеон из Москвы, и направил корпус Дохтурова наперерез Великой армии, к Малоярославцу.
Войдя в город, Дмитрий Сергеевич обнаружил у Калужской заставы два сонных батальона генерала Дельзона и приказал егерям полковника Бистрома внезапной, стремительной атакой сбросить их с холмов в реку Лужу.
– Да здравствует император! Победа или смерть! – кричал Дельзон, размахивая окровавленной саблей, и блики бушующего пожара летели от клинка во все стороны, как брызги.
Это его пехотная дивизия отличилась в бою под Островно в атаке на каре графа Остермана-Толстого. Это его солдаты выбили егерей полковника Бистрома из Бородина.
– Зачем ты так вырядился? Шитый золотом мундир превращает тебя в отличную мишень! – сказал ему перед сражением брат Жан-Батист Антуан Жеро Дельзон, молодцеватый адъютант. И прижался щекой к щеке.
– Ты забыл побриться! Колючий, как ёж! – криво улыбнулся генерал, отстранившись, и уголки губ его предательски дрогнули.
Он любил брата самозабвенно, всей душой.
Когда садились рядышком на брёвнышко у беспокойного бивачного костра, говорили взахлёб, Алексис, светясь улыбкой, осторожно поправлял на лбу Жан-Батиста непокорную прядку волос, убирал, сложив пальцы щепоткой, прилипшую к мундиру соломинку. Бывало, они укрывались одной шинелью под звёздным небом и пили из одной манерки ледяную, пахнущую болотцем воду.
– Я буду рядом, – сказал брат, поглядев пристально. – Я буду рядом, и если тебя ранят, во что бы то ни стало вынесу тебя из огня.
Алексис легонько ударил его по щеке расслабленной влажной ладонью и, покачиваясь из стороны в сторону, как пьяный, пошёл на позиции.
Артиллерийским огнём и яростной рукопашной их сбросили в овраг.
Жан-Батист видел, как от лица Алексиса полетели кровавые брызги, как вторая меткая пуля прошла навылет, пробив сердце. Третья пуля поразила уже безмолвного, бесчувственного, падающего навзничь, запрокинувшего голову брата.
– Не-ет! – закричал адъютант.
Он кинулся к упавшему, рухнул на колени, обхватил окостеневшими пальцами, приподнял, пачкаясь в крови, изуродованную пулей голову и заплакал, зарыдал. Ему показалось, что залепленные сгустками веки брата дрогнули.
– Я спасу тебя! Я вынесу тебя из огня! Как обещал!
Егеря били в упор из-за кладбищенской ограды. За оградой скопилось их не меньше сотни, поэтому огонь был плотен и беспощаден.
Они видели, как молодой офицер взвалил на себя бесчувственное тело генерала и, спотыкаясь о груды трупов, попытался вынести из огня. Они не пощадили офицера.
Пуля пробила Жан-Батисту грудь, и он, всхлипнув, звучно-протяжно выдохнув, рухнул на упавшего брата и забился в конвульсиях.
– Впервые я был в огне под Смоленском, – сказал подпоручик Двенадцатой лёгкой артиллерийской роты Николай Митаревский, покусывая застарелый ржаной сухарь. – Мне было не очень страшно. Я ожидал большего.
У канонира из новобранцев, огромного рыжеволосого детины, ходуном ходила нижняя челюсть и дрожали пальцы безвольных рук, тискающих горячий зазубренный осколок французской гранаты.
– С детства любил я читать книги о военных действиях. Особенно сильное впечатление производила на меня книга «Троянская война», где Гектор в один день собственной рукой убивал греков тысячами. Слыша про храбрость французских войск, я думал, что будут драться не только штыками, но прикладами, руками и зубами. Здесь же только стреляли, опасаясь сближения.
Послышался визг ядра, детина быстро присел, зажмурился, обхватил голову руками. Ядро, бешено крутясь, дымясь, тяжко шмякнулось в мокрую от моросящего дождя траву и, зашипев, покатилось.
Солдаты, не раз бывавшие в огне, беззлобно засмеялись над трусом, отпуская шуточки. Митаревский одёрнул их.
– Встань, встань, – тихо, сквозь зубы сказал он. – Стыдно, братец!
Детина повиновался, тиская чугунный обломок.
– Дай-ка сюда! – выдохнул подпоручик и, отобрав, отшвырнул осколок подальше.
– Всем отдыхать! Но быть наготове!
Закурив трубочку, прикрывая её рукой от падающей с неба измороси, он взобрался на холм, где сидел на барабане командир дивизии – генерал-лейтенант Капцевич. Командир то и дело подносил к глазу исцарапанную, видавшую виды подзорную трубу, покусывал губы, вздыхал. Перед ним пылал и рушился окутанный клубами дыма Малоярославец.
Митаревского угнетало бездействие, ему хотелось в бой.
Ах, как завидовал он дружкам-артиллеристам – поручику и штабс-капитану, поддержавшим атаку Либавского и Софийского полков ураганным огнём из восьми орудий!
Дождь прекратился. Выглянуло солнышко. Брызнули багрянцем и золотом окрестные леса.
– Псковскому и Московскому полкам занять позиции слева и справа от Калужской дороги и держать под прицелом заставу, – мрачно сказал Капцевич, и дежурные офицеры пулями полетели с холма.
У холма рухнула, заржав, и забилась в конвульсиях чья-то лошадь, искалеченная осколками гранаты. Мешковато осел пожилой фейерверкер, дрожащими пальцами тиская разорванный живот. Юный канонир, охнув, упал и свернулся калачиком.
– Они бьют из-за реки, с дальней позиции, гранаты рвутся в воздухе, перелетают, поэтому и урон у нас небольшой, – ломким от возбуждения и страха голосом проговорил бледный как полотно прапорщик, облизывая синеватые, как у покойника, губы.
– Не бойтесь, чему быть, того не миновать, – покуривая, сказал Митаревский.
– Генерал Дельзон убит! – чуть не плача, сказал вице-королю Италии, принцу Евгению Богарне мальчишка-офицер в помятой сабельным ударом каске из жёлтой меди. – Мы отступаем!
Богарне поперхнулся, закашлялся.
Два часа назад Алексис Жозеф Дельзон, потный, чумазый, дрожащий от возбуждения, докладывал ему, что русские из города выбиты.
– Мы понесли большие потери, – сказал Дельзон. – Половина Второй бригады полегла на поле чести. Прошу разрешения ввести в бой Первую бригаду, расположенную на равнине. Мы их дожмём!
Богарне не разрешил.
– Император на марше, но он подойдёт сюда не скоро. Закрепитесь в домах у Черноостровского монастыря и ждите контратаки. Когда русские потеснят наших к реке, бейте залпами в спины, бросайтесь с тыла в штыки.
Дельзон усмехнулся.
– Жарко? Знаю, что жарко! Нужно потерпеть! – кисло улыбнулся Богарне.
– Одна пуля попала в лоб, другая пробила сердце, – сказал, вздохнув, мальчишка. – Не мундир – лохмотья! Словно собаки рвали!
Богарне соринка попала в глаз, глаз заслезился, принц вытер слезу кулаком. Он сделал всё, что мог. Час назад он бросил на помощь истекающему кровью Дельзону свежую Первую бригаду. В её состав входил знаменитый Восемьдесят четвёртый линейный полк, имевший на древке знамени металлическую пластинку с надписью «Один против десяти». Ничего не помогло. Дельзон убит. Бригада отброшена к Луже.
– Дельзона заменит Гильемино. Этот человек, не знающий страха, восстановит положение и вернёт утраченные позиции!
Генерал Арман Шарль Гильемино вынул из ножен тяжёлую, отточенную как бритва саблю и любовно осмотрел её. В продольной выемке запеклась чья-то кровь, несколько волос прилипло к прохладной стали.
– Император на марше, но он подойдёт сюда не скоро. Закрепитесь в домах у Черноостровского монастыря и ждите контратаки. Когда русские потеснят наших к реке, бейте залпами в спины, бросайтесь с тыла в штыки, – сказал он пехотинцам, улыбаясь.
Под огнём, по горящему мосту, переправились на правый берег Лужи, заполненной трупами, мутно-багровой, кипящей от осколков и пуль, полезли на холмы, где закрепились русские. Их встретили лавиной свинца. Коралловые ручьи, пенясь, потекли по склонам.
Вскарабкавшись по поросшему травой откосу, Гильемино кинулся на молоденького офицера, вскинувшего к лицу бледную руку. Хрустнуло, брызнуло, отлетела отсечённая кисть. Офицер кинулся бежать, закачался как пьяный. Настиг Гильемино. Крепким ударом, хекнув, развалил затылок.
– Да здравствует император! Победа или смерть!
Через час Богарне навестил его в Черноостровском монастыре.
Гильемино сидел на крылечке храма и, близоруко щурясь, рассматривал отсечённую кисть руки, держа её за бледный палец с посиневшим ногтем.
– Трофей! – коротко сказал он.
Вице-король поморщился.
Вся площадь перед монастырём, все рвы и канавы были завалены трупами лошадей и людей: торчали подкованные копыта, углы подбородков, рукояти вошедших в тела шпаг и сабель. Трава, пропитанная кровью, хлюпала под ногами.
– Благодарю за службу, генерал! Император – на подходе. Стотысячная армия идёт за ним. Победа будет за нами!
В храме ржали лошади.
Над входом, вкривь и вкось, было выведено углём: «Конюшня генерала Гильемино».
– Что, Иван Семёнович, вышибли?
– Вышибли, Дмитрий Сергеевич.
В избе царил полумрак, отблески недалёкого пожара ползали по бревенчатым стенам. Тоненько звенело оконное стекло от артиллерийских залпов.
– Садись. В ногах правды нет.
Дорохов сел за стол напротив Дохтурова, стиснул в замок пальцы.
– К французам постоянно подходят подкрепления. Они контролируют монастырь, площадь и переправу, и бьют нам в спины из-за монастырских стен.
– Кутузов просит взять и удержать Малоярославец любой ценой. Это ворота в наши плодородные южные губернии. Если Наполеон захватит Калугу и Тулу, продовольственные и оружейные склады, нам несдобровать. Россия окажется на краю гибели.
– Вся ответственность за это ляжет на нас. Мы не простим себе этого, Иван Семёнович, – помолчав, сказал Дохтуров.
Тикали ходики. Зубы были стиснуты, губы – сомкнуты.
Под обожжённой, обветренной кожей вспухали упругие желваки.
– Фельдмаршал – на марше, но сюда подойдёт не скоро. Будем вводить в бой резервы. Атаку твоих молодцов поддержит бригада генерал-майора Талызина из Седьмой пехотной дивизии. Советую атаковать молча, всей массой и взять на штыки.
– Возьмём, Дмитрий Сергеевич.
Дорохов вышел на крыльцо, закурил трубочку.
Город пылал и рушился, пахло горелым мясом. Разноцветные дымы вставали над ним, и улицы тонули в красноватом сумраке.
Отдалённые залпы орудий огромными пухлыми ладонями били по ушам наотмашь.
– Что это? Битва? – спросил Наполеон.
И, не ожидая ответа, пришпорил коня, пустив его галопом.
Следом, на рысях, пригибаясь к плещущимся гривам, полетели генералы свиты.
Император остановил коня на вершине горы, укутанной лесом, и долго смотрел в подзорную трубу на тонущий в море огня город.
– Москва, – прошелестело за его спиной осенним ветром. – Горящая Москва.
Щекочущей струйкой потёк по спине холодок.
Мальчишка-офицер в помятой сабельным ударом каске из жёлтой меди, глотая слова и слёзы, докладывал обо всём на свете.
– Генерал Дельзон убит, сражённый тремя пулями… Рвали собаки… Малоярославец снова захвачен русскими…
– Не узнаю вас, генерал Гильемино, не узнаю вас!
Гильемино бросил в исцарапанные ножны тяжёлую отточенную сталь и, поглядев исподлобья, нехорошо улыбнулся.
– Они снова сбросили нас с холмов! Мы – в Луже!
– Нет слов. Нет слов.
– Мы потеряли убитыми и ранеными до трёх тысяч человек… Холмы, овраги, речка… Кавалерию лавами использовать нельзя, ваше величество, – раздражённо сказал Гильемино, дрожащий, чумазый и злой. – С Соборной площади отбросил меня генерал Дорохов, тот, который на днях взял Верею, наголову разгромив гарнизон. Кутузов шлёт в бой лучших!
– Дайте ему Четырнадцатую пехотную дивизию генерала Бруссье, – сказал император принцу Богарне, презрительно отвернувшись. – Есть только дорога чести, других дорог для нас нет! Мы можем вернуться домой только через триумфальные арки!
– Откушайте, ваше благородие!
– Что у тебя, Иван?
– Каша. С курами.
– Да ты, братец, ангел!
Поставив горячий котелок на лафет, подпоручик Митаревский наклонился, с наслаждением вдохнул крепкий запах разваренной пшённой каши. Кусочки жирной курятины источали оглушающий аромат.
– Есть хотите, поручик?
– Не откажусь.
Девятнадцатилетний поручик Чичерин достал из-за голенища сапога деревянную ложку, зачерпнул каши, зажевал, чавкая, обжигая язык и нёбо, щурясь от удовольствия.
– В Тарутино мы часто такую едали. Набирались сил для предстоящих баталий. Из ближних селений жители привозили ржаной и белый хлеб, масло и яйца. Заботился о нас фельдмаршал, – прожевав и проглотив, сказал он.
– А у нас почти каждый день была свежая говядина. Привозили разную зелень, капусту, свёклу, картофель. Такие щи нам денщики варили – закачаешься!
– Нет, это всё-таки очень здорово, когда командир – отец! За такого – в огонь и дым!
– Фельдмаршал – на подходе. Стотысячная армия идёт за ним. Авось одолеем супостата.
– Дай-то Бог!
В горящем Малоярославце что-то взрывалось, вспыхивало, рушилось с шумом и треском. Валом накатывала густая ружейная трескотня.
– Похоже, опять теснят наших! Поскорей бы в бой! – поглядывая на зарево и завалившие полнеба дымы, вздохнул Митаревский.
– В деле бывать приходилось?
– Приходилось.
– А я ещё пороха не нюхал, – с грустью сказал Чичерин.
– Ничего. Война не завтра кончится.
– Она и началась не вчера.
Прикончив кашу с курами, закурили трубки, присели у орудийного колеса.
– Позавчера ещё я занимался украшением нашего бивака под Тарутином: устроил печку, набил диван, дабы удобнее было спорить об истинном счастье, мысленно подобрал себе собеседников для воспоминаний о прошлых радостях, привёл в порядок своё хозяйство и попытался устроить получше свой скромный уголок, – мечтательно глядя вдаль, улыбнулся Чичерин. – Приготовил даже план конюшни, позади которой должен был стоять дровяной сарай, впереди – кухня, направо – погреб (чтобы сохранять на холоде молоко и сливки). И вдруг четыре удара барабана в одно мгновение разрушили все мои планы. Прощайте, конюшня, сливки, споры, философия! Ядра, батареи, раны, слава вытеснят из моего воображения мирные картины. Французы отступили. Дохтуров кинулся наперерез! Что-то будет!
– Победа. Победа будет за нами. Даже не сомневайтесь, дорогой друг.
– Да я-то и не сомневаюсь. В дело бы поскорей!
От города густыми толпами валили солдаты. Подошла батарейная рота, выпустившая по французской переправе через Лужу все заряды.
– Как там? Жарко? – спросил Митаревский у чумазого от копоти офицера.
– Как в преисподней! – устало отмахнулся офицер.
– Теснят наших?
– Теснят. Все на пределе! Вон, посмотрите!
У молодого прапорщика в грязном, прожжённом в нескольких местах мундире глаза горели безумием. Он то улыбался, то хмурился, бессмысленно махал руками, словно пытался отогнать от себя что-то немыслимо страшное.
– В первый и последний раз в деле, – сказал он, подходя. – Никогда, никогда больше не пойду туда, что бы со мной ни делали!
Артиллерийская канонада усилилась. Ружейная пальба приблизилась к Калужской заставе. Густо посыпались, замелькали в облетевшем кустарнике белые, зелёные, синие мундиры французов.
– Пришло время! – вставая с барабана, крикнул генерал-лейтенант Капцевич. – Московский полк, вперёд!
– Пусть лучше убьют в деле, чем на месте! – обрадованно сказал Митаревский, сняв и надев фуражку. – Прощайте, друзья! Не поминайте лихом!
Закусил губу. В глазах плеснулся азарт.
– Батарея, вперёд!
– Не надо артиллерии. Отставить! – мрачно сказал Капцевич, глядя на французов вприщур. – Пусть артиллерия остаётся на месте.
– Позвольте, ваше превосходительство…
– Не надо артиллерии! – крикнул Капцевич. – И ту заберут, что там…
Митаревский чуть не заплакал.
Он подошёл к батальонному командиру, громадного роста майору, объявившему построение и выжидательно, пытливо поглядывающему на суетящихся, толкающихся солдат.
– Возьмите меня с собой, господин майор. Не подведу.
Майор усмехнулся, смерив подпоручика оценивающим взглядом.
– Посмотрим…
Капцевич коротко отдавал приказания. Дежурные офицеры пулями летели с холма.
– Ваше превосходительство, – вытянулся перед ним майор, – позвольте нам взять артиллерию! Не отдадим французам пушки! Погибнем, но не отдадим!
– Берите. Только будьте осторожны…
Взлетели в сёдла. Полетели рысью. Пушки – по пашне, наворачивая на колёса ошмётки густой грязи. Быстрей! Быстрей!
Заняли позицию слева от Калужской дороги, у самого выезда из города.
Русская пехота отступала, отстреливаясь, окутываясь дымом. Следом густыми толпами валили французы, строились на окраине в колонны.
– С передков – долой! Передки – отъезжай! – дрогнувшим, звенящим от волнения голосом закричал Митаревский.
Французы вскинули частокол ружей, дали по батарее залп.
Пули попали в ездовых, в лошадей, прикрывавших людей при орудиях. Заржали, вскинувшись, лошади. Одна забилась в постромках, замотала окровавленной мордой и упала.
– Заряжай! Картечью! Пли!
Французы кинулись в атаку.
У канонира из новобранцев, огромного рыжеволосого детины, ходуном заходила нижняя челюсть, задрожали пальцы безвольных рук, тискающих пальник.
Пехотинцы, цепенея, смотрели выжидающе.
Митаревский от стыда чуть не провалился сквозь землю.
– Дай сюда! Дай! Прочь! – закричал он.
Отобрал пальник, сунул фитиль в затравку.
Дрогнула, окутавшись дымом, пушка. Запела над полем картечь.
Полетели от набегающих французов кровавые брызги, лязгнули ружья, столкнувшись. Свалка. Крики. Стоны. Неразбериха.
Батарея била в упор, ломая кости, в самую гущу.
Грудами, холмами, рядами легли на поле чести белые, зелёные, синие мундиры французов.
– Браво! Славно! Вот так их! Ещё задай! Ай, артиллеристы! Ай, молодцы! – восторженно кричали пехотинцы.
– Залпом! По врагам Отечества! Пли! – закричал майор, махнув саблей.
Хлестнуло свинцовым ветром. Свалка. Крики. Стоны. Показали спины французы. Победа! Победа!
Польщённые похвалой, артиллеристы стали работать быстрее и слаженней.
– Не торопись! Не суетись! – радостно кричал Митаревский.
Французы, добежав до города, прыгали через плетни, скрывались в садах.
– Они бьют из-за плетней, из кустов и из того деревянного двухэтажного дома, видите? – сказал полковник Козен, указывая нагайкой. – Стреляйте по окнам дома, а я займусь плетнями и кустарником.
Свои четыре пушки Козен расставил между орудиями Митаревского, приказал зарядить картечью.
Посвистывали пули, рвали артиллерийские мундиры, пачкали кровью. Бились и ржали в постромках обезумевшие лошади.
– Пли!
Хлестнул по кустам, плетням и дому картечный залп из восьми орудий. В дыму, в пыли полетели ветки, щепки. Ружейная пальба стихла. Отступили французы.
Генерала Дорохова, раненного в контратаке, несли на шинели четыре солдата. Пуля раздробила ему пятку. Генерал был бледен, капельки пота блестели на лбу как бисер.
– Держись, Иван Семёнович! – сказал ему Дохтуров, нагоняя на лоснящемся аргамаке. – Корпус генерал-лейтенанта Раевского подошёл! Сейчас мы зададим им жару! Отомстим за тебя с лихвой!
– Представляешь, сегодня утром разговаривал с подпоручиком-артиллеристом… Митаревский, кажется, его фамилия… Так вот, под Бородином он ранен был в ногу, и я об этом его подробно расспрашивал… Не надо было расспрашивать, – облизывая искусанные от боли губы, попытался улыбнуться Дорохов. – Пуля прошла навылет. Доктор увидел: головой покачал…
– Держись, Иван Семёнович!
Дохтуров хлестнул коня нагайкой и помчался туда, где строилась в колонны пехота Раевского. Французы отступили, не выдержав артиллерийского огня, и успех нужно было закрепить стремительной контратакой.
В пяти верстах от Малоярославца генерал-фельдмаршал Кутузов дал войскам отдых. Пелена пыли и дыма висела над лесистым горизонтом, залпы артиллерийских орудий сливались в сплошной гул, и полководцу невольно вспомнилось сражение под Бородино: там было так же жарко. Дохтуров просил помощи: его девять тысяч пехотинцев из последних сил сдерживали натиск пятнадцати тысяч французов. Корпус Раевского, брошенный на весы битвы, должен был всё привести в равновесие.
«Полковник Мишо», – шёпотом сказал император Александр Первый, красивый, белокурый, синеглазый молодой мужчина, и улыбнулся. Он знал, что курьер, которого он ждал с нетерпением, привёз радостную весть о победе.
Полковник Мишо.
Их встреча в начале сентября шрамом легла на сердце.
– Конечно, вы присланы с печальными вестями…
– По несчастью, весьма печальными, государь. Москва нами оставлена…
– Как?! Разве мы проиграли сражение?! Или мою древнюю столицу отдали без боя?!
– К сожалению, окрестности Москвы не представили выгодного местоположения для сражения с превосходным в числе неприятелем, а потому главнокомандующий уверен, что он избрал спасительную меру, сохранив вашему величеству армию. Погибель войск не могла спасти Москвы и должна была иметь самые пагубные последствия. Теперь армия, получив все назначенные ей вашим величеством подкрепления, встреченные мною повсюду на дороге, где я проезжал, в состоянии будет начать наступательные действия и заставить неприятеля раскаяться в дерзком вторжении в сердце вашей империи.
– Вошёл ли неприятель в Москву?
– Вошёл, государь, и теперь она уже превращена в пепел. Я оставил её объятую пламенем.
Император заплакал.
Он плакал по-детски, не стыдясь. Слёзы бежали ручьями, прозрачные слёзы – по тронутым румянцем щекам.
– Боже мой! Боже мой! Что за несчастье!
– Не огорчайтесь, государь. Ваша армия ежедневно усиливается…
– Из всего, что с нами сбывается, я заключаю, что Провидение требует от нас великих пожертвований, особенно от меня. Я готов покориться…
Император вынул из кармана сюртука шёлковый платок, вытер слёзы и высморкался, успокаиваясь.
– Но скажите, Мишо, что говорили войска, покидая столицу без выстрела? Не подействовало ли это на нравственность солдат? Не заметили ль вы упадка в духе?
– Позволите ли мне, как солдату, говорить вашему величеству откровенно?
– Я всегда требую искренности, но теперь прошу вас: не скрывайте от меня ничего, скажите мне чистосердечно всю истину.
– Государь, признаюсь, я оставил армию, от князя Кутузова до последнего солдата, в неописанном страхе!
– Что вы говорите? От чего происходит страх? Ужели мои русские сокрушены несчастьем?
– Нет, ваше величество. Они только боятся, чтобы вы, по доброте вашего сердца, не заключили мира, они горят желанием сразиться и доказать вам храбростью своею и пожертвованием жизни, сколь они вам преданы.
«Полковник Мишо», – шёпотом сказал император Александр Первый. И улыбнулся от душевной приязни. Фамилия офицера, с которым должен был князь Кутузов послать донесение о победе, была указана в направленном ему рескрипте: «Известный ревностною службою полковник Мишо был прислан с печальным известием о впущении неприятеля в первопрестольный град Москву. Грусть сего достойного офицера быть вручителем подобного донесения была очевидна. Я нахожу справедливым, в утешение ему, предписать вам прислать его с первым радостным известием, после его приезда последующим».
Полковник Мишо, не скрывая восторженных слёз, рассказывал обо всём на свете. И о фланговом ударе генерала Орлова-Денисова. И об атаке Багговута. И о бесстрашии Милорадовича. И о бегстве Неаполитанского короля.
– Французы потеряли убитыми около трёх тысяч человек, пленными – свыше тысячи. Тридцать восемь орудий осталось в наших руках!
Александру захотелось обнять восторженного полковника, но он сдержался.
– В неприятельском лагере и отбитых обозах найдено много награбленных в Москве вещей и предметов роскоши. А вот с продовольствием дело – швах! Вокруг догоравших бивачных огней валялись ободранные лошади и кошки, заколотые для пищи, на дымившихся очагах стояли котлы с конским отваром. Ни муки, ни хлеба, ни говядины, ни круп в достаточных количествах замечено не было…
Александр ласково потрепал полковника по плечу.
Мишо попросил дозволения доложить его величеству о желании армии.
– Что такое? – спросил государь.
– Одержанная нами победа, прекрасное состояние войск, оживляющий их дух, преданность особе вашей, отовсюду прибывающие подкрепления, бедственное положение Наполеона, присланные вашим величеством повеления затруднить ему отступление, словом, всё подаёт несомненную надежду, что Наполеон будет со срамом изгнан из России. Войска уверены, что настаёт самый счастливый поход, но знают также, что всем обязаны усилиям вашего величества. Им известно, сколь много до сих пор претерпевала душа ваша, и теперь просят единственной милости, чтобы ваше величество лично приняли начальство над армией: присутствие ваше сделает её непобедимой!
Щёки императора полыхнули румянцем.
– Все люди честолюбивы: признаюсь откровенно, что и я не менее других, и если бы теперь внял только этому одному чувству, то сел бы с вами в коляску и поехал в армию. Невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые источники империи, приготовленные мною многочисленные запасные войска – всё это позволяет с уверенностью сказать, что победа у нас неотъемлема. Но когда подумаю, как мало опытен я в военном искусстве в сравнении с Наполеоном и что, невзирая на добрую волю мою, я могу сделать ошибку, из-за которой прольётся драгоценная кровь моих детей, то, невзирая на моё самолюбие, охотно жертвую личной славой для благополучия армии. Пусть пожинает лавры тот, кто более меня достоин их. Возвратитесь к фельдмаршалу, поздравьте его с победой и скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из России.
Войска таяли в битве, как мартовский снег.
Батальоны имели сходство с сухими полешками, бросаемыми в ревущее нутро печки. Миг – и всё обращается в пепел.
Малоярославец – гигантская мясорубка. Город – вулкан, Везувий. Потоками огнедышащей лавы втекают войска в желоба улиц, и лопаются от жара оконные стёкла, разъезжаются дочерна вылизанные пламенем брёвна, оседают дома, объятые стаями искр.
Кутузов – под ядрами, под картечью, под пулями.
– Ваша светлость, здесь очень опасно…
Отмахивается как от назойливой мухи.
– Там же дети мои…
Клокочущими, вспененными волнами накатывают друг на друга войска, сталкиваются с оглушительным грохотом.
Наполеон – под ядрами, под картечью, под пулями.
– Жизнь не дорога! Честь – дороже!
– Дивизии Гильемино и Бруссье отброшены Раевским к реке Луже, ваше величество!
– Шлите в огонь Пятнадцатую дивизию Пино!
Хрипло кричат трубы. Бьются на холодном ветру красно-бело-зелёные знамёна. Храбрейшие юноши Северной Италии, сжимая в руках начищенное до блеска оружие, идут умирать в дымящемся русском городе. Идут сомкнутыми колоннами, храня безмолвие. Впереди – на горячем вороном коне, с саблей в руке, прославленный победами генерал Доменико Пино.
– Ну-ка, дай-ка, братец! – говорит генерал Раевский и отбирает у обожжённого солдата ружьё с туго забитой в ствол круглой свинцовой пулей.
Приклад – к плечу. Палец – на спуск. Бах!
Взвивается на дыбы генеральский конь, навылет простреленный раскалённым докрасна шариком. Падает навзничь, выронив саблю, генерал.
– Вперёд!
Перехватив поудобнее ружьё с отточенным гранёным штыком, Раевский первым врывается в месиво итальянской пехоты. В шею! В глаз! В грудь! Летят кровавые брызги! Забился на штыке, закричал заполошно мальчишка-офицер в помятой сабельным ударом каске из жёлтой меди, уронил голову на грудь, обмяк, успокоился, запенились на губах кровавые пузыри. Выдернул штык Раевский, сбросил мешковатого, в съехавшей на ухо каске.
– Вперёд!
Дрогнули храбрейшие юноши Северной Италии, не выдержали штыкового удара. Побежали во все лопатки к реке Луже.
– Что и требовалось доказать! – устало выдохнул Раевский. И вернул хозяину закопчённое окровавленное ружьё.
Наполеон был мрачен.
Он ходил по вершине холма туда-сюда, изредка поглядывал на горящий в отдалении город. По сто тысяч – с каждой стороны, большие потери, упорный бой до позднего вечера – всё напоминало дело под Бородино. Кончилось оно плачевно: русских разбить не удалось, и на рассвете, прикрывшись крепким арьергардом, они ушли.
– На Раевского брошена элита итальянской армии, возглавляемая полковником Перальди, – доложил Евгений Богарне. И вытер зажатой в руке перчаткой с высокого, в испарине, лба пыль и копоть.
Пётр Петрович Коновницын, дежурный генерал штаба русской армии, был вызван к главнокомандующему в сумерках, когда солнце клонилось к закату. Красивый широкоплечий мужчина, два раза контуженный под Бородино пролетевшими впритирку ядрами, не шёл – летел к Кутузову, горя желанием пойти в сражение, близившееся к концу.
Кутузов устал: несколько часов провёл он под пулями и ядрами на окраине Малоярославца. Теперь, уяснив положение, в котором находились войска, он, напряжённо сопя, взобрался на холм, сел на скамеечку и позволил себе несколько минут отдыха. Он сидел, закрыв глаза, положив на колени тяжёлые расслабленные кулаки, и думал. Французы и итальянцы в очередной раз перехватили инициативу и оттеснили к окраинам русских егерей. Наполеон бросил в бой королевскую гвардию. Нужно было сменить смертельно уставшего Раевского. Перебрав в памяти десяток фамилий прославленных военачальников, Кутузов остановил свой выбор на Коновницыне – исполнительном и инициативном офицере. Вспомнился совет в Филях, на котором решалась участь Москвы. С горячностью и мальчишеским пылом говорил тогда Коновницын о битве под стенами древней столицы, о необходимости победить или умереть. Главнокомандующий не позволил ему умереть, и Коновницын после потери Москвы грамотными распоряжениями сумел сплотить армию и вселить в сердца солдат надежду и веру.
Улыбкой встретил героя генерал-фельдмаршал.
– Пётр Петрович, ты знаешь, как я тебя берегу и всегда упрашиваю не кидаться в огонь, но сейчас прошу тебя очистить город!
– Я ждал этого момента с нетерпением, ваша светлость, – сказал Коновницын, и глаза его влажно блеснули. – Будьте уверены, победа будет за нами!
– Возьми Третью пехотную дивизию князя Шаховского и поддержи огнём и штыком сражающиеся в городе войска!
Свежий ветерок бил в тёплую щёку, сбивал на сторону волосы.
Пахло близким дождём, палой листвой, травой, пашней.
Ночь превратилась в день: огромное золотистое зарево стояло над обугленным Малоярославцем.
На мундир Коновницына с неба упал уголёк: остро запахло палёным.
Генерал улыбнулся: ах, как хорошо жить на белом свете, господа!
«У меня есть красавица-жена, дети, любимые и любящие. У меня есть осенённое славой Отечество и возможность умереть за него! Бури, затишья, дожди, снегопады, поля и леса, озёра и реки – всё это моё, всё это для меня! Я буду жить жадно и ненасытно, и никогда не умру!».
Посвистывали пули. Визжали, ввинчиваясь в раскалённый воздух, ядра.
Коновницын улыбался, и улыбка его вышибала из солдатских сердец страх. Солдаты толкались спереди, сзади, слева, справа, окатывая душным запахом табака, пота, мокрых шинелей. Позвякивали, сталкиваясь, штыки, металлические части ружей. Солдаты жались к генералу, как дети к отцу, веря, что этот красивый широкоплечий человек спасёт и сохранит в огненной сумятице боя.
– За веру, царя и Отечество! – крикнул Коновницын, выхватывая из ножен длинную острую шпагу, отбросившую красный блик. И побежал.
Он увидел высыпавших навстречу из-за обуглившихся домов итальянцев в чёрных киверах с зелёными султанами, и азарт рукопашного боя накрыл его с головой.
– Коновницын отбросил итальянцев к реке Луже, – доложили Кутузову через час.
– Что и требовалось доказать! – облегчённо вздохнул полководец.
Моросил дождь. Зарево, подрагивая, утомлённо и сонно никло к земле.
Отправив ездовых на речку поить лошадей и расставив пикеты, подпоручик Митаревский сел на мокрую траву, привалился спиной к колесу орудия и задремал. Пехотинцы из роты прикрытия легли там, где стояли, не выпуская из рук заряженных ружей.
Ближе к полуночи в городе вспыхнула перестрелка: между русскими и французскими аванпостами пробежала, звеня колокольчиком, корова. Несколько пуль попало в спящих солдат. Раненых унесли на шинелях, убитых сложили рядком поодаль.
Митаревский смотрел на зарево, вглядывался, вслушивался.
Нет, французы, утомлённые боем, длившимся восемнадцать часов, не посмеют ночью идти в наступление. Они стали осторожнее, французы, крепко получив по зубам под Бородино.
Новая перестрелка вспыхнула через двадцать минут после окончания первой: русский подпрапорщик, разводя часовых, наткнулся в темноте на француза.
Но Митаревский на этот раз не стал будить людей.
Возвратились ездовые, водившие лошадей на водопой, привезли сена. Подпоручик приказал денщику набросать сена под зарядным ящиком.
– Шинелка мокра, ваше благородие, застудитесь!
– А ты меня другой шинелкой накрой!
Накрытый шинелью, снятой с убитого, подпоручик уснул, как провалился. Снились ему цветные сны, и на губах его время от времени вспыхивала блаженная улыбка.
Ночь медленно шла в гору.
Мертвенный свет луны, втекающий в подслеповатое окошко, освещал огромную карту Калужской губернии, расстеленную на столе, стакан недопитого чая, недоеденный, зачерствевший кусок ржаного хлеба.
– Русские покинули Малоярославец: генерал-лейтенант Бороздин оставил позиции без единого выстрела, – доложил императору пять минут назад Евгений Богарне. – Город в наших руках.
Наполеон ласково потрепал его за мочку уха.
– Победа! Безоговорочная победа!
– Поздравляю, ваше величество!
Император кисло улыбнулся. Задумался. Столкнулись, как под Бородино, лбами – и разлетелись. И – ничего. Вражеская армия не разбита – целёхонька, и у неё во всём перевес!
– Велики ли потери?
– К сожалению, велики, сир. Убитыми и ранеными потеряно около семи тысяч. В атаке убит генерал Дельзон. Весь Четвёртый корпус оплакивает эту потерю. Он оставил без средств жену, четырёх детей и двенадцать братьев.
– Я позабочусь о его родных.
– Какие будут распоряжения?
– Набейте город войсками, как сельдью – бочку! Центр пусть займёт Гильемино, фланги – Компан и Жерар. Артиллерию – на господствующие высоты. Завтра мы перейдём в наступление и добьём деморализованного, раздавленного поражением врага.
Ночь медленно шла в гору.
Мертвенный свет луны, втекающий в подслеповатое окошко, освещал огромную карту Калужской губернии, расстеленную на столе, стакан недопитого чая, недоеденный, зачерствевший кусок ржаного хлеба.
Император допил чай, доел хлеб.
Он проигрывал, но никому не хотел в этом признаться, даже себе. Армия уже не представляла собой железный кулак, она напоминала расслабленную пятерню, пригодную лишь для пощёчины. Маршал Мортье находился на марше от Москвы к Верее. Маршал Ней – между Боровском и Фоминским. Князь Понятовский маячил у Медыни. Разбросанность сил могла привести к самым тяжёлым последствиям, и император решил созвать военный совет.
Ночь достигла кульминации, своей наивысшей точки.
Маршалы говорили наперебой, брызгая слюной, размахивая руками. Одни осторожничали, предлагали затаиться в ожидании действий врага, другие предлагали на рассвете атаковать непременно.
– Прибытие Кутузова на Калужскую дорогу совсем переменило положение дел, – ворочая слова, как жернова, угрюмо сказал император. Больше он не сказал ни слова, вперив взор в расстеленную на столе карту.
С молчаливого согласия маршалы ушли.
Наполеон чихнул и вскинул к носу белый платочек. И тотчас же в дверях безмолвно застыл верный слуга – генерал Рапп.
– Две дивизии Нея от Боровска форсированным маршем – к Малоярославцу! Я должен собрать под Малоярославцем железный кулак!
Ночь катилась с горы стремительно, как лыжник по накатанному снегу.
Когда за окном забрезжило, Наполеон вызвал к себе Армана Огюстена Луи де Коленкура.
– Дело становится серьёзным, – угрюмо сказал император, подойдя впритык, откручивая с мундира обер-шталмейстера золочёную пуговицу. – Я всё время бью русских, но это не ведёт ни к чему.
– Я хочу лично удостовериться, находится ли неприятель на позициях или отступает! – выкрикнул он после продолжительного молчания. – Прикажите подать лошадей!
Солнце ещё не взошло.
Была смутная, похожая на бред, пора перехода от тьмы к свету.
Императора, любившего с места пустить лошадь вскачь, обогнали шестьдесят всадников конвоя. Рослые молодцы, увешанные оружием с головы до ног, зорко всматривались вдаль, готовые в любую минуту к внезапному нападению.
– Спать хочется, – подавив зевок, сказал Коленкур Раппу. – Челюсти сводит. Можно было выехать и попозже.
– Поспите в седле, – улыбнулся Рапп.
– Боюсь упасть.
– Я поддержу вас под локоток, как кисейную барышню.
Леса, тонущие в полумраке, хранили молчание. Лишь дробный стук копыт немногочисленной конницы по подмёрзшей, гулкой земле нарушал тишину.
– Я, кажется, потерял эполет, – сказал бригадный генерал Людвик Пац, останавливая лошадь. Он свесился с седла, осматривая дорогу, и услышал нарастающий гул летящего во весь опор тысячного табуна.
– Мне кажется, что…
– Смотрите туда! – закричал Коленкур, и все, натянув поводья, увидели незнакомых кавалеристов, выехавших справа из-за ближайших к дороге деревьев. Белые султаны заколыхались над чёрными шапками.
– Казаки!
– Какие казаки? Наши! – усмехнулся Наполеон.
«Ура!» – закричали кавалеристы и, с пиками наперевес, обрушились на императорский конвой. Это были казаки атамана Платова, посланные Кутузовым в рейд по французским тылам.
Началась свалка. Яростно зазвенели казачьи сабли по палашам и шпагам конвоя. Запахло потом и кровью.
– Спасайтесь, ваше величество! – закричал Рапп, стреляя в сумрак из пистолета. Из сумрака вывернулся огромный чернобородый казак в тёмно-синем кафтане, вскинул пику, нанёс удар. Глубоко вошёл отточенный наконечник в лошадиную грудь. Лошадь, заржав, рухнула, придавила всадника.
– Ребята, выручайте! – истошно закричал Рапп, отбивая удары пики пистолетной рукоятью.
На помощь кинулся адъютант маршала Бертье, капитан Шарль-Эммануэль Лекуте де Кантлё, отличный фехтовальщик. Налетел как ветер, нанёс палашом крепкий удар, наискось разрубив лицо. Чернобородый, охнув, выронил пику, закачался в седле, закрыл рукой сломанный нос, разорванные сталью губы. Капитан ударил ещё и ещё, посыпались пальцы. Казак медленно вывалился из седла, застрял ногой в стремени.
– Спасай императора! – плеснулся чей-то истошный вопль.
Наполеон выхватил шпагу. Слева от него, держа наготове клинок, стал Коленкур, справа – маршал Бертье.
На Лекуте де Кантлё налетели собачьей сворой. Один отскочил, получив укол в плечо, второй отвалил, лишившись трёх пальцев, у третьего из-под разрубленной смушковой шапки ручьём потекла по лбу кровь, но четвёртый, изловчившись, выбил палаш из вражеской руки, сбил кулаком наземь шляпу. Капитан выхватил из ольстры пистолет, выстрелил казаку в грудь, отобрал у закачавшегося в седле пику и кинулся в свалку.
– Спасай императора!
Простоволосый, в зелёном, развевающемся на ветру плаще, Шарль-Эммануэль бил и колол недолго. В свалке один из конногвардейцев принял его за казака и проткнул палашом насквозь.
Казаки бросились грабить экипажи и повозки, в большом количестве стоящие на дороге, и это спасло императора от смерти.
Бледный, с нервно подрагивающими тонкими губами, он кинул шпагу в ножны и зажатой в кулаке перчаткой вытер со лба холодный пот.
– Наши, ваше величество! Наши! – плеснулся восторженный вопль.
От Городни, императорской ставки, во весь опор неслась на помощь Наполеону лавина польской конницы. Вошли, сверкнув палашами, поляки в казачье месиво легко, как ножи в масло. Окровавили сталь. После короткой жестокой схватки кинулись врассыпную казаки, увозя захваченное золото и одиннадцать вражеских пушек из артиллерийского парка.
Была смутная, похожая на бред, пора перехода от тьмы к свету.
Ехали молча, насупившись, оглядываясь на черневшие позади трупы.
Лишь Наполеона Бонапарта, императора Франции, время от времени разбирал смех.
Качаясь на дребезжащем лафетном ящике, подпоручик Двенадцатой лёгкой артиллерийской роты Николай Митаревский пребывал в странном полусознательном состоянии: он всё видел, всё слышал, но мысли путались и мешались в голове, и сосредоточиться на какой-нибудь одной было невозможно. Трудный переход, дождь, голод, бессонница, сражение, счастливо выдержанное, – всё это и раз, и другой, и третий проносилось перед мысленным взором, и на обветренных, потрескавшихся губах изредка подрагивала блаженно-усталая улыбка.
Полем пылила пехота.
Пехотинцы, указывая на чёрно-сизые от копоти пушки, катившиеся по дороге, говорили: «Уж эти-то на славу поработали: рыла-то позамарали – страсть!». Слышать эти простые слова было чрезвычайно приятно.
Генерал-фельдмаршал Кутузов после ухода из Малоярославца генерал-лейтенанта Бороздина приказал войскам до восхода солнца отступить от города на две версты и взять под контроль дороги на Медынь и Калугу.
– Мы потеряли убитыми тысячу триста шестьдесят четыре человека, ранеными – три тысячи двести тридцать одного, пропавшими без вести – две тысячи двести девяносто два, всего – шесть тысяч восемьсот восемьдесят семь солдат и офицеров, – доложил главнокомандующему в трепещущей на ветру палатке генерал-лейтенант Коновницын.
Кутузов вздохнул, вытер кулаком слезящийся глаз, искалеченный турецкой пулей.
– Как считаешь, Пётр Петрович, решится Наполеон дать нам на рассвете генеральное сражение?
– Не думаю, ваша светлость, – устало улыбнулся Коновницын. – У нас под Малоярославцем – девяносто тысяч, у Наполеона – семьдесят. Кавалерии у нас больше.
– Всё продумано, Пётр Петрович, – довольно потёр руки Кутузов. – Когда Раевский бил в Малоярославце итальянцев, в двух верстах к югу от города вовсю кипела работа по строительству оборонительных укреплений. Мы время зря не теряли. Пусть теперь сунется, супостат! Не видать ему Калуги и Тулы, как своих ушей!
Развалины Малоярославца ещё дымились.
Тысячи убитых устилали его улицы и переулки так густо, что Наполеону невольно вспомнилось побоище под Бородино. Призраки сгоревших домов подступали к нему справа и слева, призраки сгоревших деревьев исступлённо, в немом плаче заламывали ветви-руки.
– Вот этот хорошо дрался, – сказал император, останавливая лошадь и пристально разглядывая трупы, – троих в рукопашной положил. А этот – не очень, трусоват оказался, за что и получил пулю в спину.
Похолодало. Запахло дождём и снегом.
Подул пронизывающий ветер, пробирая до костей. Зашевелились волосы на разрубленных головах, зашевелились полы окровавленных шинелей.
– Честь такого прекрасного дня всецело принадлежит принцу Евгению! – крикнул император, оглянувшись, блеснув оскалом.
– Без всякого сомнения, сир!
Наполеон, воодушевившись, стал говорить о полях чести и триумфальных арках, но, услышав за спиной гул голосов, осёкся и оглянулся. Его не слушали. Люди, спешившись, что-то сосредоточенно искали, переворачивая трупы, наклоняясь, присаживаясь на корточки.
– Что? Что случилось?
– Я снова потерял эполет, ваше величество, – виновато улыбнувшись, сказал бригадный генерал Людвик Пац.
Вечером, вернувшись в Городню, император приказал своему лейб-медику Ювану изготовить яд.
Ночь медленно шла в гору.
Мертвенный свет луны, втекающий в подслеповатое окошко, освещал огромную карту Калужской губернии, расстеленную на столе, стакан недопитого чая, недоеденный, зачерствевший кусок ржаного хлеба.
Наполеон сидел за столом, положив тяжёлую голову на сложенные внахлёст руки, и молчал. Молчали и маршалы, оцепенев. Лишь один из них, неугомонный Иоахим Мюрат, шагал по избе из угла в угол, сновал туда-сюда швейной иголкой.
– Пусть меня снова обвинят в неосторожности, – закричал он, круто повернувшись на каблуках, – но на войне всё решается и определяется обстоятельствами! Там, где остаётся один исход – атака, всякая осторожность становится отвагой и отвага – осторожностью! Остановиться нет никакой возможности, бежать опасно, поэтому нам необходимо преследовать неприятеля! Что нам за дело до грозного положения русских и их непроходимых лесов?! Я презираю всё это! Дайте мне только остатки кавалерии и гвардии – и я углублюсь в их леса, брошусь на их батальоны, разрушу всё и вновь открою армии путь к Калуге!
– Довольно отваги, – поднял голову Наполеон, и все увидели на его лбу заблестевшую испарину. – Мы слишком много сделали для славы, теперь время думать лишь о спасении остатков армии.
– Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии, не хватит мужества, – осмелился добавить маршал Бессьер, осторожно кашлянув в кулак и нахмурившись. – Уж теперь поговаривают о том, что не хватает повозок и что отныне раненый победитель останется в руках побеждённых, и что, таким образом, всякая рана смертельна. За Мюратом последуют неохотно в таком состоянии. Мы только что убедились в недостаточности наших сил. А с каким неприятелем нам придётся сражаться? Разве не видели мы поля последней битвы, не заметили того неистовства, с которым русские ополченцы, едва вооружённые и обмундированные, шли на верную смерть? Отступление – вот единственный выход из сложившейся ситуации, отступление ради спасения армии.
– Отступать нужно через Медынь и Смоленск, ваше величество, – глухо сказал маршал Даву, доставая из кармана мундира несвежий носовой платочек, промокая хлюпающий нос.
– Как можно предлагать императору такой неосмотрительный шаг?! – взорвался Мюрат. – Разве Даву поклялся погубить всю армию?! Неужели он хочет, чтобы такая длинная и тяжёлая колонна потянулась без проводников по незнакомой дороге, под боком Кутузова, подставляя своё крыло всем неприятельским нападениям?! Уж не сам ли Даву будет защищать армию?! – оскалился он насмешливо. – Зачем, когда позади нас Боровск и Верея безопасно ведут к Можайску, мы отклоним этот спасительный для нас путь?! Там должны быть заготовлены съестные припасы, там всё нам известно, и ни один изменник не собьёт нас с дороги!
– Я предлагаю отступать по плодородной почве, – закричал Даву, пылая гневом, комкая и пряча в карман влажный платочек, – по нетронутой дороге, где мы сможем найти пропитание в деревнях, уцелевших от разрушения, по кратчайшему пути, которым неприятель не успеет воспользоваться, чтобы отрезать нам указываемую Мюратом дорогу из Можайска в Смоленск! А что это за дорога?! Песчаная и испепелённая пустыня, где обозы раненых, присоединившись к нам, прибавят нам новые затруднения, где мы найдём лишь одни обломки, следы крови, кости людские и голод! Впрочем, я высказываю своё мнение, потому что меня спрашивают, но я с не меньшим рвением буду повиноваться приказаниям, хотя бы и противоречащим моему мнению, но только один император может заставить меня замолчать, а уж никак не Мюрат!
В спор вмешались Бессьер и Бертье.
Слова засверкали, как клинки дуэлянтов.
– Хорошо, господа, я решу сам! – раздражённо бросил император, поморщившись. – Все свободны!
– Мы выступаем завтра ночью, – сказал обер-шталмейстер Арман Огюстен Луи де Коленкур раненому карабинеру Шарлю де Бово. – Пойдём назад: через Боровск и Верею к Можайску. Дорога на Медынь отрезана: днём генерал-майор Иловайский и казачий полковник Быхалов наголову разгромили под Медынью авангард князя Понятовского.
Тень огорчения набежала на лицо офицера.
– Кампания проиграна? – едва слышно спросил он.
– Пока нет, – устало вздохнул Коленкур. – Кур ещё не попал в ощип, повар ещё гоняется за ним с ножом, но всё это продлится недолго.
Они сидели на расстеленной шинели возле потрескивающего, исходящего сизым дымком костерка и смотрели на клокочущее в котелке варево.
– Что варите? – рассеянно спросил Коленкур.
– Копыто, – криво улыбнулся карабинер.
К костру подбежала маленькая лохматая собачонка и, дружелюбно улыбаясь, посмотрела на продрогших людей. Коленкур хотел бросить в неё камень, но Шарль де Бово холодными пальцами тиснул его запястье.
– Не надо. Мы подружились. Я возьму её с собой во Францию. Охотничье ружьё и болотные сапоги у меня уже есть.
– Подпоручик Митаревский, к командиру полка! – сказал вестовой Московского полка, чуть свесившись с седла. – Советую поторопиться!
Сердце замерло и побежало. Разносов начальства Митаревский боялся больше, чем неприятельских ядер.
Командир сидел у костра в кругу офицеров и задумчиво смотрел в огонь.
– А, Митаревский! – сказал он, улыбаясь. – Что же вы, братец, дичитесь нас? Как бой – так герой, а в мирной жизни – кисейная барышня! Идите к огню, пусть все видят, какой вы есть на самом деле! Да не садитесь! То, что скажут, нужно выслушать стоя!
Ночь была свежа, и у офицера дробно лязгнули зубы.
Вышедший из темени адъютант развернул просвеченную огнём бумагу и громким голосом прочитал о том, что подпоручик Двенадцатой лёгкой артиллерийской роты Николай Митаревский представлен за храбрость к награде.
– Орден Святого Владимира с бантом! – прокричал адъютант. И блеснул розовыми от огня зубами.
Тихо. Так тихо, что отчётливо слышно журчанье реки Лужи, скрытой плакучими ивами. Над речкой, на холмах, утопающих в садах, безмолвствовал Малоярославец.
– В городе – ни души, – сказал генералу Дельзону мальчишка-офицер в помятой сабельным ударом каске из жёлтой меди, возбуждённо поблескивая влажными белками глаз из-под длинного козырька. – Никого. Жители спаслись бегством, узнав о нашем приближении. Однако, мост разрушили, канальи.
– Как же вы переправились? Вброд?
– Речка неглубока, но сейчас мочить одежду не хочется: ночи холодные. Разведка перешла речку по мельничной плотине.
– Отлично! Два батальона – в город, шесть останутся на заливном лугу. Выставьте надёжные посты, и можете отдыхать, набираться сил после трудного перехода. Да не забудьте покормить солдат горячим супом!
Мальчишка козырнул и исчез.
Дельзон пошёл к речке.
Солнце садилось в лиловых тучах, багровые и жёлтые отблески прыгали в жидком прозрачном хрустале. Дно было каменистым, тёмные продолговатые рыбки сновали туда-сюда, скользили по желтоватым, вылизанным течением камням зыбкие тени.
Генерал присел на корточки, зачерпнул горстью ледяной воды, глотнул с наслаждением, плеснул в лицо. Не нужно войны! Главное – вот это: безмолвные осенние леса, обжигающая холодом речка, рыбы в прозрачной, пронизанной до дна закатным солнцем воде.
Дельзон улыбнулся, зажмурился! Хорошо!
За спиной раздался шорох, покатились с откоса камушки.
Генерал резко обернулся.
– Боишься? Только честно! Боишься?
– А, это ты…
Встал, улыбнулся, толкнул брата кулаком в плечо.
– Тревожно. Русских поблизости нет, но всё равно тревожно.
– Брось. Мы выполнили приказ императора: заняли Малоярославец. Теперь можно почивать на лаврах.
– Император ждёт Кутузова у Боровска, фельдмаршал, сделав от Тарутина стремительный переход, может внезапно ударить нам в левый фланг и начать генеральное сражение. Поэтому я ввёл в город только два батальона, а шесть оставил на заливном лугу: если мы услышим канонаду, легче будет свернуть лагерь и прийти на помощь императору.
Помолчали, вглядываясь, вслушиваясь.
– Хорошо здесь. Тихо. Покойно. Остаться, пожить здесь некоторое время для услады души! – мечтательно улыбнулся Жан-Батист Антуан Жеро Дельзон.
– Кстати, здесь есть рыба!
– Да ты что!
– Советую срезать длинную гибкую ветку, сделать удочку и посидеть часок в оглушающей тишине. Только потом – спать! Крепко, без снов, чтобы утром сверкать золотым луидором!
Генерал-фельдмаршал Кутузов, седой, тучный, сопящий, глухой ночью писал письмо калужскому городскому голове Торубаеву: «Государь мой Иван Викулич! Именем моим поручаю Вам успокоить купеческое и мещанское сословия, которые, как я слышал, пустыми слухами приведены в волнение и опасность. Уверьте их, что я ищу дать врагу сражение, но никак не ретируюсь, и что цель моя не в том состоит, чтобы выгнать неприятелей из пределов наших, но чтобы, призвав в помощь всемогущего Бога, изрыть им могилы в недрах России. Уповайте на Бога, молите его о поддержании сил и храбрости нашего воинства, исполняйте Ваши обязанности и будьте покойны. Вы есть и будете защищены, в том удостоверяет Вас всегда доброжелательный и усердный князь Голенищев-Кутузов».
Армия крепко спала после долгого перехода, набиралась сил для новых побед.