Евгений ЧЕПУРНЫХ 
Евгений ЧЕПУРНЫХ
ТО ЛИ ОН НУЖЕН НЕБУ ДЛЯ СЧАСТЬЯ…
ПЕРЕЛОМНЫЙ ВОЗРАСТ
Смотрит в небо трёхлетний мудрец
По-хозяйски, с теплом и заботой,
На больших белорунных овец,
На туманных китов-бегемотов.
Шевелится песок у ноги,
Измельчённый до солнечной пыли,
И куда-то, к чертям, за буйки
Мать с отцом, словно рыбки, уплыли.
Важно только понять, почему
Он привязан, смущён и причастен.
То ли небо так нужно ему,
То ли он нужен небу для счастья.
Через запах горячей смолы,
Сквозь пробелы в крючках препинанья
Из тенистых садов Шамбалы
Веет грешною тайной познанья.
И придётся, разжав кулачки,
Отпустив свои детские хвори,
Плыть теперь
за буйки,
за гудки
До последнего неба и моря.
* * *
…А в этом городе так много –
Автомобилей и собак.
Но нету Бога,
нету Бога,
И потому здесь мрачно так.
Железный блеск Дворца и Рынка.
А посреди пустых дорог –
Рыдает глупая травинка
За всех одна. Ей нужен Бог.
И я её люблю, как чудо,
Дитя моё, всё ничего.
Пошли, пошли, пошли отсюда.
Они привыкли без Него.
* * *
Кудрявое резвое чудо,
Смеясь, семенит по лучу.
– Как звать тебя, мальчик?
– Иуда.
– А хочешь малины?
– Хочу.
Ешь горстью, и смейся беспечно,
И щёки измажь, и чело.
– А денежку хочешь?
– Конечно.
Вот с этого всё и пошло.
* * *
Полетав по холодной России,
Протрезвели мои соловьи.
Не курю я, мои дорогие,
И не пью, дорогие мои.
Изучаю язык и манеры
И вникаю в основы основ,
И вторично вступить в пионеры
Я хоть нынче, хоть завтра готов.
Но безгрешный огонь мне не светит,
Ибо вызнал умом и хребтом,
Отчего появляются дети
И куда исчезают потом,
Почему в золотом водопаде
Грозовой утопает разряд,
И зачем на церковной ограде
В полнолуние черти сидят.
Всё-то вижу я зреньем подкожным,
Всё-то знаю: где край, где стезя.
И меня убивать уже можно,
Год назад ещё было нельзя.
Год назад ещё в мире и вере
В тихом сердце моём, как в тени,
Укрывались и люди, и звери,
И любили друг друга они.
Но какая-то внешняя сила
Из души безмятежной моей
Поначалу зверей исключила,
А теперь исключает людей.
В зачарованной жизненной чаще,
Где сгорели перо и тетрадь,
Ничего нет больнее и слаще,
Чем людей из себя исключать.
* * *
В могиле неизвестного поэта,
В которую мы ляжем без имён,
Мерцают рядом
свечка и комета,
Сроднившиеся после похорон.
Мы не прошли в анналы и в журналы.
Живя в тени, мы не отвергли тень.
Мы ляжем здесь –
одни провинциалы
Из русских городов и деревень.
Смеясь, плутаем вдоль путей-дорожек
И крошим хлеб печали и страстей.
И, как ни странно,
этих малых крошек
Хватает на прокорм России всей.
БАШНЯ
Прямо не жизнь, а балет на карнизе.
Чу́дно и страшно.
В тёплой Италии, в городе Пизе
Падает башня.
Падает башня с мольбой и тоскою
В каменном взоре.
Это же надо – несчастье какое,
Горе, так горе!
Ночью проснусь сиротою казанской
И цепенею:
– Мать её за ногу, как там пизанцы
С башней своею?
Не предлагайте мне
Славы и лести, места в круизе.
Только бы башня стояла на месте
В городе Пизе.
Только бы пьяную башню спасли
Божья любовь и участье.
Мне, сыну стонущей Русской земли,
Этого – хватит для счастья.
* * *
Перебираю странные круги
Или квадраты внутреннего мира.
Они отдельны, как твои шаги
Иль искры подожжённого пунктира.
Вот льдинка из небесного стекла,
Что заронилась в сердце при прощанье.
А это дом, в котором ты жила.
Он не пустой,
в нём слышится звучанье.
А это – судьбоносная печать,
Которой мы отмечены с пелёнок.
А это я тебя иду встречать,
А это ты смеёшься, как ребёнок.
А это – сгусток тёмных, тайных сил,
Сомненье наше, наше многоточье.
А это дыня. Я её купил,
И мы её съедим сегодня ночью.
* * *
Куплю две свечки длинных, словно ночь,
Красивых, как две юных китаянки.
И превратится комната точь-в-точь
В часовенку на дальнем полустанке.
Не буду я молиться невпопад,
Просить, чего не знаю сам, у Бога.
Но буду видеть, как они горят
И в чём-то им завидовать немного.
Поглядывать на полночь за окном
И слушать тихий треск и дальний ветер.
И думать –
нет, не о любви! – О том,
Как быстро все горит на этом свете.
* * *
Договор между светом и тьмой,
Договор меж душою и телом,
Между мужем и падшей женой,
Меж системою и беспределом,
Меж надеждой и чёрной тщетой,
Меж дорогой и скукой сидельной,
Меж одной параллельной чертой
И другою чертой параллельной,
Между крестиком, что на груди
И крестом над соборною крышей,
Меж бродягой, уснувшим в грязи,
И младенцем, ниспосланным свыше.
Договор, что древнее всего,
О котором не шепчутся всуе.
Никогда не читал я его,
Но, наверное, он существует.
СЕРАФИМ САРОВСКИЙ
Изо всех, кто Божьим словом
исцелял сердца стократ,
лишь у этого святого
откровенно горький взгляд,
сокрушённый и усталый...
Будто он, как дезертир,
на съедение шакалам
оставляет этот мир.
Будто знает слишком много
и грустит в прозренья час.
И всем сердцем верит в Бога.
И совсем не верит в нас...