Тит ГОРСКИЙ 
Тит ГОРСКИЙ
НО ПОКА НЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ВРЕМЯ…
ПОМНИТЕ!
А небо отливало в серебро,
И снег кружился тихо и добро,
Ложась покровом шёлкового плата
На плечи замерзающего брата.
Я помню, что-то тихо говорил,
Что с нами Бог, Архангел Михаил,
А он лишь улыбался виновато,
Из рук не выпуская автомата.
Шепнул лишь раз: «Уж празднуют давно.
И смотрят новогоднее кино.
За общую, конечно, пьют победу,
А батя утром с песнями к соседу. –
И улыбнувшись: – Это не беда.
Лишь мирно б спали наши города.
Как думаешь, он доложил комбригу?
Послали, мож, за нами мотолыгу?».
Потом вдруг как-то выдохнул легко
И посмотрел так ясно, широко.
«Красиво как! Ведь я ещё ни разу...»,
Но он не смог закончить эту фразу.
И стало очень тихо на земле.
Среди снегов, в плывущей полумгле,
Накрыв покровом шёлкового плата,
Бог отпевал российского солдата.
--------------------
*Мотолыга (МТ-ЛБ) – лёгкий многоцелевой
гусеничный транспортёр-тягач,
также используемый как грузовая или санитарная машина.
* * *
«Ведь думаешь ты только о себе!» –
Раздалось гулким выстрелом в ночи,
Но этой фонетической пальбе
Внимали неозябшие грачи
На чёрных ветках. Их не обескрылит
В тревожном колыхании свечи
Прошедшее, безудержно, навылет.
Да, милый друг, ты выбил точно в цель.
А за окном опять идут дожди,
Чтоб, окунув в весеннюю купель,
Оставить всё былое позади.
Но, впрочем, я и в самом деле болен...
Поэтому ль в надсаженной груди
Загромыхало сотней колоколен?
Ну что ж поделать? Вроде бы и рад
Не узнавать в размытости штрихов
Грядущих судеб мысленный парад
Дурных эмоций и былых грехов.
Но пишется глава такою вязью,
Что хоровод невысказанных слов
Становится живою ипостасью.
Смешно ль, когда всё считано меж строк
Тем взглядом, что так лёгок на помин,
Когда бегут, споткнувшись о порог,
Свершая впопыхах прощальный чин?
И не забыть презрительной усмешки,
Которой ты, прекрасный Серафим,
Оценивал момент постыдной спешки.
Но нам не нужно что-либо менять.
Пусть память прежних встреч живёт вовек.
И, принимая в сердце благодать,
Ты вспомнишь: «Жил на свете человек...».
Я знаю, Бог и эту лепту примет
И обратит в молитвенный разбег
Прошедшее, безудержно, навылет.
* * *
Не в вечности и даже не в веках
Запечатлеется написанное слово,
Но, как вино, проторгнув шов в мехах,
Прольётся не полотнами Рублёва,
Но обращаясь в легковесный прах.
Из тверди сердца высекать стихи,
Вдыхая в них бессмертие и смыслы,
Но, ведомо, за многие грехи
В полунощи тревожат петухи
И руки так бессмысленно повисли.
Так для чего тогда сизифов труд?
В излом, в надрыв неявственной коросты
Вгонять перо, как справедливый суд,
Коль скоро на церковные погосты
Наш хрупкий мир торжественно снесут.
Ссыпая в гроб все песни и начала
И весь хрустальный звон небесных сфер,
Чьи отражения на дне бокала
С неистовым упорством Буцефала
Искал зеленоглазый лицемер.
Ну что ж, пускай затопленным отсеком
Кренится мой корабль на волнах.
Я запишу на рваных парусах –
Похоже, получалось лишь в стихах
Мне изредка казаться человеком!
* * *
Так молчит в темноте лишь живое,
Так с полынной улыбкою рта,
Когда двое к Нему или трое
Направляют хромые уста,
Размыкаются высь и пространство –
Отголоски сгустившихся вод,
Извлекая из непостоянства
В постоянство грядущих свобод.
Уст хромых предполуночный трепет –
Дрожь коленок слепого сверчка.
Их дыханием вечности треплет
В тонком свете ночного зрачка.
И колышет вселенская сила,
Пробуждая бесплотный массив,
То, что некогда совозносила,
Что утешила, совоскресив.
Крошат камень незрячие ноты.
В сердце – скрежет ползущей горы.
Так сквозь ветхозаветность субботы
Прорастают иные дары.
И пока заповеданный Голос
Не велит срезать чистое в сноп,
Спит под сердцем пробившийся колос,
Темнотой поцелованный в лоб.
* * *
Отнеси меня в русское поле,
Как зерно к предрассветной росе,
Сохраняя в ладони, доколе
По распаханной вдоль полосе
Пробегут босоногие зори,
Благовестницы нового дня,
В час, когда в поднебесном зазоре
Проблеснёт свет живого огня.
И тогда, осенив себя крестно,
Как водилось у нас искони,
Где туманами стелет окрестно,
Осторожно меня урони.
Чтоб взошёл я, как мята и клевер,
Как ячмень и алеющий мак.
Чтоб свой взор обращая на север,
Восприняв новоявленный зрак,
Я воспел бы еловую рамень
И огней деревенских канун.
Я узнал бы, как молится камень
И вздыхает о жизни плакун.
Отнеси меня в русское поле,
Там, где клич и густая трава,
Отчего-то и в счастье, и в горе
Тихо клонится к ней голова.
Но пока не исполнилось время
И я здесь, как в сырых закромах,
Понеси со мной горькое бремя
Горьких песен на горьких губах.
* * *
Вечерний луг – под саваном тумана.
Приник ковыль к земле и, чуть дыша,
Та шепчет мне: «Откройся без обмана.
Чего ты ищешь, русская душа?
Чего томишься в тонком полумраке,
Когда вода зеркалит желтизну,
И, уподобясь раненой собаке,
Скулишь на побледневшую луну?
Что видишь ты – отеческое поле?..
Деревья – как проросшие кресты?..
Ах, ты скорбишь о неподвластной доле
И о шагах несбывшейся версты!
Ты огрубел под гнётом ожиданий,
Что, стало быть, отнюдь не мудрено,
Когда в порыве умственных скитаний
Взыскуют руки терпкое вино.
Но ободрись!.. «Покой нам только снится».
И не руби сей промысл с плеча!
Ты здесь – не завершённая страница,
А тлеющая русская свеча».
ГОРОД
Лампы фонарные гасят
Свет одиноких мерцаний.
Трогаясь и замирая,
Листьев пестрит хохлома.
Окнами иконостасят,
Просят у глаз подаяний
Чадам бетонного рая
В спальных районах дома.
Тоннами тонкой сусали
Стены покрыв в одночасье,
Лампочки жгут киловатты,
Ночь запирая на ключ.
И по крутой вертикали,
Видя немое согласье,
Жёлтые множа квадраты,
Тает серебряный луч.
Тени людей, силуэты –
Общники столпотворений –
Чают за чаем покоя,
Преображения душ.
Ищут простые ответы
Методом сопоставлений
Мысленного разнобоя,
Кутаясь в старенький плюш.
Сколько там подлинно скромных,
Обществом полузабытых,
В боли своей одиноких,
Мiром сокрытых от глаз
Мучеников, преподобных
И осужденных за быт их...
Только достойные многих
Выспренных гимнов и фраз.
Город – стоглавая церковь
С тысячей тихих приделов,
С сонмом неведомых гласов,
Силой молитв и постов –
В век финансистов и клерков,
В век цифровых новоделов,
Скорбный удел опоясав,
Вновь пишет образ Христов.
* * *
Расколотая ваза неба.
Разбросанный букет заката.
Здесь храм стоит Бориса-Глеба.
Здесь брат оплакивает брата.
Здесь ангел, взяв на караул,
Под скорбный стих шестого гласа
Смотрел, как в вечность тот шагнул,
Вставая в ряд иконостаса.
Какие честные глаза
У предстоящих нынче в храме!
И слёз живая бирюза...
И свет в парящем фимиаме...
И смотрит ласково на мать
Сыновий образ в чёрной раме.
* * *
Вот, мы оставили всё и последовали
за Тобою; что же будет нам?
Мф. 9:27
«А что же будет, что же будет нам?»,
А будет всё обыденно и просто:
Скамейка за оградой у погоста
И в отдаленье – деревенский храм.
«А что же будет, что же будет им?»,
А будет всё, как их душа хотела, –
Опустят в землю высохшее тело,
Поморщат лоб и выдохнут за сим.
«А как же стало, как же стало так,
Что эта серость северного края
Одним казалась предначатком Рая,
Иным была что беспросветный мрак?».
А стало так, а было оттого,
Что чувства пишут форму от избытка.
И для кого-то жертвенность – не пытка,
А заповеди вечной торжество.
А что же будет, что же будет нам?
СКВОЗЬ ПРОСВЕТЫ ОСЕННЕЙ ЛИСТВЫ
Сквозь просветы осенней листвы настенно бликуя,
Золотою гурьбой заиграли лучи фонаря,
Разбавляя в полуночный час забытьё и тоску. Я
С замиранием сердца смотрю на извод сентября.
Неизбежный виток пожелтевшей бытийной спирали.
Отчего ж безутешно жестокое сердце в груди?..
Зашвырнуть бы сей страждущий камень в погожие дали,
Но покойная ночь тихо светит луной: «Погоди!
Средь тревожных теней, заключённых в подобие танца,
Когда смутная грусть точит душу, как злая болезнь,
Спой на русский мотив под свирель листогона-ирландца
Не знакомую нам, но свою одинокую песнь.
Пусть прольётся она, как ручей по иссохшей лощине,
Там, где некогда тень пробавляла сон дикого льна,
Омывая росой всё томимое жаждой поныне,
Точно вестник стихий, где душа первозданно вольна».
И я тихо запел про надежду и скорую встречу.
Про широкую степь и стремнину у быстрой реки.
И о том, как однажды за всё я пред Богом отвечу.
И что, может, смолчав, Он обнимет всему вопреки.
И тогда, погодя, что-то тронулось в чёрном эфире,
Переменчивый дождь застучал по глухому стеклу.
И подумалось мне: «Хорошо, что любовь в этом мире –
Точно этот фонарь, разгоняющий вязкую мглу».
Человек, человек, сколько раз средь житейского гнёта
Ты с надеждой мечтал об иной, безмятежной, судьбе?
Но не надо иной!.. Знать бы только, что в точке излёта
Мой рассеянный свет станет бликом на чьей-то стене.