Владимир КАРПОВ 
Владимир КАРПОВ
МАСТЕР
Фрагмент романа «С Кажи»
На экзамены к Корогодскому он отправился по случаю. Или по предзнаменованию судьбы.
Жена проводила Валё на Бийском вокзале поступать в театральный институт. Из сегодняшнего дня – с ум сойти! Кому нужен такой муж?
Стояла на перроне, смуглая, в белом, с распущенными волосами и чёлкой, свисающей на глаз – «восток» в её складных чертах присутствовал как бы намёком.
Дорога поездом была до Новосибирска, а дальше, до Москвы – самолётом. «Поймать» билет в кассе на определённый рейс не представлялось возможным: брали без даты – «на подсадку». Потолкаешься в очереди часов десять-сутки, и так счастливо потом подниматься по трапу, держа проездной документ с желанным штемпелем.
Самолёт был рейсом из Токио, с посадкой в Новосибирске. Поэтому в салоне бросались в глаза округлые, сплошь улыбчивые лица японцев. Валё робко присел на свободное кресло рядом с женщиной, имевшей черты восточные, но на японку не похожей. Отдалённо напомнила жену. Только лет на двадцать старше. И с печатью суровости на челе. Женщина держала в руках открытую книгу. Валё стрельнул взглядом – текст русский. Попутчица, как любая женщина, мгновенно почувствовала внимание. Показала обложку: «Бесы» Достоевского.
– С «Бесами» в небесах, – явила соседка юное озорство.
Полистала страницы с иллюстрациями: герои русского романа походили на японцев.
Попутчица Шаура Мусовна была ни много ни мало – главным режиссером Башкирского Национального театра. В Токио ей вручали награду за театральные успехи. Разговорились.
Достоевского Валё стал читать после того, как посмотрел фильмы «Братья Карамазовы» и «Преступление и наказание». Во второй половине шестидесятых, начале семидесятых годов появился целый ряд экранизаций классики. Поздним числом особенно понятно, насколько всё было сделано прочно, всерьез, в соразмерности с авторскими замыслами. Почва и судьба должна была дышать в актёре, чтобы так выразить страсть и стихию в образах Мити Карамазова или генерала Черноты, как воплотил их Михаил Ульянов. А Наташа Ростова-Купченко, Анатоль Курагин-Лановой, Андрей Болконский-Тихонов – так и живут поколения воплощенными героями Льва Толстого. При этом Тихонов внешне не похож на Болконского в романе. Но понимание духовного пути, личностная глубина и необыкновенный актёрский магнетизм – делают экранный образ убедительным. Магнетизм актера Вячеслава Тихонова так силён, что если бы он в известных семнадцати сериях не шпиона изображал, а просто ходил по полю, реке, занимаясь любимой им рыбалкой, даже по заводу со станками – смотрели бы еще с большим интересом!
О Сергее Юрском в «Золотом теленке» критики писали, что он не отличается красотой, как Остап Бендер в романе. Но с десяток появившихся потом великих комбинаторов – красавцев – не обладали заразительностью таланта Юрского. Актёр читал со сцены сельские рассказы Шукшина, будучи коренным ленинградцем, и это было в точку! Деревенский мужик в изображении артиста опускал натруженную руку в мех модельного сапожка – и не к сапожку, а к другому, прекрасному далёкому миру прикасалась его душа. И купил, и хотел подарить этот иной мир жене, да не по её крестьянской ноженьке сапожек шит! И смешно, и сердце щемит!
А разве можно забыть испепеляюще болезненный, как самое время Гражданской войны, взгляд генерала Хлудова – Владислава Дворжецкого – из фильма «Бег» по мотивам романа Булгакова?..
Об этом так славно и поговорили попутчики, слесарь-вальцовщик из Бийска и Заслуженная артистка из Башкирии. Причём, Тараторкина в роли Раскольникова женщина раскритиковала – до исступления не дотягивает, вот Смоктуновский в роли Порфирия Петровича – гениален!
Оказалось, что Шаура Мусовна Муртазина, дочь известного башкирского революционера, родилась и выросла в Москве. В Башкирию, на родину предков, уехала после окончания института. В Москве оставалась старенькая мама. Шаура Мусовна предложила пожить новому знакомому, пока он сдаёт экзамены, в квартире у мамы.
Но посоветовала – отправляться в Ленинград, где нынче набирал курс Зиновий Корогодский. У него своя система подготовки. Стала называть учеников Корогодского – тот же Тараторкин, Бедова, сыгравшая в «Преступлении» трепетную Сонечку Мармеладову, да и целый ряд молодых ярких и уже известных имён – всё его ученики!
Площадь перед зданием и высокое крыльцо Ленинградского ТЮЗа, где проходило прослушивание абитуриентов – коллоквиум, – были заполнены молодыми людьми. Валё собирался на актёрское отделение, но Корогодский в этом году, как выяснилось, набирал режиссёрский курс. Подготовленным Карпов себя не чувствовал, но решил рискнуть.
Умные разговоры, группками, в полутонах: «Любимов», «Товстоногов» «Антигона», «В ожидании Годо»…
Всегда – и до, и после – находился знаток, который брал над Карповым шефство, как над очевидным профаном. Чернявый парень из Ростова уверенно просветил: курс набирает – еврей, в комиссии – евреи, а евреи всегда поддержат своих…
Очередь шла медленно, позвали на собеседование ближе к вечеру, когда уже минули волнения.
Моложавый седеющий профессор, внимательно просмотрел анкету, заполненную во время ожидания, сдёрнул резко очки и, чуть запрокинув голову, стал задавать вопросы. О родителях, жене, глянув на безымянный палец с кольцом. «В двадцать лет женат?». «А дети?». О Бийске. Получался просто разговор. И лишь один вопрос по профессии, как бы вдогонку, когда уже абитуриент поднимался уходить. Какой бы спектакль он поставил первым, став режиссёром детского театра? У Валё был заготовлен ответ, но без учёта слова – «детского».
– Маленький принц, – ответил первое, что на ум пришло.
– Почему?
– Мы в ответе за тех, кого приручаем, – никак не блеснул Карпов оригинальностью.
Сказал, подумав о жене, которая оставалась в Бийске.
После кончины мамочки это чувство – хрупкости сущего – жило в нём с болью.
– Да?! – с немалым удивлением, будто ему окрыли нечто важное, вскинул брови профессор.
Уже затемно вышел со списком абитуриентов молодой человек, движениями напоминавший Корогодского, только всё резче, угловатее, объявил прошедших на второй тур. Всего две фамилии. Одна из них – Карпов.
Второй тур был актёрский. Чтение басни, стихотворения, прозы. Он надеялся, что поступающим на «режиссеру» не надо будет петь – и другие не пели. Но преподаватель за столом попросил песню.
– «Меж высоких. Хлебов. Затерялося. Небогатое. Наше. Село…» – Валё спасался речитативом под сопровождение фортепиано.
– Вы не поёте, а рассказываете. Давайте вместе.
Профессор выбросил вперед руки, как бы помогая Карпову взять нужный звук, запел. Не очень голосисто, картавя, но точно в музыку. Валё вторил, обнаруживая мелодичность в голосе.
Го-оре, горькое по-о свету шлялося…
И на на-ас невзначай на-абрело.
На проигрыше Корогодский поднялся, скользящими рыбьими движениями обошёл стол за спинами членов комиссии.
Ох, беда приключилася страшная…
Получалось у них слаженно и слезно.
Ка-ак у нас, голова-а…
Оба затянули, протягивая друг другу левые руку, а правами удало взмахнув, будто наездники на санях.
…бесшабашная!
И так они, профессор и абитуриент, оплакали и оставили вековать под плакучими ивами застрелившегося чужого человека.
– Почему такой выбор песни? У вас такое горькое мироощущение?
– Да нет, – пожал плечами Валё. – У нас люди на праздниках такие песни пели. Потом плясали.
Корогодский посмотрел внимательно и победно распростёр белые ладони:
– Зря вы думаете, что не умеете петь!
С тем Карпов и вышел из кабинета. А следом – тот же молодой человек на пружинистых ногах. Сделал движение рукой – ладонь вверх, – точно повторяющее жест Корогодского, только резче.
Режиссёры и педагоги из окружения Корогодского часто подражали ему во всём: сильная увлекающая личность!
– Зиновий Яковлевич предлагает вам… – он как бы вдавливал звуки, – пойти учиться к нему на второй актёрский курс. Если вы согласны, то вам нужно немедленно отправиться на общеобразовательные экзамены с курсом Поповой…
Ничего себе, «согласен» ли?! На актёрский – сто человек на место, а здесь – уже студент, второй курс!
Валё дал телеграмму жене, и написал о поступлении Шауре Мусовне на адрес Национального театра в Уфе. Она в ответ поздравила телеграммой.
Через неделю вчерашний абитуриент уже был в деревне на сборе свеклы вместе другими студентами второго актёрского курса профессора Корогодского. Хорошо помыли сорок шесть крупных плодов свеклы с длинной ботвой – по числу прожитых лет, – отправили с посыльным на день рождения Мастеру – так во всех театральных студиях именуют руководителя курса.
А вот учёба не задалась.
Тогда улицы Ленинграда и Москвы убирали, в основном, студенты. Устроился дворником и Валё. Денежки и своя комната в коммуналке старинного дома с атлантами при входе по переулку Ильича. Переулок шёл буквой «г»: если смотреть прямо с любой стороны – виделся тупик. Его и прозвали – «Тупик Ильича».
Учебное здание было совсем рядом – на Фонтанке. Удобно: подмёл, и к девяти в студию. Но вставать приходилось рано, а занятия, по системе Корогодского, заканчивались – каждый день, без выходных – около часа ночи, лишь бы только ученики могли успеть на метро. Карпов, живя в Ленинграде, – Ленинграда не видел. За исключением Эрмитажа и Русского музея, где проходили уроки изобразительного искусства – так было только для студентов Корогодского по его личной договорённости, все остальные – слушали лекции в аудиториях института.
В обыденном мнении считается, что выпивают крепко мужики в Сибири. Но в коммунальной квартире Ленинграда – города, который в сознании Валё был светочем культуры, колыбелью революции, – царила утробная, у кого-то втихую, а у кого-то всем скопом, пьянка! Жила в коммуналке в основном «лимита» – приезжие люди, получившие временную прописку по лимиту ради работы. Всю ночь по коридору бродили полутени, порой стучались к студенту, то с большой любовью и объятьями, то, бывало, и с ножом. Жила и одинокая старушка-блокадница, юрк – в комнатку, юрк – в туалет. И всегда – виноватая улыбка. Валё вызвал у неё доверия, и она показала ему уложенные под кроватью банки тушёнки и пачки гречки, советуя сделать то же – мало ли…
Подметёт студент, уберёт пищевые отходы из бачков – около двери каждой квартиры в домах стояли такие бачки, куда выбрасывались остатки пищи. На улице располагался уже большой отдельный бак для объедков: это было правильно, по-хозяйски, как и в деревнях, где всё несъеденное за столом идёт на корм скоту.
А в студии – «стульчики ставим ровненьким полукругом», «копчик в уголок, спинка прямо, руки на колени». Абсолютное общее воодушевление, нескончаемая радость и свет во взорах.
Каждый день он получал от жены, письмо. Всегда пухлое, с описанием того, что она делала, куда ходила, как поживает родня. Если день письма не было, то в следующий день приходило два, а то и три послания. Это и поддерживало. Но и тянуло в ту – в его – жизнь, а эта, знать не по нему!
Перед женой он слабость выказывать не хотел, а Шауре Мусовне писал, что сокурсники, в основном ленинградцы, живут в городе, где счастливые лица», «дождь на Фонтанке и дождь на Неве». А он – в «каменном мешке» Достоевского.
Он никак не мог уехать в душе своей с Алтая, из непростого своего прошлого, где мчался в берёзовую рощу неведомый, но такой родной буланый конь Мухорка – мамочку ли уносил? Его ли?..
В обиходе все звали Корогодского Зиновия Яковлевича – «ЗэЯ».
На репетициях в театре ЗэЯ по обыкновению прохаживался между рядами партера и амфитеатра – и на сцене, ровно в такт его движению, актеры шли волной. Даже Тараторкин, длинный и прямой как штырь, лауреат Государственной премии, игравший бунтаря Раскольникова, и то немножко содрогался, будто под пробежавшим электротоком.
Корогодский удалялся по длинному коридору театра и встречные люди, казалось, прилипали к стенке. Шёл он всегда стремительно, легкой походкой. Длинноватые, чуть волнистые волосы откидывались назад, словно под потоком встречного ветра.
Хотя был он невысок и немного кривоног. Но тренаж во всём, которого он требовал от себя и добивался от других! А главное, абсолютная целеустремлённость и вера в служение общему делу, так свойственная поколению двадцатых годов, несломленному даже страшной войной.
И если спросить его в любой миг про новые замыслы спектаклей, личные дела артистов или о качестве бумаги в зрительском туалете, он ответил бы с безукоризненным знанием. Поэтому и нёс себя уверенно, гордо.
Валё нравилась походка ЗэЯ, но беда в том, что, встречая его, ему тоже на миг хотелось стать стенкой.
Ему?! Выросшему на улицах окраины Бийска и киргизской столицы Фрунзе, с поселениями уйгуров, чеченцев, балкарцев! Всегда везде находились парни, стремившиеся нагнуть – у него фаланги пальцев переломаны!
Зиновий Яковлевич никогда ни на кого не кричал. Даже не повышал голос. Интеллигентный человек, мягкий, несколько танцевальный в движениях. Но при этом, лишь немножко изменившись в лице и посмотрев заострённо, мог сказать: «Не вынимайте дерьма изо рта». Или, лукаво глянув поверх очков, как принято изображать старых евреев в кино: «Не жидовствуйте».
Это ни разу не относилось к Валё. И всегда – в корне – было верным. Но так уж устроен был Карпов со своим родовым воспитанием, что всё равно примерял его слова на себя. Люди-то – смирялись!
Шаура Мусовна отвечала ему, что такова профессия режиссёра. Скульптор ваяет из камня или глины, художник имеет дело с красками, писатель с воображаемыми образами. А «материал» режиссёра – живые люди. И если говорить о ней, то её актёры – башкиры. Башкорт – волчья голова. Поэтому, как и Зиновий Яковлевич, вне репетиционного зала – одна, хотя тоже не расслабляется, а на репетиции – просто вожак волчьей стаи.
Валё было удивительно: ведь она «главный», как и Корогодский в своём театре, а с ним как равная, друг.
Понимал: сидеть сиднем в этом полукруге на стуле копчиком в углу, спина в струнку, нельзя!
Однажды решился, как ему думалось, всех позабавить.
Приехали поляки, театральные педагоги, перенимать опыт студийцев Корогодского. Понятно, с какой приподнятостью, феерической радостью проходил показ номеров – «сюрпризов», как это назвали в студии. Изображали цирк, эстраду – именно изображали, а не были цирком или эстрадой.
Валё притащил из дворницкой замызганный халат, взял метлу. Стихов он не писал, но по такому случаю сочинил. И представил свой «сюрприз»:
Я – не актёр!
Не кинопродюсер!
Я человек – убирающий мусор!
Сделал движение метлой, наклонился, как бы поднял что-то. В руке был заготовленный окурок папиросы. Затянулся – хотя никогда в жизни не курил, – и затушил заметно искрящийся окурок о тыльную сторону ладони. Пошёл запах живого горелого тела.
Растерянные улыбки потекли по лицам зрителей. Второй педагог, Михаил Григорьвич Шмойлов, с испугом покосился на Корогодского. Что он увидел сбоку – неясно. А Валё с удивлением видел пляшущие всполохи в глазах Мастера при жёстко сомкнутых губах: «Ну, полный идиот!».
– Актёр должен сымитировать боль, дать представление о запахе, а не сжигать себя, – говорил Карпову потом добрый Шмойлов. – А то вы так и гранату в зал бросите!..
Он также был учеником и тоже во всём подражал ЗэЯ, только у него движения получались замедленные, водянистые.
– Вам нужно зайти в деканат, – вдруг сказал Корогодский на ближайшем занятии. Бросил мимоходом, и дальше.
Мастер любил недосказанность.
Ну, видно, приплыли: за полгода учёбы ничем себя Карпов, кроме внутреннего тупого сопротивления, не выявил.
Деканом Театрального факультета был Сергей Васильевич Гиппиус, родной племянник поэтессы Серебряного века Зинаиды Гиппиус.
С худым лицом, на котором, казалось, виделись все очертания костной структуры, с неподвижным взглядом из-под толстых стёкол роговых очков.
Он молча протянул конверт.
Из Башкирии.
Некто Гаюпов предостерегал руководство Ленинградского театрального института о том, что в ряды его затесался враг. А именно – студент Карпов, якобы состоящий в группировке Шауры Мусовны Муртазиной, уличённой в распространении националистических идей и националистической литературы.
Этого Гаюпова Валё встретил в квартире мамы Шауры Мусовны, Маленький человечек с перекошенными плечами, тихий, улыбающийся постоянно. Он тоже был режиссёр из Башкирии, только не главный.
Шаура Мусровна первым делом вытаскивала и рассматривала из большого тяжелого чемодана книги, напоминая кадры фильма «Ленин в Шушенском», когда Ильич, будучи в Сибири, получил ящик по ямщицкой почте и радовался: «Книжечки» Книжечки!..».
Классика в СССР издавалась многомиллионными тиражами, но читатель был таков, что ночами стоял в очередях лишь бы заполучить книжечку. Поэтому ничего удивительного в том не было, что человек вёз выпущенные в Советском Союзе книги из заграницы. Это как из Ленинграда Валё привёз банки тушёнки, которой в Бийске не водилось со времён его детства, а на этикетках значился: «Бийский мясоперерабатывающий завод»!
Женщина с движениями и повадками властительной кочевницы листала теперь перед Гаюповым том «Бесов» с красочными репродукциями. «Начала перечитывать – какой дар предвидения!».
Валё смотрел на неё зачарованно, думая, что через десятилетия жена его станет примерно такой – и что же? Она всё равно останется красивой!
Его притягивали – магнитили! – женские лица с восточными чертами. Он объяснял это для себя так: юность прошла в Киргизии, где любой рисунок женщины – в рекламе на стене, плакате, картинах художников – всегда имел восточную характерность. У славянки были чуть более выпуклые скулы и удлинённые глаза, у киргизки – глаза более открытые и чуть овальнее скулы. Чувашки, татарки и башкирки как раз подходили под этот образ красоты. сложившийся в условиях Советской Азии.
Там, в Башкирии, режиссера Шауру наверняка окружали красавцы-актёры. Но они были зависимы, как всегда чувствует зависимость актер рядом с режиссёром. Он был независим, и ей нравилось, что парень ведёт себя так, по-молодецки.
Она поила их с Гаюповым крепким чаем. Показывала старые фотографии, хранившиеся в альбоме хозяйки-мамы, где был портрет её отца – на коне, с саблей и папахе с лентой поперёк лба. Одно к одному фото его деда Степана, только скулы круче да глаза угловатее.
На стене висел малахай, дала его примерить Валё, и оба они с Гаюповым нашли его «чистейшим башкиром». Хоть завтра Салавата Юлаева играй!
Так все мило!
И вот теперь почти безвестный ему Гаюпов оповещал человечество о националистской группировке во главе с Муртазиной.
– Она же главный режиссёр! – воскликнул Валё. – И еще завкафедрой там у них!
– Я знаю Муртазину, – сухо сказал Гиппиус. – Уволена.
– Но она же башкирка!
– Вот товарищ и предупреждает, – указал Гиппиус на письмо, – что студент Карпов может посеять плевела башкирского национализма на берегах Невы.
Карпов сначала не понял, а потом расхохотался. Но смех разбился об утёс лица племянника загадочной поэтессы Серебряного века.
Позже, в девяностых годах жизнь сведёт Карпова с драматургом из Башкирии, который прежде был «комитетчиком» и занимался там театральным делом, да так увлёкся, что стал писать пьесы. Объяснил он былое просто: Муртазина пострадала в борьбе двух национальных кланов. Она не к месту побывала за границей, и у неё в кабинете нашли якобы привезённую запрещенную литературу. Они, сотрудники, всё понимали: Шаура была уважаемым человеком, с наградами и почестями! Единственно, чем могли помочь, – выпроводили с миром из республики.
– Что будем делать? – спросил заведующий кафедрой, жутко поглядев сквозь толстые стекла.
Карпов пожал плечами, протянув письмо обратно.
Сергей Васильевич взял, сложил пополам, тщательно порвал письмо и бросил в урну.
– Хорошо, что это мне передали, а не ректору.
Валё посчитал своим долгом написать Шауре Мусовне. Она чаем поила этого Гаюпова, постановку предлагала в театре…
Ответ от Муртазиной пришёл скоро: она прислала вырезку из газеты с рецензией на её спектакль о башкирском национальном герое Салавате Юлаеве. Режиссёра обвиняли в пессимизме и национальной ограниченности.
Что такое «пессимизм» было ясно, а с «национальной ограниченностью» – вопрос? Шаура писала: «Если эти обвинения принимать всерьёз, то национально ограниченным надо признать Достоевского. Это он тревоги и нужды своего народа ставил в своих трудах превыше всего. Он же открыл в русском – «всечеловека» – и стал всечеловеческим писателем!
Спрашивала: прочитал ли он «Бесов»?
Корогодский на занятиях вдруг заботливо спросил:
– Что будем делать с носом?
– Что с носом? – не понял Валё.
– Внешне – вы характерный актёр. – Слова со звуком «р» Мастер сопровождал особо усиленными жестами, чем напоминал французских актёров. – А по внутреннему содержанию – вы герой!
Он будто только заметил, что Карпов… «Думала, безносого родила, – умилённо говорила мамочка, – а такой панок вырос!». Панок – самая увесистая кость при игре в бабки. Из надкопытной части быка – в холодце её варят, счищают мясо, получается ценная вещь. Именно этой костью гонят бабки. Отсюда и пошло – «гони бабки», «бабки» – как деньги. Что делать, если у тебя панок?
– Каморный – красавец!
ЗэЯ привёл в пример актёра, сыгравшего десятки героических ролей в кино. На сцене Юрий Каморный вызывал всплеск восторга, только появившись. Стройный, ладный, с лицом, напоминающим образ чуть стекшей храмовой фрески, с любовью в оленьих глазах – он мог рвануть меха гармошки и лихо отчебучить частушки или под гитару спеть на английском – тогда знание иностранного языка было редкостью! Красавец, нет слов!
Но Валё куда под большим впечатлением был от актёра театра Ленсовета – Леонида Дьячкова. Малоподвижный на сцене, бубнящий на одной ноте, самый обыкновенный внешне, он не играл – он был для зрителей Венькой Малышевым в спектакле «Жестокость» по Павлу Нилину. Зал цепенел, блестели в театральной полутьме от слез глаза. И уж казалось – ну, какой он Раскольникова – это после Тараторкина-то?! Но посмотрев спектакль «Преступление и наказание», где Дьячков играл эту роль, Карпов несколько дней ловил себя на замедленных движениях Дьячкова и мысленно повторял его бухающим голосом: «Над всей этой дрожащей тварью…».
– Так даже интереснее: характерный, а герой, – неожиданно для себя Валё нашёл ответ.
– Да?! – с большим детским удивлением, как это он умел, вскинул брови ЗэЯ.
После экзаменов первого полугодия были отчислены три студента за «профнепригодность»: не то чтобы они были заметно хуже других по актёрскому мастерству, но как-то приуныли, «тормознулись». С режиссёрского курса, куда поступал Валё, сами ушли двое, причём один, взяв академотпуск, отправился на два года в армию. «Система Корогодского» сама вела свой отбор.
Что было бы с Карповым? Но опять вмешался Гаюпов.
По весне пришло бдительное письмо теперь уже «куда следует». Шаура Муртазина к этому времени «потерялась» в Москве. И больше, до конца дней эта талантливая женщина так и не имела доступа к профессиональному театру. (После её кончины в две тысячи шестом году на стене дома, где она жила в Уфе, была установлена мемориальная доска, как признание её значительных дел.)
Из сегодняшнего дня видится неслучайным, что искренние люди народа, прежде проявлявшего невероятный энтузиазм и активность, в семидесятые годы стали сторониться общественных дел, не торопились и в ряды КПСС. Так, Вале, которого настойчиво тогда звали в партию, внял совету писателя Василия Белова. «Я в армии вступил, – ответил Василий Иванович, – но Астафьев – не коммунист. Евтушенко – тоже не коммунист…».
Под тем же предлогом национализма и Василию Шукшину не дали снимать фильм «Я пришёл дать вам волю!». Не просто запретили, а задёргали – разрешат, как поклёвку, мужик забегал, бросился в работу, а ему – «нельзя». «Образ народного бунтаря может быть неверно истолкован и привести к национализму…».
Боролись с ветряными мельницами, а в это время будущие крушители социалистического строя и советской страны уже работали секретарями обкомов партии и даже заведовали пропагандой в ЦК!
После «Бесов», которые Валё проглотил взахлёб ночами, к нему привязался образ Верховенского. И на встрече с ответственными товарищами» он иезуитствовал, чувствуя себя героем Достоевского. С ним беседовали два человека: один, перед ним – добрый и внимательный. Второй, сбоку – ехидный, с издёвками и усмешками. Этот второй говорил, сразу как-то втягивая слова узким длинным носом. И вдруг прочитал патетическое четверостишье. Карпов, полагая, что видно только тому, который перед ним, доброму – изобразил этот звуковой пылесос, по возможности сплющив свой нос и выставив губы трубочкой. Но невольно вырвался и звук, точно копирующий ехидную интонацию. Первый смеялся от души!
«А медикаментов груду мы в унитаз, кто не дурак», – большим знатоком определённого заведения выступал Владимир Высоцкий. У Карпова появилась возможность оценить всю глубину этих слов. Именно «не дурак», потому что дурак начинает доказывать, что он не дурак, ему – аминазин в четыре точки, неделю лежкой с температурой под сорок, потом две недели снуёт из угла в угол меж кроватями по пространству с решётками на окнах. И как новенький: никаких тебе либеральных или монархических идей!
Для более детального знакомства с подобными заведениями автору проще отослать любопытных к фильму «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана по одноимённому роману Кен Кизи: тот редкий случай, когда кино сильнее первоисточника. Хотя читать роман всё равно надо: фильм акцентирование, литературное произведение всегда шире.
«Излечили» от башкирского национализма Валё к июлю. Однокурсники уже сдали экзамены, в том числе по «мастерству». Он уехал домой, в Бийск, к жене, полагая, что отучился.
Жену встретил прямо на пути, около Пожарки – спускалась с горки. В юбочке короткой, похудевшая, в серьгах крупными кольцами – цыганистая такая! Поднял на руки и понёс, она забила ногами и запросилась: «Лучше побежали!».
К новому учебному году – приехал в Ленинград, явился в студию. Не были сданы экзамены за второй курс, а некоторые – и за первый.
И профессор Корогодский, Зиновий Яковлевич, принял его на третий курс!
И Карпов рванул! Теперь его несло на сценическую площадку. Он скоро играл на основной сцене, в спектакле, состоящем из пятнадцати сказок народов Советского Союза – по числу республик. Вместе с одним из самых знаменитых на ту пору актёров страны Георгием Тараторкиным, высоким, с внутренним, словно сжатый вулкан в груди, темпераментом. Георгий возвышался мудрым змием и гипнотизировал неподвижным взглядом глубоко посаженных глаз в таджикской сказке, а Валё рвал страсти бунтарём-холопом в белорусской. Таковы были условия театра Корогодского: никакой звёздности, играешь ты Гамлета, исполняешь букашек – в общих представлениях заняты все на равных!
В готовящемся учебном дипломном спектакле по повети Чингиза Айтматова «Белый пароход» репетировал одну из основных ролей – деда Момуна, который и рассказал мальчику, живущему на таёжном кордоне, сказку о Рогатой Матери Оленихе. Истрия о самоубийстве ребёнка под пером талантливого писателя обернулась поэтической легендой о мечте, заветах предков и всё стирающей реальности, если заветы попраны.
Образ насильно потерянной памяти Айтматов впоследствии ярко выразил в «Легенде о манкуртах». Тогда многие публицисты прилепили образ манкуртов к советским людям. Но сюжет о манкуртах писатель заимствовал в киргизском эпосе «Манас». Так оно было и есть: каждая эпоха и власть – официальная ли, подспудная? – пытается видоизменить память: выражаясь компьютерным языком – вложить свой чип.
Подготовил чтецкую работу – поэму «Медный всадник», – так ему лёг на душу убегающий от властной длани любящий Евгений.
– Вы полностью на стороне маленького человека, – заметил Корогодский. – Но есть еще и правда Медного всадника. Мы живём в городе, созданном Петром.
– Что маленькому человеку до этого? Парашу-то его смыло!..
– Да?.. – произнёс на этот раз Мастер раздумчиво, склонив голову набок и как бы приглядываясь.
И допустил к чтению перед публикой на Малой сцене.
Корогодский не был режиссёром в обычном смысле – постановщиком спектаклей. Он был создателем театрального организма, который сам творил зрелищные действа.
Жестко удерживал строй и порядок в театре. Так, стоило актёрам расхолодиться, ЗэЯ устраивал свой спектакль. У автора есть рассказ «Ермолаев, встаньте по диагонали», – написанный по впечатлению от одной из репетиций Корогодского. Режиссер предлагает актёру Ермолаеву встать на сцене по диагонали. Ермолаев не может найти диагональ. Тогда предлагается другому актёру показать Ермолаеву, где диагональ? Тот также не может определиться с диагональю. Третьему, четвёртому, восьмому – никто не способен определиться с диагональю. При этом сцена в театре – круглая, как манеж в цирке. А в круге, как известно, можно провести бесчисленное множество диагоналей. Режиссер сам выходит на сцену и, вскинув победно руки, показывает, где она, диагональ. И хотя это была ровно та же точка, где незадачливый Ермолаев и стоял изначально, актёр припрыгивает от радости, и вся труппа припрыгивает, и появляется так нужная слаженность, и лица светится счастливым ясным светом, знакомым по праздничным демонстрациям времён светлой памяти Иосифа Виссарионовича.
Профилактика заканчивалась, и Корогодский отпускал на волю и поддерживал фантазию актёров на сцене.
В репетициях спектакля по русским сказкам Валё повесил на ухо колокольчик – просто ходил да позванивал. Мастер, негораздый на похвалы, ставил Валё в пример артистам и студентам, мол, разные по характеру сказки стали соединены сквозной линией: «колокольчиком Карпова».
И опять Карпов со своим колокольчиком мог зазвенеть не в ту степь
«В Ленинграде городе, у Пяти Углов, получил по морде Сашка Соколов…» – пел Владимир Семёнович. У «Пяти Углов» – пересечении Загородного проспекта сразу с тремя улицами – стояли автоматы по разливу портвейна.
На четвёртом курсе в режиме занятий иногда стали появляться выходные: Валё с женой впервые побывали в Петергофе, Пушкине, в Комарово, на Финском заливе. Иногда с репетиций стали отпускать пораньше. Валё любил прогуляться по Загородному, дальше по Владимирскому до Невского, где в кафе допоздна работала жена.
Путь лежал через Пять Углов.
Парной дух винного винограда распространялся здесь по близлежащим тротуарам, дороге – автомобилисты, проезжающие мимо, вполне могли схлопотать штраф от гаишников, проверь их на алкоголь. Выпивать спиртное в Советском Союзе позволительно было везде: в поездах, самолётах, на улице, в парках на скамеечке. Минус: запахи. Плюс – свобода и распахнутые души! Как важно бывает человеку излить душу первому встречному, с которым никогда больше не увидишься? Рассказал, и как оставил свою печаль, пошёл с новыми чувствами. Никакие психотерапевты этого не заменят. В поездах дальнего следования, бывало, в общем застолье попутчики сближались на всю жизнь.
Страждущие в заведении винных автоматов проживали определённую церемонию: бросали по монетке в положенную прорезь тридцать четыре копейки, смотрели и ждали, когда жидкость с изумрудном оттенком наполнит часть гранёного стакана. Пятнадцать граней, по числу Союзных республик! Одни потягивали здесь же, пристроившись к компании за круглым высоким столиком, другие выходили на улицу, где также люди стояли группками. Никто не пил лишь бы выпить. Решались серьёзные вопросы: былой судьбы, истории, в которой тогда начали приоткрываться тайные стороны, говорили о спорте: Москва «Спартак» или «Динамо» Киев? Мухаммед Али или Форман?..
Никто никуда не торопился: ну, опоздают, ну, уволят – предложат подать заявление, все же были гуманисты. Перейдёт человек дорогу, а там целое воззвание объявлений о требующихся работниках! Актёры только – из близлежащих театров, повадившиеся сюда между репетициями, – пригубили, и пулей обратно, почмокивая для ощущения вкусового букета.
Позже, один чудак на букву «М», заполучив власть, даст государственный указ вырубить по всем южным землям нашей страны виноградники – а это Крым, Краснодарский и Ставропольский край, все Кавказские и Среднеазиатские республики! Святое начинание – победить пьянство на Руси! Только вот закавыка: пили-то у нас по всем весям водку или самогон, которые делают вовсе не из винограда! А если и вино, то – по Сибири – «плодово-выгодное», как его называли, из дички! «По талонам горькая, по талонам сладкая, что же ты наделала, голова с заплаткою?» – тешил себя наш неунывающий народ в очередях, называя их петлями. Диво то, что сам вершитель столь замечательного начинания, Нобелевский лауреат, родился в виноградном крае и рос среди гроздьев, гирляндами свисающих с лоз?! Новое мышление, так сказать – под корень!
В СССР могла быть нехватка, неширокий ассортимент, но то, что делалось – делалось на совесть. Кабы знать люду с гранёными стаканами у Пяти Углов, осиянному вселенскими вопросами, что они почти последние из могикан, кто пользует духмяный настоящий портвейн из того ещё, векового винограда!
Но ведь роптали! Чуть дальше по ходу, на углу Владимирского и Невского проспектов, завлекал аромат хорошего крепкого кофе. В кафе, прозванного «Сайгоном», можно было наслушаться самых передовых идей о сладости западных свобод и образа жизни. В самом деле: почему нельзя произвести магнитофоны, которые привозились редкими туристами из-за границы и перепродавались втридорога? Или растворимый кофе в банках? Обитатели «Сайгона» таким брезговали, но для народа! Или джинсы эти вонючие? Почему нам только межконтинентальные ракеты по плечу?! Здесь конструировалась идеология будущей перестройки. Велись и эстетские разговоры: Феллини или Бергман? Бродский или Пастернак?
У Пяти Углов вопросы решались проще. Прямо у входа в заведение здоровенный мужик в заношенной форменке торгового флота прижимал к стене, придавив локтем горло, знакомого Валё по театру и узнаваемого по кино актёра: «Хиппи тут нам ещё не хватало! Американцев?!» – у актёра волосы с проседью чуть нависали на уши.
Мужик вдавливал локоть в кадык, а в матёром его кулаке был зажат намотанный на руку ремень с медной бляшкой.
Валё кинулся объяснить человеку, что это артист, полагая, – слово «артист» всё объяснит и «флотский» распахнёт дружеские объятия.
«А-эх, артист!!! – В следующий миг бляха пролетела в миллиметрах от глаз успевшего уклониться Карпова. – Вы у меня, артисты…» – Глаза мужика, накаченного, знать, всем возможным набором напитков, употреблённых с утра, сконцентрировано выражали одно: вот если всех этих хиппи и артистов истребить, она и наступит, правильная жизнь!
Метров пятнадцать Валё отскакивал, изгибаясь, как тореадор перед разъярённым быком. «Лучше нанести один удар и не пропустить ни одного, чем нанести десять и пропустить девять», – натаскивал на уклоны тренер Владимир Николаевич Колегов со стадиона «Алга» во Фрунзе. Стояла удивительная тишина: не слышно обычно шумных компаний, транспорта, и мужик, размахивая бляхой на ремне, наступал молча. И может статься, быть бы сечённой бедовой головушке лохматого студента – тоже хиппи, – да тренер Колегов, словно на уроке актёрского мастерства, вбивал подопечным в подсознание: «Шарик ртути движется от толчка носком правой ноги, перекатывается по голени в бедро, катится в плечо и по расслабленной, как плеть, руке влетает в крепко сжатый кулак».
И сразу же тишину рассёк крик: «Милиция! – бабий визг, множащийся сиреной: – Ция-ция-ция!».
Корогодский отправил в отделение неутомимого в добрых делах Шмойлова. Театральный педагог, прижимая ладонь к сердцу, просил от имени Зиновия Яковлевича за «студента и актёра, занятого в новой постановке». В Театр Юного Зрителя детей водили все заботливые ленинградские родители. Стражи порядка называли главного режиссёра очень уважительно, будто участники театральной труппы – «ЗэЯ». Пошло в ход и то, что жена у студента беременна, а сам он приехал издалека, из Сибири. «Ломоносов?!» – похлопывали по плечу стражи порядка задержанного. Конечно, репетируйте, придём смотреть…
Художественный руководитель прославленного крупного театра имел при Советах общественно значимое положение. Не меньше, чем иной министр. Добрая помощь человеку неблагонадёжному могла обернуться против него. Что называется, только копни. Корогодскому было что терять – не только положение, а детище своё, которое так и называли в обиходе – Театр Корогодского. Он имел мужество брать на себя ответственность, но при этом в личных отношения, как часто сильные властные люди, был очень уязвим. Вскоре Карпову это довелось почувствовать.
Ученики Корогодского имели немалое преимущество в сравнении со студентами других актёрских курсов института. У них была своя гримёрка в театре с распределённым каждому местом. Рядом с гримёрками артистов. Они, что называется, варились внутри театра.
Собрался уходить из ТЮЗа Тараторкин. Учитель прилюдно, непривычно подыскивая очень деликатные нотки, заманивал его званием Народного артиста, Георгий также при всех ответил грудным своим голосом: «Обойдусь». Для вымуштрованных актёров театра это было нарушение правил, бунтом! «Что же, пожелаем Юре успехов, – нелегко далась улыбка и благодушие Зиновию Яковлевичу. – Помни, что здесь твой дом».
ЗэЯ позвал Тараторкина в актёры из осветителей сцены. Потом принял в студию. Артистический взлёт был невероятным! Позже, работая в Москве, снимаясь в кино, Георгий Тараторкин продолжал быть успешным, востребованным, но уже такой яркости – именно звёздности! – как в Ленинградском ТЮЗе – не было.
Юрий Каморный – красавец, певун, танцор, исполнитель героических ролей в кино – становился в театре желанным гостем, не успевая перемещаться по съёмочным площадкам! По Ленинграду шла молва о лихих похождениях актёра и загульных скандалах, из которых ЗэЯ его методично вытаскивал.
Это были ведущие прославленные актёры. Неизвестный никому студент Карпов, едва сдавший хвосты к четвёртому курсу, внутри жизни театра тоже становился по-своему заметным.
На малой сцене «Пятого этажа» проходил студенческий спектакль по сценкам из музыкальных фильмов тридцатых годов. Весёлые бойкие пародии! Участие Карпова в них ограничивалось помощью в перестановке ширм, служащих декорацией. Зрителей было человек сто или больше – переполненный малый зал.
Мастер сидел посредине зала за режиссерским столиком. К этому времени он отпустил бороду, которая ровно и выразительно обрамляла его ярко выраженные семитские черты. Движения в соответствии с образом стали более размеренными, к дужкам очков была прикреплена элегантно спадающая на плечи тесёмочка.
Ребята отыграли очередную миниатюру, изображая приподнятый дух раннего кино. Валё передвинул ширмы, стараясь быть незамеченным.
– Жену свою выглядываете, Карпов? – строго произнёс во всеуслышание ЗэЯ, прервав театральное действо.
Вопрос не требовал ответа. Нужно было выждать паузу и тихо продолжить выполнять задачу.
Но на глазах своей женщины Карпов не мог, что называется, смолчать в тряпочку.
– Да, посмотрел на свою жену, – твёрдо вышел на середину сцены Валё.
Это примерно так же, как если бы посреди спектакля вышел рабочий сцены и обратился к залу. Для любого тетра – из ряда вон. Для театра Корогодского – светопреставление!
– Продолжайте спектакль, – сказал ровным голом ЗэЯ.
За кулисами-ширмами сокурсники показывали Валё пальцем у виска, стучали себе по лбу.
Мастер не остался подводить итоги спектаклю, как делал это обычно, поручил педагогу Шмойлову.
– Вы знаете, у Зиновия Яковлевича есть формула: «Актёры не болеют», – обращался он к с студентам в полукруге. – Карпов не болеет, но у него есть одна серьёзная проблема. Он человек, с которым всегда что-то происходит. В этом смысле он мне напоминаете Юру Каморного.
Карпова опять соотносили с Каморным.
– Но Каморный – красавец. Понимаете, о чём я говорю? – посмотрел заботливо педагог на Валё.
Чего ж тут не понять? Красивому артисту многое простится. Увы, до поры. «Дураку помочь нельзя», – скоро облетят театральный мир слова Зиновия Яковлевича. Каморный оставит театр, выбрав кино и концерты. И в очередную выходку яркий, героического склада актёр будет убит милиционером из табельного оружия. С артистами это случалось не единожды, когда сценические события и поступки они переносили в свою жизнь. Внутренне мощный актёр Леонид Дьячков, как и его герой Венька Малышев, в годы социальных перемен и крушения былых идеалов покончит жизнь самоубийством.
Урок мастерства актёра Зиновий Яковлевич начал с того, что сходу, будто продолжал начатый диалог, выговорил Карпову:
– Ваша жена мне писала, когда вас не было. Просила, чтобы я вас принял. И я вас принял! – Через паузу добавил утвердительно: – И вы знаете об этом!
Что называется, мозги застопорило: он впервые слышал, чтобы его жена писала Корогодскому! Она никак не была скрытным человеком – и что, написав, ничего не сказала? Писала, выходит, из Бийска: больше двух лет назад?!
Не терпелось скорее спросить её: они снимали квартиру возле Московского вокзала
– Да, писала, – ответила жена.
– А почему ничего не сказала?
– Чего говорить-то? Написала, и всё.
– А что писала?
– Чтобы принял тебя учиться.
– И так прямо на театр, что ли, послала?
– Зачем, я адрес узнала в адресном столе.
Теперь всё объяснялось иначе.
Он приехал тогда к первому сентябрю, пришёл в студию, и Михаил Григорьевич Шмойлов посоветовал ему: «Зиновий Яковлевич сейчас отдыхает с семьёй в Пярну. Езжайте к нему, просите».
В Пярну Карпов шёл сам не свой, как не свои были улочки с тянувшимися к небу домиками и крышами, будто наконечники копий.
– Откуда? – удивился ЗэЯ, скинув на грудь очки на тесёмочке. Тепло и даже обрадованно.
Жена его, Лия Даниловна, домашняя, с плавными движениями и мягкими округлыми чертами лица, усадила нежданного гостя за стол, стала потчевать. Заботливо, как родного.
Она, конечно, была посвящена. И умилялась: в ту пору жёны чаще писали «на службу жалобы», а тут в письме из Сибири юная женщина просила, чтобы её мужа приняли учиться!
И сын Данила вышел поприветствовать, улыбаясь. Похож – на отца со лба, округлыми щеками – в маму.
Они гуляли втроем вдоль моря, на каждый третий шаг – по заданию Мастера, везде продолжающего обучение, – выбрасывая вперёд ногу. Чтобы в лад.
– Я здесь буду еще две недели, – напутствовал Кородский, – постарайся за этот срок сдать хвосты! Зачётку ты, надеюсь, не потерял? – всегда обращающийся на «вы», здесь он по-родственному говорил «ты».
И совсем уж у калитки добавил:
– В Бийске у вас с женой ведь домик? А разве нельзя сдать его, и снять в Ленинграде комнату? Молодой женщине нельзя жить отдельно от мужа.
Поздним числом стало ясно, почему ЗэЯ повёл речь о его жене, семье: впустил в свой мир!
Когда жена пришла на спектакль, он должен её представить Мастеру, принявшему в их жизни участие. Должен был это сделать еще раньше, когда она приехала в Ленинград. Но выходило, Карпов ему в родственности отказал.
Можно было позже пойти, объясниться, но… Дураку помочь нельзя.
Письмо от Карповой Валентины в архивах Корогодского наверняка сохранилось.
В отличие от пухлых писем, отправленных мужу. С особым, не спутаешь, штемпелем – отпечатком смачных тюрских губ, намазанных помадой, которая в обычной жизни ей была не нужна.
Девочки с курса – а это были студентки Театрального! – говорили:
– Какая красивая у тебя жена!
Никак Валё не предполагал, что за его спиной разыгралась такая драматургия. Считал себя молодцом, а жена не хотела мужа в этом разуверять!
Годы спустя, когда Карпов на страницах интернета мог впервые ознакомиться с биографией своего театрального учителя, совсем иначе объяснилось его поступление на курс Корогодского и последующие студийные годы.
Валё не был евреем, которому, как сказывают, помогут соплеменники.
Да, Корогодский был сибиряком.
Родился в Томске, некогда уездном центре, в который входил и Бийск. По воспоминаниям, любил бывать в цирке и православном храме, расположенными рядом с домом, где прошло раннее детство.
Подростком и юношей учился в авиационном техникуме в Новосибирске, самом крупном городе Сибири, где Зиновию довелось познакомиться с эвакуированными во время войны из Ленинграда студентами театрального института.
Значительную часть детства жил в Прокопьевске. Это город примерно равный Бийску по населению, тоже Алтай, хотя и принадлежит Кемеровской области. Только в отличие от чистого Бийска с просторным Заречьем – шахтёрский город со слоем сажи на домах. Когда Валё приезжал в Прокопьевск к перебравшимся за шахтёрским рублём родственникам, то сначала недоумевал – отчего у мужчин подведенные ресницы? Потом объяснили: въевшаяся угольная пыль, шахтёры. Бараки, общежития, балки. Съехавшийся с разных мест люд.
Каково приходилось некрупному, без крепких кулаков мальчику на улочках шахтёрского города? Национальность в счёт не шла: Валё только взрослым осознал, что в их округе были и украинцы, и евреи, и татары. Мальчишки различия не знали. Соседи взрослые – также. Само слово «еврей» он слышал лишь из уст мамочки – покупая одежду, он любила повторить слова старого еврея, с которым некогда работала в столовой: «Я не столь богатый человек, чтобы покупать дешёвые вещи». Да тётка Анна говаривала: «Где хохол прошёл, еврею делать нечего». Кулацкая дочь шила из принесённых с фабрики меховых отходов шапки, знать, была своя конкуренция.
Валё припомнил из детства парнишку с соседней улицы, который смахивал на маленького ЗэЯ с фото на биографии. Худенький, щуплый. Но скажет, как подрежет. С таким связываться опасно: быть осмеянным ещё хуже, чем побитым. Такой и становился лидером.
Учился Зиновий в Школе рабочей молодёжи. Во времена детства Карпова – «ШэРээМ» – полный отстой, туда шли те, кого уж отовсюду выгнали. Но в предвоенные и военные годы, когда учился Корогодский, – действительно, школа работающей молодежи.
Трудно представить режиссёра Корогодского с его предельно ухоженными руками работающим на патронном заводе, но биография и его воспоминания сообщали, что это было.
Легкого в движениях, с жестикуляцией танцора с кастаньетами, Корогодского сложно соотнести с человеком крепкой крестьянской поступи Шукшиным. Антиподы, на первый взгляд.
А при том – в масштабах страны – земляки. Того и другого мать родила очень молодой, в пределах восемнадцати (отцу Шукшина было вообще шестнадцать). Оба росли без отцов – у Шукшина в двадцать лет отец попал под репрессии, а отчим погиб на войне. У Корогодского папа, юный, как и мама, просто убежал по своим мальчишеским делам.
Шукшин приехал поступать в институт Кинематографии в сапогах.
Корогодский в Театральный институт пришёл поступать холодной зимой сорок пятого в пимах – в Сибири не говорили валенки – пимы. Отец Валё – Степаныч – подшивал пимы дратвой, накладывая два-три слоя войлока, вырезанного из голенищ старых пимов. На экзамене, в пимах, Зиновий изображал наездника – тоже, знать, вырос с лошадкой – лошадки тогда по Сибири были везде.
Оба, с мужицким оглядом, поступили параллельно в другие вузы: один в Московский Историко-архивный, другой – Ленинградский Оптико-механический.
Заметим, что и Карпов, поступая в Театральный, сходил и в Ленинградский Горный институт, чтобы не возвращаться ни с чем. Оплошал бы – не принял бы его ЗэЯ, – была бы иная судьба!
Профессор Корогодский тоже, видно, узнал в абитуриенте Карпове парнишку из своего детства: Валё не был единственным среди поступающих, кто приехал из Сибири или даже с Алтая. Но землячество в нём дышало приметнее. На улице, в детстве, с таким было надёжно.
В одном из последних интервью седобородый Зиновий Корогодский на вопрос о корнях выразился предельно кратко и ёмко:
– Я – сибиряк.